Пока леса раздеты

Голые берёзки,
Голые осинки.
Снежные наплёски
На нагой тропинке.
Изменив обличье,
Оплывает льдинка,
Да звенит синичья
Песня-серебринка.

Леса пока раздеты. То есть не так, чтобы совсем. Хвойники и не думали расставаться с тёмными монашескими ризами, но лиственные деревья и кустарники как-то особо, по-весеннему, сквозят своей наготой. Белое зимнее покрывало, до сей поры отлично маскирующее и оттеняющее её, волею солнца и тёплых воздушных токов оказалось порванным на тысячи тысяч лоскутков весьма несвежего вида, там и сям разбросанных меж стволами. На открытых местах снег сошёл полностью, лишь на дне глубоких придорожных кюветов нет-нет, да и мелькнёт грязно-белый островок, на глазах оплывающий, уходящий в почву прохладной талой водой…

Да, леса ещё раздеты, но растения уже очнулись от долгой зимней спячки. Одного опытного взгляда достаточно, чтобы увидеть и почувствовать это. Стали ярче, обрели каштановый глянец верхушки березняков — явный признак того, что в стройных белых стволах наконец-то забурлил хмельной весенний сок. Заблестели, залоснились покрытые вишнёвой корой прутья краснотала; непокорные вихры его уже разукрашены жемчужно-серыми бархотками. Да и все ивовые растения, вкупе с зеленоногими осинами, усыпаны цветущими пухлявыми почками, словно на ветвях каким-то чудом внезапно выросли тысячи миниатюрных заячьих хвостиков. Ольхи выпустили толстые, похожие на гусениц серёжки: неделя-другая — и запылят золотистой пыльцой!

Травяное царство тоже не проспало весеннюю побудку. Кое-где, среди свалявшихся бурых колтунов прошлогодней травы, уже проблёскивают изумрудные искорки свежих ростков. Звёздочки мать-и-мачехи россыпью золотых монет брошены прямо на обочину асфальта, и кружащиеся над ними бабочки-лимонницы тоже кажутся цветами, невесть как порхающими в стылом ещё воздухе.

Залитые солнцем тёмные, напитанные влагой поля. Светлое, сухое полотно дороги. Голубая высь со спешащими по ней птичьими стаями. Отходящая, отогревающаяся после зимнего озноба лесная чаща. Весна!

Нарушая идиллию, изрыгая удушливый чад, красно-чёрной махиной мимо проносится гружёный КамАЗ. Но не успевает ещё рёв его двигателя смолкнуть за дальними поворотами, как из высокоствольного сосняка, в пику чуждым Извечной Гармонии звукам, рассыпаются по округе коленца первых зябликов. Прилетели, значит…

А вот и совершенно иное: короткая, журчащая трель, льющаяся с верхотур березняка. То самцы зеленушек, разодевшись в жёлто-зелёные брачные наряды, поют гимн весне и любви. Эти и не думали улетать на юга, прокочевали зиму по пустырям да обочинам дорог, появляясь и в городе: там их можно было наблюдать кормящимися на ягодных кустарниках и зарослях репейника по оврагам. Другие зимовщики, овсянки, тоже заметно прибавившие солнышка в своём оперении, суетятся в придорожных кустах, распевая нехитрые мелодии. А из поднебесья им вторят громкие вопли (на сей раз — отнюдь не музыкальные!) кружащихся над полями чаек.

Несколько оцепенелых, ещё полусонных лягушек пытаются преодолеть асфальтовую полосу, стремясь к небольшому болотцу — месту, где они когда-то вылупились из икринок. Движения амфибий замедленны — и это играет для некоторых из них роковую роль. Там и сям уже виднеется немало трупиков, размазанных по дорожному покрытию. Колёса пролетающих машин превращают для них этот участок автомагистрали в дорогу смерти.

И опять — торжество жизни: гвалт дальних грачей, отблески солнца в голубых лужицах талой воды среди полей, первые полёты шмелей над луговинами в рыжих кучках кротовых отвалов. Живи и радуйся: весна пришла вкоренную!

На склонах приузольской долины почти что жарко. Копающаяся средь полегших трав компания рябинников с недовольным кудахтаньем поднимается на крыло и перелетает от греха подальше. Что они там делали? Ясно, как божий день: лакомились свежатиной после зимней рябиновой диеты! Множество разной мелкой живности снуёт уже под пологом сухой прошлогодней травы. Иные выбираются оттуда, греются на солнце, расправляют отвыкшие крылья, устремляются в полёт. Бабочка-крапивница пытается присесть на красный велосипедный светоотражатель, не иначе, как приняв его за цветок! Но гладкая пластмасса и не думает сочиться нектаром, и она, разочарованная, неровным порхающим полётом следует далее…

Вода в Узоле поднялась, но большого разлива не предвидится. Нынче уровень выше обычного на какой-то метр, и всё же половодье делает своё дело! Заметно усилившимся течением откуда-то с верховьев притащило несколько еловых выворотней. Один из них застрял неподалёку, зацепившись облезлой кроной за кусты прибрежного тальника. По перепутанным корням его, словно матросы по судовым трапам, снуют белые трясогузки: бойкие, вечно подёргивающие длинными хвостиками птахи ищут там зимовавших насекомых.

— Бу-бух!

Потревоженные тяжёлым всплеском, трясогузки, испуганно попискивая, скрываются в близлежащих зарослях. Это, не удержавшись на висящих в воздухе корнях старой ели, стоящей на самой кромке подмытого течением берега, в воду срывается целый пласт почвы. Рождённая падением волна уходит к стремнине — и там гаснет, поглощённая бурными струями.

При ближайшем рассмотрении весь край обрыва на речном колене оказывается испещрён трещинами. Ходи — да оглядывайся, не то живо окажешься в мутной коричневой водице, коя сейчас куда как холодна!

Свежий ветерок пролетает речной долиной, рождая лёгкую рябь на поверхности Узолы. Гонимые им сухие прошлогодние листья лёгкой стайкой несутся по берегу, планируют в воду, уплывают вдаль. Густые шатры елей едва слышно вздыхают. Стволы их, в потёках застывшей живицы, пахнут далёкой весной — весной моего детства. И запах этот, до боли родной и знакомый, будит в сердце трепетные воспоминания. Я отрешённо смотрю на нагую пока берёзовую ветвь. Смотрю, как смотрел когда-то, не помню сколько лет (или веков?) назад, и вдруг замечаю, что глянцевито-коричневую поверхность покрывающих её почек уже прорезали узкие зелёные чёрточки. И внезапно, чуть не задохнувшись от снизошедшего на меня откровения, наяву осознаю вечную, как мир, истину: смерти нет, есть вечное обновление!

Апрель 2003 года