Голубые луга

Пожары кущ и пепельность лугов,
Благоговенье розовых восходов,
И тени, тени дальних берегов,
Что отразились в синеватых водах.
Сюда приду с рассветом — и не зря:
Заулыбавшись трепетно и свято,
Я в диких розах, в сердце сентября,
Сожму в ладони капельку заката.

Ранний сентябрь. Бурые, поблекшие, редкие после испепеляющей засухи лета травы лугов. Густые сумрачные гривы, где сурово и величаво, словно сошедшиеся на требу волхвы, стоят вперемешку липы, дубы и вязы. Тихие воды сонной рассветной Волги. И над всем этим — нежно-голубые, уже начинающие розоветь на востоке туманы. Запах гари, непременный атрибут нынешнего лета, до сих пор витает в воздухе, неподвижно замершем над просыпающейся землёй.

Вязкий песчаный просёлок, плавно извиваясь, уходит в глубины голубых от туманной поволоки Петринских лугов. Волжский берег сокрыт жемчужно-серой вуалью. Редкие дубы и вязы с густым подлеском из черёмухи, шиповника и калины обрамлены поблекшими султанами папоротников. А среди величия растительного мира — остатки старых и новых кострищ, поломанные кусты и сучья, вытоптанная и загаженная трава…

Восток продолжает наливаться алым, а дорога — тянуться вдоль обрывистого откоса. Туманная дымка над водой редеет, и уже можно наблюдать отлогий песчаный берег в редких кочках осок, косы и отмели, выдающиеся из сонной воды, голенастых цапель, застывших на водной глади подобно языческим тотемам. Правда, при виде велосипедиста эти изваяния вдруг оживают и, расправив широченные крылья, бороздя длинными ногами спокойные заводи, грузно взлетают, удаляясь на безопасное, с их точки зрения, расстояние. Вездесущие чайки начинают утреннюю суету, и крики их, издаваемые вразнобой, отчасти напоминают кошачьи вопли. Дюжий одинокий ворон хрипло подаёт голос с покосившегося, уже никому не нужного судоходного створа, своей облупившейся чёрно-белой раскраской напоминающего старую, одряхлевшую зебру.

Дубы попадаются уже целыми группами. Матёрые толстые стволы, разлапистые корявые сучья, густые раскидистые кроны — священное, древнее, мудрое дерево, царь и воевода здешнего растительного мира. Кроны дубов ещё зелены: ни прядки почтенной желтизны нет в их пышных шевелюрах. А вот разбавляющие дубняки липы уже изрядно тронуты золотистой осенней сединой. Издали раскраска деревьев более всего напоминает камуфляж — немыслимое сочетание жёлтых и зелёных пятен на куполообразных кронах.

Подлесок заполонён разлапистыми кустами лещины. Правда, сей год не очень-то благоприятен для её плодоношения. Редко увидишь на верхушках прутьев выглядывающие из резных юбочек жёлто-бронзовые орешки.

Сгорела вместе с травами, её укрывающими, иссохла на корню, так и не начав плодоносить, душистая луговая клубника; не уродилась и дикая смородина, разросшаяся кое-где по закраинам грив. А вот другой местный абориген, шиповник, сумел-таки завязать и развить свои плоды. Правда, здесь он мелковат: или выродился, или засуха повлияла. Но зато как красивы пурпурные и багряные наряды молодых осин, выстроившихся вдоль обочины, сколь радуют взор сплошь занявшиеся ало-розовым пламенем кусты бересклета! Будто кудесник какой разжёг своим чародейством эти костры под сводами несокрушимых дубовых твердынь. Как здорово, что существуют компактные фотокамеры с качественной цветной плёнкой! Можно увековечить это волшебство, и долгими зимними вечерами, когда ничто уже не радует глаз, медленно листать страницы фотоальбома, любуясь пойманными на глянцевую бумагу дивными мгновениями…

Дорога, пыльная ухабистая дорога бежит по откосу вдоль поблекших луговин, голубой туман над которыми рассеивается с каждой минутой. Дымка над Волгой тоже редеет. Видны, хотя и расплывчато, неясные очертания далёкого противоположного берега. А слева — опять картина неописуемой красоты, вышедшая из-под кисти великой мастерицы пейзажей — Золотой Осени. Оторочившие по краю дубняк юные клёны, ровно светские щёголи, вырядились в яркие, завораживающие глаз одеяния — от соломенно-жёлтого до багрово-красного…

Одни луговины сменяют другие, липовые гривы чередуются с дубравами. Впереди, на горизонте, смутно маячит далёкий силуэт николо-погостинской колокольни. Отсюда она кажется небольшой, игрушечной. А вот природные колокольни, тополя, гордо высящиеся на берегу, поражают своими исполинскими размерами. В обхвате толстенных стволов, в высоте поднебесного роста с ними не тягаться даже дубам. Несколько братьев-великанов встали на обширной поляне, а один, поражённый огневой стрелой громовержца Перуна, лежит среди сплетений побурелых пижм и луговой ромашки — огромный почерневший остов, расколотый надвое страшным ударом. Очеловечивать, наделять людскими качествами растительный мир — моя слабость. Поэтому, пока я следую мимо останков погибшего богатыря, в голове исподволь, сами собой, начинают звучать строчки стиха:

…Но шелестят поляны, твердит листва дубрав,
Что ныне, бездыханный, лежит он в гуще трав.
Не отступив от правил, приняв последний бой,
Он тело здесь оставил, а песни — взял с собой…

Делянки шиповника начинаются сразу же за заставой несущих вековой дозор растительных витязей. Длани вязов и черёмух, перевитые местами диким хмелем, простираются в благословении над густыми зарослями диких роз. А те стоят, словно с ног до головы обрызганы бликами рдяного волжского заката: таков урожай унизавших ветви пурпурных ягод.

Две женщины средних лет ходят по куртинам с пластмассовыми вёдрами, собирая прощальный дар осенних лугов. Ведь плоды шиповника — мощный аккумулятор жизненной силы, солнечного света и блага породившей их земли. Горячий настой сушёных ягод, подслащённый мёдом, — что может лучше согреть человека, пришедшего с зимних улиц, полных злобного завывания вьюг и лютого треска мороза? Наверное, только сердечное слово…

Я всецело отдаюсь процессу сбора, и новая округлая корзинка постепенно наполняется, хотя и не столь быстро, как хотелось бы. Шиповник — что твой ёж, так что торопливостью тут не взять. Более того: как ни берегись, всё равно что-нибудь окажется оцарапанным, а обломившиеся кончики шипов, засевшие в пальцах, будут беспокоить минимум неделю. И всё же… Сколь приятно пригибать к себе колючие, с виду неприветливые ветви, и основательно, одну за другой, обирать с них ягоды, напоминающие застывшие капельки алой крови!

Я собираю шиповник, а светило поднимается всё выше и выше. Туманная дымка исчезает, безвозвратно растворяется в бледно-лазурном небе. Луга перестают быть голубыми. Сейчас они, скорее всего, золотистые от залитой ласковым солнышком выгоревшей травы. С покрывшейся мелкой рябью Волги прилетают порывы лёгкого и тёплого ветерка, отгоняя невесть откуда взявшихся назойливых мушек, что нудно жужжа, вьются около лица. Стайки щеглов, промышляющие по лугам, весело пересвистываются в зарослях репейника. Постепенно затихают, удаляясь, голоса женщин, возвращающихся по пыльной дороге. Вёдра в их натруженных руках полны по самые края.

А осень, щедрая золотая осень, безраздельно властвует над лежащей в тихой задумчивости природой Городецкого края…

Сентябрь 2002 года — январь 2003года