Один грибной день

Утро. Шумная посадка:
Гам, корзины, толчея.
Травы, пахнущие сладко.
Солнца алая струя.
Позамшелые дороги.
Небо цвета глазок льна.
Понатруженные ноги,
Да занывшая спина,
И к любви высокой стёжка,
Что куда милей иных…
Впечатлений два лукошка,
И одно — даров лесных.

Спокойное августовское утро. Городецкая автостанция густо усеяна народом. Корзины всевозможных форм и размеров, ещё пустые, ждущие дивных трофеев, скучают у ног владельцев, покорно дремлют на локтях, лихо закинуты за спину. У всех на устах только одна новость: пошёл белый гриб.

Сколь удивительна и чарующа атмосфера ожидания! Как сладко щемит сердце в предвкушении того, что скоро ты полностью отдашься во власть своего излюбленного занятия! Сколько интересного можно наблюдать прямо здесь, на пыльной автостанции маленького захолустного городка!

Вот беспомощно озираются, сбившись в стайку, несколько женщин. Сразу видно: новички, грибных делянок не знают, вот и ищут, к кому бы пристать, жадно ловят каждое слово, доносящееся от соседей. А те — асы тихой охоты. Несколько матёрых мужиков и юркий старик в кепке встали в кружок и, попыхивая «Примой», так и сыплют названиями деревень, близ которых на них свалилось нежданное грибное счастье.

— Ей-богу — гудит сиплым басом детина, похожий на средних размеров медведя, — три сотни боровых, как одна копеечка! В корзину все не влезли — рюкзак из рубахи сделал!

Асы одобрительно гогочут, глаза неискушённых слушательниц округляются от изумления: вот это да!

Немного поодаль целая ватага бабок вспоминает события «столетней» давности.

— Ой, бабы, — вещает, обращаясь к товаркам, одна из них — помните, в сорок первом, аккурат перед войной, гриб тоже шёл, хоть косой коси! Не к добру нонешнее изобилие!

Старушечий куток всполошено кудахчет: в отличие от многих, бабки хорошо знают, что такое война!

На посадочный пятачок выруливает наш автобус. Желающие искать удачи в иных краях подаются в стороны, «свои» охватывают его полукольцом. Рядом со мной — друг детства и бессменный напарник по грибным походам Александр Кропанов, впрочем, так и оставшийся просто Шурой. Штурм автобуса — его излюбленное занятие. Вот и сейчас его корзина выставлена вперёд наподобие щита, и он явно настроен на воинственный лад.

Шипение пневматики, жалобный треск корзин и сопение их владельцев… Сейчас я понимаю, что лезть напролом было чистейшим варварством, но тогда это казалось частью ритуала, увертюрой великого действа, что зовётся тихой охотой…

Толпа подхватывает нас и неотвратимо, подобно бурному потоку, влечёт прямо к открытой дверце. Но недалеко от цели я неожиданно попадаю в боковую стремнину — и мгновенно оказываюсь исторгнут к самому хвосту автобуса. Шура благополучно исчезает в недрах салона. Не думая сдаваться, отчаянно предпринимаю вторую попытку — и встаю одной ногой на нижнюю ступеньку переполненного автобуса. Титаническими усилиями заставляю чью-то широкую спину податься на дюйм вперёд, подтягиваю тело, одновременно выдёргивая из толпы застрявшую там корзину. Я сел!!!

Не попавшие граждане, с отчаяньем на лицах, довольно бесцеремонно толкая меня в бок, требуют пройти вперёд. Но куда там!

— Освободите двери, мать-перемать, а то никуда не поедем!!! — зычный бас водителя перекрывает возмущённый гвалт толпы снаружи.

Изворачиваюсь в какой-то немыслимой позе, чтобы створки смогли закрыться, и с облегчением опираюсь на них спиной: теперь можно и оглядеться. Оказывается, боевое счастье вновь не изменило моему другу: Шура восседает через пару рядов. У него, кроме родной плетёнки, ещё пара, причём последняя — чуть ли не на голове. Но это не главное, конечно, не главное! Пахнет талом, потом и пылью. Мягко покачиваясь, автобус трогается с места, набирает скорость. Мы едем!

Мимо проплывают печальные тополя городского кладбища, затянутые прозрачной паутиной тумана поля, полусонные хвойные стены Авдеевского леса. Недовольно заурчав, автобус переваливает через узольский мост, оставляя позади реку со спокойной зеленоватой водой. Пассажиры сосредоточенно молчат, слышны лишь недовольные реплики продирающегося сквозь толпу кондуктора.

