Лето в дыму

Земля и небо, всё в дыму,
На много вёрст окрест,
И стонет сердце… Почему?
Горит российский лес!
И ощущаю наяву,
Вдыхая чад гнилой,
Что часть того, чем я живу,
Становится золой
.

Плотный, стелящийся низами сизый смог за короткую летнюю ночь успевает основательно заполонить улицы города. Если утро безветренное, он лежит там до полудня, заставляя людей кашлять и в сердцах чертыхаться, а лишённых возможности членораздельно выражать свои мысли — молча терпеть нежданную напасть…

За городом дышится полегче, но и там никуда не деться от тошнотворного запаха гари. Шутка ли: вся центральная часть России охвачена лесными пожарами! Они, принявшись с самого начала засушливого лета обращать в пепел тысячи и тысячи гектаров леса, свирепствуют и по сию пору, едва утихая в одном месте — и тут же вспыхивая в другом. Жутко бродить потом по выгоревшей до синевы лесной подстилке, среди обугленных древесных стволов, сгоревших муравейников и порыжелого подлеска, особенно, когда помнишь это место цветущим, полным жизни…

О грибах в этом сезоне придётся забыть И всё же желание проведать милые сердцу места оказывается сильнее доводов разума, нудно твердящего, что в лесу сейчас делать нечего. Ну, разве что служить объектом вожделения различной кровососущей нечисти, которой засуха, как известно, не помеха…

Достаточно беглого взгляда на леса, чтобы понять, что они неимоверно страдают от хронического недостатка влаги. Какие уж тут грибы, когда даже рябинки подлеска стоят с пожухлой, уже начинающей желтеть листвой!? А ведь прошла только первая декада июля! Что же говорить о напрочь выгоревших полянах и опушках, когда даже при прохождении низинных ельников под ногами раздаётся лишь хруст и шуршание иссохших мхов? И под эти, кажущиеся до крайности безнадёжными звуки, в голову накрепко западает мысль о том, что большинство природных катаклизмов — не что иное, как печальный, но закономерный результат «разумной» деятельности человечества…

Небо затянуто мутной дымкой, и лучи солнца не жгут, но всё равно душный зной безраздельно властвует над притихшими, не смеющими шелохнуться лесными угодьями. Широкая и прямая лесная просека, обычно зарастающая густыми травами, нынче заметно полысела: от засухи досталось всем! И лишь выстроившиеся по обочине ели чувствуют себя более-менее комфортно. Привыкшие к спартанским условиям существования, эти чащобные аскеты предоставляют шанс уцелеть иным, менее выносливым растениям, дав тем приют под своими тенистыми шатрами.

Под еловой лапой, среди редких кустиков отцветшей лапчатки-калгана, глаз подмечает что-то необычное. При ближайшем рассмотрении это оказывается вполне нормально оперившимся слётком сойки. Птенец не предпринимает никаких попыток удрать от любопытного пришельца, что не преминули бы сделать большинство из его собратьев по перу. Более того: он милостиво позволяет погладить себя лёгким движением человеческого пальца, щуря при этом голубые глазёнки и смешно клоня голову набок. Но почему так тихо вокруг? В подобных случаях и менее сварливые родители, чем сойки, поднимают неимоверный гвалт: их чаду угрожает приставучий чужак! Но взрослые сойки улетели, видимо, на добычу. Ведь не ходи к гадалке: где-нибудь неподалёку, сокрытые травами и ветвями, сидят ещё несколько подобных куцых недорослей, ожидающих, пока заботливые родители не принесут им лакомый кусочек. Эх, фотоаппарат бы сейчас! Но камеры у меня нет, и слёток, безвозвратно потерявший шанс стать фотозвездой, остаётся позади…

Открытые поляны сейчас не узнать: густая травянистая растительность погибла. Редкие пучки её, торчащие среди обезвоженной, сухой как порох почвы, делают эти места похожими на уголки какой-то южной полупустыни. Целые табуны кузнечиков и кобылок разнообразных размеров и расцветок прыскают из-под ног в разные стороны, перескакивая сходу через многочисленные бугорки кротовых отвалов. Зной, царящий на поверхности, наверняка не помеха для этих неутомимых землекопов, почти не появляющихся на свет божий из своих тёмных тоннелей. Много раз наблюдая, как кроты выкидывают землю из прорытых ходов, я, тем не менее, ни разу не видел живого крота на поверхности. Лишь бездыханные трупики зверьков, лежащие на утреннем асфальте, давали наглядное представление об их внешнем облике.

