Завсегдатайки грибных посиделок

В бледной зорьке и грусть, и веселье.
В белолесье и мшистых низинках,
Как старушки, грибочки присели
В разноцветных платочках-косынках.
А в листве уже светятся плешки,
Лето в соснах чижи отзвенели,
И судачат с тоской сыроежки:
«Было время! На прошлой неделе…»

Видно, зря я понадеялся на подосиновики! Важные красноголовые крепыши на высоких ножках, всякую осень украшавшие эти леса, на сей раз объявили бойкот моей скромной персоне и никак не желают попадаться на пути. Впрочем, я считаю себя неплохим специалистом по их поиску, и глаза пока при мне. Скорее всего, грибы попросту покинули эту местность в поисках лучшей доли, подобно птичьим стаям, что спешат куда-то в бледно-голубом небе вошедшего в полную силу сентября. В противном случае я нашёл хотя бы несколько штук, но — увы…

Раззадоренный неудачей, забиваюсь всё дальше и дальше в леса, отмахиваю не один километр. Но вся моя добыча — несколько бешеных подберёзовиков, невесть какими судьбами умудрившихся уродиться прямо в колеях заброшенных лесных дорог. До автобуса, следующего в Городец, уйма времени. Мне вовсе не улыбается, поверни я сейчас назад, полдня сидеть близ остановки и считать толстых ворон, рыщущих по убранным полям. Лучше уж побродить по увядающим, но всё ещё прекрасным лесам, наслаждаясь особым, пьянящим ароматом палой листвы и чуткой тишиной, изредка прерываемой перезвонами чижей и синиц…

Однако, так далеко я ещё не заходил! Заросшая высокотравьем стезя выводит прямиком к потемневшему квартальному столбу, стоящему, словно языческий истукан, на перепутье дорог. Линялые цифры на его обветшалом челе подобны каким-то колдовским письменам. Подойдя вплотную, пытаюсь разобрать их, и это мне без труда удаётся.

Дороги, разбегающиеся в разные стороны, выглядят изрядно заброшенными. Пойти правым путём — углубиться ещё дальше в леса, чтобы, в итоге, выйти прямиком к урочищу Рязанка. Сейчас это место — просто медвежий угол, в самом прямом смысле этого слова. Косолапый обитает там, я сам как-то видел его следы со здоровенными когтями: в дорожной пыли, побитой лёгким дождём, они отпечатались тогда ясно и чётко…

Основная дорога, уходящая в молодую поросль, наверняка выходит на насыпь, называемую «узкоколейкой». Но там мне делать совершенно нечего. Кондовые леса окрест давно сведены, порубки заросли густым молодняком, и даже знаменитый «пятый склад», мекка всех завзятых грибников начала семидесятых, более не плодоносит. Левое же ответвление, по всей видимости, идёт почти куда нужно, во всяком случае, не уводит слишком в сторону. Рассудив подобным образом, решительно сворачиваю налево…

Дорога, подобно гигантскому ужу, петляет меж юным березняком и взрослым лесом, в который отнюдь не хочется соваться: так он завален буреломом! Но вот впереди виден просвет. Колея обрывается на краю огромной поляны. Средь жёлтовато-бурых, успевших частично полечь дебрей кипрея и крапивы — почерневшие брёвна обрушенного сруба, словно рёбра скелета какого-то доисторического гиганта. Рядом — наполовину засыпанный колодец. С каким-то необъяснимым трепетом прохожу мимо останков того, что раньше было домом.

За развалинами местность понижается. Как будто ниоткуда, возникают небольшие бочаги, заполненные чёрной, матово-блестящей, удивительно спокойной водой. Не могу отделаться от ощущения, что вода эта — живая. Кажется, что сам владыка лесов, Берендей, смотрит этими бездонными тёмными глазами на высокое полинялое небо и стаи птиц, кочующие в нём, на обступившие бочаги берёзы, изрядно тронутые осенней позолотой, и на меня, маленького дерзкого человечка, рискнувшего забраться в эти заповедные владения. Я никогда здесь раньше не бывал, но по рассказам, слышанным мною ранее, узнаю это место. Говорят, когда-то тут была одна из летних стоянок колхоза «Победа». Скот пасся на приволье, на сочных лесных травах, благо и водопой был рядом. Здесь же доярки нежными и сильными руками выдаивали по утрам и вечерам глухо мычащих бурёнок. Приходила подвода — и увозила позвякивающие на ухабах, наполненные чудным напитком жизни фляги на центральную усадьбу. Затем стоянка была заброшена, канула в небытие, стояла, постепенно разрушаясь. И теперь только не сгнившие ещё до конца чёрные, позеленевшие ото мхов брёвна рухнувшего сруба напоминают о прошлом.