Первые грибники сходят в Смольках. Их немного, и в салоне по-прежнему тесно. Зато здесь делает посадку дородная дама с множеством авосек и баулов, до отказа набитых разнообразной снедью. Поскольку нам приходится делить одну ступеньку, своё раздражение мадам изливает именно на меня:

— Насело вас тут, корзиночников, а нормальным людям как до Линды ехать?!

Молчу, не желая вступать в перепалку с каверзной тёткой. Но некоторые грибники считают долгом вступиться за честь гильдии.

— Милая моя! — говорит старик, тот самый, из «асов», — план, почитай, только на нас и делают. Вот кончится гриб, — будут порожняком гонять, бензин — и тот не окупится! А нам всё равно скоро на выход, так что поедешь до своей Линды барыней!

Окружающие одобрительно поддерживают деда; дама, брезгливо поджав губы, затихает…

Натужно застонав, автобус осиливает кипревский подъём и останавливается: здесь выбрасывается основной десант грибников. Большая часть его пойдёт обратно к Смолькам. Другая же, наиболее опытная, отправится вглубь лесов по насыпи, именуемой «узкоколейкой». Когда-то там действительно была железнодорожная ветка, но полотно давно уже сняли. Именно туда, к чёрту на кулички, на приволье заветных делянок и спешат наиболее отчаянные почитатели груздей и боровиков. Из окон хорошо видно, как вытягиваются они цепочкой по дороге, ведущей вдоль ферм к синеющему вдалеке лесу, над которым уже золотится, играет лучами корона восхода. Удачи, друзья!

Порядком опустевший автобус сходу проскакивает притулившуюся близ речонки Голубихи Долгушу. Зигзагообразный поворот — и вот он, мерный километр до деревеньки с весёлым названием Погуляйки! «Здешние» встают с мест, поправляя амуницию, выстраиваются в проходе.

Приехали! Вылезаем из пыльной духоты, жадно вдыхая пряную утреннюю свежесть. Господи, как хорошо! Автобус, попыхивая сизым дымком, бодро укатывает вдаль, унося немногих оставшихся грибников к границе Городецкого и Борского районов. Делая широкую дугу, они пойдут на запад, и не исключено, что с кем-нибудь из них мы встретимся в самом сердце заповедных боров.

Из полутора десятков высадившихся, трое сразу же сворачивают на тропинку, ведущую через тихие Погуляйки к недалёкому лесу, вершины которого уже позолотили лучи восходящего светила. Он невелик, и мы в него почти никогда не ходим. Правда, постоянные посетители иной раз выносят оттуда корзины, доверху забитые красноголовиком и груздём. И всё-таки за белым грибом лучше подаваться в «большой» лес, да и романтический склад характера тянет в дальние места. Скорее на просёлок, режущий начавшее отливать желтизной поле, за которым виднеются полуразрушенные стены скородумского собора!

Мы сразу же вырываемся вперёд. Мы — это я, Шура и костистый старик дядя Саня, более известный в среде городецких грибников под кличкой «Лось». Прозвище это он получил за свои длинные ноги, широченные шаги и неутомимость в ходьбе. Для него, ходящего всегда в одиночку и не терпящего никаких напарников, ничего не стоит пробежать десяток-другой вёрст окрестными лесами — и выйти к асфальту, таща наперевес корзину, полную отборного гриба. Дядя Саня отлично знает: мы ему не конкуренты. Как только наша компания лихим галопом пронесётся мимо покосившихся избушек деревеньки Душенькино, пути разойдутся — и всяк отправится на свои места. Но Лось бежит оттого, что просто не умеет ходить тихо, а мы — оттого, что молоды, полны сил и азарта, и ещё от озорного желания подразнить остальных, растянувшихся сзади по полю и изо всех сил поспешающих за нами. Три пары ног в разноцветных сапогах так и мелькают, сшибая с полусонных трав капли росы, радужно вспыхивающие в лучах появившегося над горизонтом солнца. Голубые леса на горизонте чуть потянуты золотисто-палевой дымкой. Там, во влажной утренней тиши, с нетерпением ждут нашего прихода толстокоренные лесные красавцы. Подождите ещё немного, мы уже идём!

На опушке леса встаём и оборачиваемся. Голова Лося в тёмном картузе несколько раз мелькает у самой границы дальнего березняка и скрывается из виду. Старик пошёл по линии — так называют просеку, сделанную под высоковольтные мачты. А мы ставим корзины на бровку, надеваем спортивные колпачки, поднимаем воротники. Хотя поголовье комаров пошло на убыль, вовсю свирепствует строка. Эти бестии не в пример хитрее толстых слепней и норовят тяпнуть жертву тишком, без предварительных облётов и угрожающего гудения. Вот и сейчас, несмотря на раннюю пору, несколько докучливых тварей уже бесшумно вьются рядом, примеряясь к открытым участкам кожи.