Отчего погибали кроты? Может, вылезшие ночью на поверхность и не проявившие должной прыти, они бывали задушены домашними кошками, частенько промышляющими вдоль дорог? Может, агрессивные и неуживчивые зверьки пали жертвой междоусобиц, поверженные более сильным соперником? А может, просто попав на асфальт и заблудившись на нём, они погибали от голода, ибо крот, как я вычитал у Брема, не может обходиться без пищи более нескольких часов сряду? На дорогах и без того гибнет множество живых тварей: ведь эгоистическая людская цивилизация, создавая удобства (или что-то ими кажущееся) для себя, причиняет этим самым массу неудобств другим созданиям, что не менее людей имеют право на эту землю…

Я пересекаю знойные, припахивающие дымной гарью леса и, сопровождаемый гудящим роем слепней и златоглазок, оказываюсь на покатом поле позади Долгуши. Полевая дорога, режущая посевы овса, вернее, их жалкие остатки, сомлевшие от безжалостной засухи, покрыта толстым слоем белесой пыли, и узкие колёса безнадёжно тонут в ней. К счастью, поле не так уж и широко. Через пять минут я, дотянув до деревенских задов и решив напоследок прогуляться пешком, иду меж избами Долгуши. А они, разомлевшие в июльском пекле, подслеповато щурятся тёмными провалами своих окон на нежданного гостя. Пёстрые курицы-несушки деловито копаются близ серебристых от времени дворов. В подёрнутой оранжевым налётом листве черёмух затеяли потасовку вездесущие воробьи. Мирная, размеренная, столь непохожая на вечную городскую суету жизнь…

Что-то очаровательное, трогательное, необъяснимо-притягательное есть в богом забытых деревушках российской глубинки! Старые, покосившиеся избы, завалившиеся, обветшалые заборы и прясла, говорящие, казалось бы, о вопиющей российской нищете, тем не менее, удивительным образом вписываются в окружающий пейзаж. Так, как никогда не вписались бы туда иные суперсовременные постройки со всеми строительными «наворотами».

Парадокс? Или это только плод больного, склонного к фантазиям воображения? А может, она действительно существует, та великая и незримая сила, отблески которой суждено видеть лишь немногим? Та, что скрываясь до поры до времени под убогой личиной обречённости и покинутости, вознесёт, очнувшись от векового сна, мою многострадальную Родину на гребень славы и величия? Не мирских, не суетных, а когда истинным приоритетом для детей её станет краса внутри — единственное богатство, что сможем мы захватить с собою в мир иной, когда придёт наш черёд! И от подобных мыслей даже переброшенный через речонку Голубиху мостик в три растрескавшиеся плахи кажется мне сейчас исполненным мистической силы связующим звеном между прошлым и будущим…

Выбравшись, наконец, к автобусной остановке, я, попутно отгоняя обнаглевших слепней, долго привожу в порядок изрядно запылившуюся одежду и обувь. Мимо, по пышущей зноем дорожной полосе, завывая перегретыми двигателями, проносятся автомобили. Несколько изящных горлиц пролетают надо мной куда-то туда, к заморённому сушью овсяному полю. Из поблекшей, посеревшей листвы берёзовой лесополосы пару раз раздаётся мелодичный, флейтовый зов иволги. Раздаётся — и затихает, растворяясь в раскалённом, пропитанном запахом гари воздухе.

А где-то, совершенно беззащитные перед нагрянувшей бедой, горят леса, что давно стали для меня неотъемлемой частью моей жизни.

Июль 2002 года — март 2003 года