Чертог Берендея

Замри на опушке, постой, посмотри:
Чертог Берендея — во власти зари!
В жемчужности росных испарин трава,
И стражами вставшие вкруг дерева,
В их кронах повисший обмылок луны,
И птах перекличка, будящая сны,
Что дремлют бесплотно под зыбкой фатой,
И робкий хруст ветки под чьей-то пятой…

Плотные шеренги ржи в одинаковой серебристой униформе стоят здесь ряд за рядом, уходя к облачённому в шафран горизонту. Светлая песчаная дорога затейливо петляет по полевому приволью. Колёса мягко бегут по ней, оставляя за собой нечёткие отпечатки протекторов.

За одним из поворотов, прямо посередь колеи, примостился крошечный комочек серовато-бурого меха. Мышь-полёвка, вовсю работая резцами, увлечённо жуёт что-то, не обращая никакого внимания на едва не наехавшее на неё колесо. Даже опустившаяся наземь человеческая стопа, обутая в литой резиновый сапог, не отвлекает грызуна от более насущных, по его мнению, дел. И только когда поднятая с земли веточка легко теребит его по спине, зверёк, оставив своё занятие, юрко скрывается средь густо столпившихся стеблей. Да, дружок, скажи спасибо, что в эти минуты небо над полями не патрулируют запропастившиеся куда-то канюки!

Где-то там, за макушками тёмных деревенских изб, дали приобретают огнистый оттенок. Ещё немного — и самый край светила показывается над горизонтом. Золотое марево растёт, пухнет, колеблется, и, словно прорвав невидимую плотину, устремляется вперёд. Над нивами, по покрывающим их парным туманным одеялам, навстречу велосипеду катится неудержимый, нестерпимо сверкающий огненный поток. Вот оно, зрелище, достойное богов! Поля золотого огня…

К сожалению, длится это недолго. Лишь только солнце приподнимается над горизонтом, волшебный эффект пропадает, и посевы ржи вновь принимают свой обычный облик. Разве что серебристость их приобретает едва уловимый бронзовый оттенок. А вот на западе, над покинутым Городцом, небо, доселе ясное и чистое, уже заволакивается подозрительной дымчатой поволокой. Правда, паниковать ещё рано: авось, и пронесёт ненастье стороной! А сказочный чертог Берендея, позднеиюньский лес, вот он, рукой подать, уже всего несколько оборотов педалей…

Белоствольные берёзовые терема. Непримятая ещё трава, ненаторенные ещё стёжки. Пляска, чехарда света и тени по пограничью опушек. Поредевшие, но не изгнанные до конца сумерки еловых глубин. Запахи прели и свежей листвы, цветущего разнотравья и росных испарений смешиваются в один причудливый, пряный коктейль, будоражащий недра сознания лучше самого выдержанного вина. И всё это приправлено звучным пока ещё пересвистом птичьей мелкоты…

Подберёзовик нынче пошёл рано, аж с конца мая. На опушках и обочинах, по полям и пажитям, там, где росли хотя бы несколько берёз, из-под земли за одну ночь выскакивали целые ватаги бравых коричневоголовых крепышей. И всё чаще можно было наблюдать, как стар и млад, экипировавшись лукошками и вёдрами, бродят под хранительной берёзовой сенью, выуживая из трав имевших неосторожность попасться им на глаза детей тени. Ко второй декаде июня грибные гурты стали потихоньку откочёвывать с опушек в лесные глубины, и там, в заповедных уголках, продолжали плодиться и размножаться, к вящей радости многочисленного племени любителей тихой охоты…

Голубоватое небо, между тем, приобретает тревожный серо-розовый оттенок. Мне хорошо известно, что это означает. Не миновать, видно, утреннего душа заспанным лесным угодьям!..

Дождь, как и ожидалось, оказался кратковременным. И пока я выписывал кренделя по лесным тропам, он успел начаться и закончиться, смочив верхушки крон и траву на открытых местах, попутно испещрив рябью светлые колеи полевых дорог. Солнце опять играет, поднимаясь всё выше и выше над лесами. А те, умытые и освежённые, сияют в его лучах мириадами искр осевшей на листве бриллиантовой влаги. Бесчисленные тронные залы и ризницы дворца Берендеева, волшебные лесные палаты, убранные малиновым атласом гвоздик и лиловым шёлком колокольчиков, звездчатым бархатом мхов и золотой насечкой лютиков и бессмертников по изумруду полян становятся ещё прекраснее, ещё величественнее.