На дороге, выходящей из Душенькина, появляется отставшая ватага. При виде её толкаю приятеля в бок:

— Глянь: бегут по нашему следу, как борзые за зайцем!

Шура понимающе скалится, подмигивает:

— Куда им, бедолагам! Ноги коротки!

Мы отлично знаем, что бегать за нами зареклись и самые ярые — себе дороже, хотя трофеи, демонстрируемые на остановке, неизменно вызывают завистливый шепоток. Но ждать, когда толпа настигнет нас, явно нет резона…

С обеих сторон теснится старый ельник, слегка перемежёванный осинами. Хотя солнце взошло, обочины ещё пребывают во власти сумрачной тени, и небольшие грибки-однодневки, мастера играть в прятки, упорно не хотят представать нашему взору. Но вот товарищ склоняется над небольшой моховой кочкой — и я слышу его одобрительное ворчание.

— Первый гриб — мой! — торжественно заявляет он, поднимая над головой сросшихся близняшек-подосиновиков.

Почин положен! Мы начинаем более тщательно вглядываться в сивые травы, покрывающие обочины, и через десяток минут на дне корзин появляется по дюжине отборных, толстоногих красноголовиков.

Стены ельника редеют. Дорога изящно изгибается, уходя в чистые, светлые березняки, пронизанные косыми солнечными лучами. Белоствольные красавицы, подобно девушкам на гулянии, полукольцом охватили примостившееся на опушке Содомово…

Белолесье встречает нас первозданной тишиной. Розовая береста на стволах, лёгкий туман над макушками молоденьких ёлок. Земля, от которой поднимается пар, местами устлана прелым листом, местами заросла белоусом. Идеальное грибное прибежище! Всё! Беготня и верхоглядство закончились, пора приступать к настоящему поиску. Мы удваиваем, утраиваем внимание — и результаты не замедляют сказаться: маленькие пузаны с золотисто-коричневыми шляпками, олицетворённые комочки истинного счастья, один за другим перекочёвывают в наши корзины.

Проходит совсем немного времени — и лес оглашается криками и ауканьем: к березнякам подтягивается арьергард. Но мы уже успели основательно сократить в них грибное поголовье, а весь гриб на одном месте всё равно не собрать. Пусть другие попытают тут счастья, а нам пора дальше!

Преддверие старого вырубка. На первый взгляд — чащоба, мешанина стволов, ветвей и листвы. И лишь посвящённым известно, что среди этого хаоса прячутся несколько чудных полянок, где можно разжиться боровиками особой породы. Словно бы в ответ на наши чаянья, густые стены, как по волшебству, раздвигаются, открывая взору укромную прогалину. А на ней…

— Тихо! Не бегать, а то половину передавим! — командую я. — Здесь обоим хватит!

Грибы — везде: высыпали на прелую листву под старыми берёзами, выглядывают из-под юных ёлочек, хоронятся в траве, залезли в заросли крушины на границе молодой поросли… Сразу видно, что здесь не ступала нога грибника. Доказательством тому — несколько грибных патриархов весьма почтенного возраста и размеров. Хотя именно сейчас больше всего хочется кричать от восторга, мы не кричим: это может привлечь внимание конкурентов. Поэтому в течение получаса слышно лишь сосредоточенное сопение, одобрительное кряканье при находке особо ценного экземпляра, приглушённый треск сучьев…

Корзины потяжелели, наполнились на две трети. Боровик собран дочиста, лишь патриархи оставлены на племя.

Прежде, чем кинуться на грабёж делянки, мы предусмотрительно извлекли из корзин свёртки со снедью. Всякий, кто вкушал на лоне природы, знает: любые продукты превращаются в изумительные яства только из-за того, что сдобрены запахами хвои и живицы, приправлены пряной свежестью лесного утра!

Набросившись на харчи, мы съедаем всё до крошки. Настроение не портит даже рой строки, слетевшейся со всего леса на запах разгорячённых тел. Дымок закуренных послеобеденных сигарет (мы ещё не осознали пагубность этой привычки!) на какое-то время отгоняет крылатую нечисть. Щёлкает старенькая «Смена» запечатлевая мгновения удачного похода. Снимкам уготовано храниться в наших семейных альбомах, напоминанием о молодости и любви к природе, светоч которой нам суждено пронести негасимым через всю жизнь…

Рассиживаться, однако, не стоит. Хотя времени до обратного автобуса — вагон и маленькая тележка, к ближайшему урожайному месту топать добрую милю. К тому же нам вовсе не хочется застать его изрядно обобранным: поблизости опять раздаются пронзительные вопли коллег. Кто-то, чертыхаясь во весь голос и вспугивая обалдевших рябчиков, ломится прямо через заросший вырубок. Под сию какофонию мы тихо сматываем удочки, уходя к сердцу леса по малоизвестной, и посему малопосещаемой тропке…