Да что там говорить о какой-то заимке, если по всей необъятной, многострадальной России приходили и приходят в запустение тысячи и тысячи деревень! Обезлюдеют — и умрут, исчезнут с лица земли. И порой лишь сохранившиеся в памяти старожилов названия указывают на то, что тут или там, где ныне пустырь или непроходимые дебри, был когда-то населённый пункт со своей историей, порядками, укладом жизни. Люди отвыкают жить и работать на земле, стремятся в города за дешёвыми удовольствиями. Вот и вымирает русская деревня. И ты, братец, такой же халявщик, одно слово: горожанин…

Мысли, тревожные и безжалостные мысли преследуют меня, отрешённо бредущего по едва заметной тропке вдоль невысокого склона. Внизу, освобождаясь из плена укрывающих трав, загадочно поблёскивает вода. Готов прозакладывать свою корзину, что именно здесь и начинается юркая речонка Городиславка. Та самая, что прокатившись по заросшим ольхами и крушинником низинам местных лесов, выскакивает из кущ близ Никольского, а затем, через поля и перелески, с весёлым журчанием впадает в Узолу.

Саван грустных дум, навеянных встречей с развалинами, постепенно рассеивается, и я замечаю, что мшистые склоны украшает не только мох. На невысокий изумрудный ворс, ровно девушки за июльскую околицу, высыпали десятки грибов в оранжево-жёлтых и густо-красных косынках. Да это же болотные сыроежки!

— Сейчас, сейчас, девчонки! За вами пришёл самый завидный жених во всей здешней волости! И корзина у него — а-агромадная, лучшего варёного тала! Вам она должна непременно понравиться: ведь вы, девчонки, куда как падки до «прокатиться с ветерком», а я повезу вас в ней аж до самого Городца! Это вам не деревня какая-нибудь, а город. Будете вы у меня «городские»! Ну, как, договорились?!

Ножки сыроежек толсты и упруги, а шляпки пахнут лесной свежестью. Грибные мушки и комарики, должно быть, приказали долго жить: ни одного червивого гриба, даже крупные экземпляры — как огурчики. Истину глаголют: осенний свинух стоит летних двух!..

Обману ведь, подлец! Ошпарю дома кипятком, набью в банки, залью рассолом — и увезу к тётке в погреб: своего-то — нет! И будут облапошенные девчонки с побелевшими от горя шляпками куковать там долгую зиму средь тьмы и плесени, пока не попадут на обеденный стол. Не брать, что ли, оставить встречать конец неизбежный среди родных мхов? Всё веселее погреба! Ну и что? Постоят девчонки ещё недельку, хватит их ядрёным морозцем первого утренника, и повиснут бессильно некогда изящно загнутые края одряхлевших шляпок. Станут девчонки старушками… Нет уж, давайте лучше в корзину: помирать — так с музыкой!

Я собираю всех без исключения обитательниц моховых околиц и бережно, стараясь лишний раз не встряхнуть, несу всю честную компанию прочь от родимых мест…

Ещё около часа я буду кружить по здешним лесам, переходя голосистую речушку по поваленному бревну, вспугивая притаившихся в раззолоченных березняках зайчат, ища идущую в нужном направлении просеку. А нашедши таковую, — размашисто шагать по ней, пока не увижу за свежим вырубком светлые присодомовские рощи. Там я немного передохну, а после продолжу свой путь, унося в корзине завсегдатаек грибных посиделок, сыроежек, последний грибной урожай 1986 года.

Сентябрь 1986 года — ноябрь 2002 года