Изящество, великолепие и, вместе с тем, изумительная простота. Таков Господь, таково и Его Творение. Часто ли замечаем мы это? Почему отдаём предпочтение не очень-то совершенным творениям земных умельцев, являющихся, в лучшем случае, лишь неуклюжими попытками скопировать шедевры Великого Искусника?! И я в сотый, в тысячный раз поражаюсь надменной спеси, охватившей ныне человечество: я сделаю лучше Бога! Какую же цену придётся заплатить нам, когда последняя капля переполнит чашу?

Старая, обильно поросшая люпином дорога выводит на грибные угодья. За пару предыдущих дней здесь, в берёзовом молодняке, опять появилась на свет целая прорва разнокалиберных челышей, так и просящихся в скрипучую таловку! И собирать их тут — одно удовольствие: знай, ходи вкруговую возле затащенного в самую гущу велосипеда, да набивай котомки толстокоренными красавцами, шляпки которых так похожи на румяные городецкие пряники!

А ведь каких-то три десятка лет назад здешние деревца едва-едва доставали мне до колена, и их кудрявые макушки не мешали наблюдать фанатиков с плетёнками, рыщущих среди стволов смежного белолесья. Рядом, над кущами бывшего сто седьмого квартала, возвышалась собранная из брёвен пожарная каланча, бесследно сгинувшая ныне вместе со многими глухими деревушками и заимками. Проходя с отцом у подножья её, царящей над всей округой, я чувствовал себя ничтожно малым созданием, никогда не способным подняться в столь недосягаемые выси…

Почему призраки далёких, давно канувших в небытие дней так будоражат душу, заставляют сладко сжиматься сердце? Почему люди, делившие со мною кусок хлеба на лесной поляне, стали близки так, как никогда не будет близок человек, чуждый трепетного общения с природой? Что за сила толкает меня изливать мысли на чистые бумажные листы, рискуя быть непонятым и осмеянным иными? Врождённая тяга к идеальному и непорочному, благие чары Берендеева чертога? Иногда мне кажется, что это именно так! И не спешите обвинять в язычестве, ревнители «истинной» веры! Худшее из язычеств — не увидеть ближних в бесчисленных живых существах, являющихся нашими меньшими братьями. И воистину величайший лжец и лицемер тот, кто смотрит на природу сквозь прицел ружья — и при этом во всеуслышанье объявляет себя её «любителем»…

С лёгким, счастливым сердцем покидаю я гостеприимные лесные покои, хотя погода, столь благолепная с утра, начинает заметно портиться. Кудрявые барашки облаков, проплывающие над макушками сосняка, темнеют, сбиваются в стада, затягивая небеса скучной серой пеленой. И когда я, попирая нетронутые травы, вырываюсь на просторы засеянного клеверами поля, начинает накрапывать нудный, моросящий дождь…

Мокрая, лоснящаяся спина асфальта. Изредка проносящиеся по ней, окутанные ореолом мельчайшей водяной пыли автомобили. Лужи в углублениях на дорожном полотне, с плавающей по их поверхности белой, взбитой колёсами пеной. А дождь всё продолжает сеять, то утихая ненадолго, то припуская чаще и чаще, и кажется, что не будет ему конца…

В конце пологого подъёма я останавливаюсь, чтобы оттуда кинуть прощальный взгляд на далёкие лесные горизонты. Провода высоковольтки, провисшие над дорогой, стрекочут, словно целый луг влюблённых кузнечиков. А покинутый Берендеев чертог за мутной обложной пеленой кажется сейчас лишь хмурой тёмной полоской, сиротливо нахохлившейся, прижавшейся к промокшей земле. Как он там без меня?

А дождь всё идёт и идёт, и бойкие ручейки, рождённые им, наперегонки сбегают вниз, в узольскую долину, включаясь в свой извечный круговорот.

Июнь 2003 года — октябрь 2003 года