Вот они, заветные Урожайные рощи! Окружённые эскортом гнуса, затаив дыхание, мы входим под их сень. В тёплом парном воздухе — ни хруста, ни шороха: лишь монотонное гудение остервенелых насекомых. Замерли голенастые берёзы-кисточки, замерли пушистые ёлочки-подростки, замерли притаившиеся под ними грибы, покрытые крупными каплями росного пота. Сколько раз посещал я эти места, и всегда, попадая сюда, ощущал, как сладко щемит сердце, будто от встречи с любимым существом…

Бодрое попискивание пролётной гаички снимает наваждение. Мы пришли сюда не только слушать тишину! Методично, шаг за шагом, попутно млея от восторга, начинаем мы поиски, разойдясь по разным углам березняка. И опять настойчивость и умение, равно как и щедрость русского леса, не подводят нас. Слой золотистых и тёмно-коричневых шляпок поднимается всё выше и выше, перехлёстывая, наконец, через край. Корзины со стогом полны бесценными грибными сокровищами!

Небольшой солнечный пятачок, покрытый ёжиком красновато-зелёного мха, любимое место привалов и трапез. Опускаем наземь корзины, присаживаемся сами. Смакуя, допиваем остатки воды из фляги. А вокруг — всё та же тишина. По коричневому сапогу бегут взапуски два муравья. Даже строка — и та куда-то подевалась. И я, очарованный этой идиллией, невольно думаю: вот оно, тихое земное счастье!..

Возвращение наше куда более прозаично. Мы уже не сворачиваем на заветные тропки, не пытаемся проникнуть в заповедные уголки, держимся торных дорог, по обочинам которых (дьявольский соблазн!) нет-нет, да и мелькнёт грибная шляпка. Но класть всё равно некуда, и приходится, скрепя сердце и отворачивая голову, проходить мимо.

Вес корзин, вполне сносный вначале, начинает прибывать с каждым шагом. Мы вынуждены то и дело перекидывать ношу с локтя на локоть. Пот тихими струйками сбегает меж лопаток, делает влажными волосы, катится по лбу на разгорячённое лицо. Строка, отвязавшаяся было на привале, вновь набрасывается и атакует с удвоенной силой. Но стоит ли обращать внимание на такие мелочи?

Вот и дорога, с которой начинался наш путь. Легковушка, возле которой трапезничают запоздалые любители тихой охоты, их корзины, приютившие лишь по нескольку сыроежек и челышей.

Важно, с достоинством, шествуем мимо, делая вид, что даже не замечаем эту публику. Краем уха слышу изумлённый шёпот:

— Глянь-кось, глянь-кось: полные тащат!

И традиционный запоздалый возглас:

— Мужики, где гриб-то брали?!

— В лесу! — в один голос, не сговариваясь, отвечаем мы, даже не поворачивая голов: тайна Урожайных рощ свято сберегается нами.

Опушка. Здесь мы останавливаемся привести себя в божеский вид: снимаем ненужные более шапки, вытрясаем из сапог налетевший туда лесной сор. А вокруг от поднявшегося полуденного ветерка задумчиво шелестят берёзы, ворчливо шуршат начавшие сохнуть стручки люпина, пересвистываются кочующие синичьи выводки. И всё это — такое знакомое, родное, тёплое! Не знаю, как другу, а мне хочется разрыдаться, упасть ничком в мягкие колеблющиеся травы, обнять широко раскинутыми руками эту землю — и никогда уже не отпускать её от себя…

Полевая дорога. Те же травы, хлещущие по ногам, та же бездонная синь над головой, тот же чистый свет в сердце…

На остановке уже толпится народ. Подойдя, сбрасываем корзины на пыльный подорожник, разминаем занемевшие руки, устало опускаемся на землю. Поправляя сбившуюся плёнку, покрывающую лесные дары, кожей чувствуем устремлённые отовсюду восхищённые взгляды.

— Эк, наломали, касатики! Чай, далеко ходили? — то ли спрашивает, то ли утверждает, таинственно улыбаясь, одна из старушек.

— Далеко, бабушка! — не менее таинственно улыбаясь, отвечаю я.

Из-за поворота убегающей вдаль дороги появляется автобус. Мы поднимаемся с земли, вместе со всеми выстраиваемся вдоль обочины. И подкативший автобус, добродушно фыркнув, гостеприимно распахивает свои двери.

Август 1984 года — октябрь 2002 года