Росы в жёлтых блюдцах

Искрятся росы в жёлтых блюдцах
Груздей в берёзовой глуши —
И озорные блики вьются,
И, как с рассветом мураши,
Снуют по пням, травой поникшей,
Тихоголосою листвой…
И не забывший, не отвыкший,
Я замираю: «Лес! Я — твой!»

Бежевый «ижак» с коляской, надрывно тарахтя двигателем в утренней тишине, несётся по матовой стезе асфальта навстречу начинающему розоветь горизонту. Дорога абсолютно пустынна, что и неудивительно для столь раннего часа, и потому мотоцикл, презрев все правила движения, вместе взятые, упорно держится её середины.

Трое седоков, несмотря на тёплую одежду, чувствуют себя не очень комфортно: ядрёный сентябрьский заморозок понизил температуру воздуха почти до нулевой отметки! Студёные встречные потоки, проникая под свитера и фуфайки, выдувают оттуда драгоценное тепло, заставляя людей ёжиться, скрючиваться, втягивать голову в плечи… Тот, что в люльке, ещё умудрился, несмотря на своё нехилое телосложение, свернуться там в клубок, да вдобавок накрыться сверху чехлом из кожзаменителя. Зато остальным, открыто сидящим верхом на «стальном коне», достаётся по полной программе…

Двигатель завывает, мотоцикл сотрясает мелкая дрожь, ледяные потоки ветра свистят в ушах. А навстречу плывут и плывут осенние пейзажи. Сиротливые поля в щетине стерни, смахивающие в робком свете утра на небритых чапочных забулдыг. Луга, покрытые подросшей отавой, посеребрённой поблёскивающим инеем. Хмуро маячащие в отдалении хвойники, не спешащие выпускать из своих объятий синеватую темень. Дивным видением проносятся начинающие золотиться лесополосы, мелькают, проплывают мимо, остаются позади, за поворотами и километрами, уходя за пределы окоёма, словно их и не было…

Просёлок, идущий через убранное ржаное поле, к счастью, не отличается ни особой протяжённостью, ни обилием ухабов. Через пару минут тряской езды «ижак» плавно подруливает к полуразрушенным, сквозящим обречённостью и запустением останкам скородумовской церкви. Трое слезают с него, разминая затёкшие члены, попутно поминая чрезмерную, по их мнению, утреннюю свежесть. Просифонило, не заболеть бы!

После недолгого совещания, транспорт решено оставить тут же, на лужке, у местного магазина. Роль этого кладезя мирских благ играет здесь небольшая избушка, видом своим более смахивающая на обычный сарай. Особая же «изюминка» кроется в том, что магазин почти всегда закрыт на огромный амбарный замок, а редкие счастливчики, коим довелось всё же каким-то чудом попасть внутрь, утверждают, что тамошние полки представляют столь же печальное зрелище, как и расположенные напротив руины…

Зады Скородума выводят на низинную луговину, совершенно поседевшую от окатившего её инея. Прибывшие бредут по ней углом, и там, где они прошли, на серебристом покрывале трав остаются тёмные тропы. Связанные до того в гроздь и притороченные к багажнику корзины уже разобраны по владельцам. В расположенной через небольшое поле соседней деревеньке, зачуяв пришельцев, тявкает собака: с ленцой, без злобы, просто исполняя свой собачий долг.

Солнце, робко выглядывая из-за края поросшего вековыми деревьями старого кладбища, бросает длинные синие тени на тихие, пустынные поля с высящимися посередь них тёмными горбами стогов, окрашивает в золотисто-розовые тона верхушки дальних березняков. Мирная картина нарождающегося дня трогает сердца людей, заставляет теплеть их глаза, гонит прочь неприятные мысли, каким-то необъяснимым волшебством возвращает их сознание в безмятежные годы далёкого детства…

Преддверие леса сходу преподносит людям один из своих сюрпризов.

— Свежемороженые челыши! Классная вещь! — держа в руках пару найденных подберёзовиков, подаёт голос один, судя по ухваткам, исполняющий роль главного. — Вот тут и поищем!

Двое других — плотный пассажир люльки и сухопарый владелец мотоцикла начинают покорно кружить меж побурелыми, местами полегшими наземь погремушками люпина, заполонившего сквозную опушку. К немалому их изумлению, в этом, казалось совсем не грибном месте, они то и дело натыкаются на насквозь промороженные утренником ознобные черноголовые подберёзовики…

Классная вещь — это, конечно, чересчур. Хваченный морозом гриб безвозвратно теряет и во вкусе, и в аромате. Так что радоваться особо нечему. Но опушка — это ещё не сам лес, в его глубинах всегда теплее, и гриб наверняка не успел заиндеветь, как на открытых местах. Хотя обильного роста его уже не жди…

От поляны к поляне, от рощи к роще, всё дальше и дальше уходят трое грибников. Лес, начинающий расставаться со своими одеяниями, изредка балует их то десятком выросших прямо в колее маслят-перепонников, то вымахавшим под осиной крепким красноголовиком, то стайкой угнездившихся меж елями волнушек…

Если бы люди были хорошими физиономистами, они смогли бы прочесть на застенчивом лице раннеосенних кущ искреннее смущение за необилие грибного урожая, подобное смущению радушного, но временно обнищавшего хозяина. Того, что предлагая последние крохи скудного угощения нежданно нагрянувшим гостям, покраснев и потупясь, говорит:

— Вы уж, того, не обессудьте. Время сейчас такое…

К сожалению, для большинства людей лес безличен, следовательно и умиляться его бескорыстию глупо. Вообще, отношения большинства «царей природы» с окружающей средой складываются по одному принципу: «дай!». А ведь для того, чтобы считаться высоконравственным существом, надо, как минимум, отдавать столько же, сколько и берёшь. В какой «валюте» — это уже иной вопрос. Настоящая же духовность, на которую сейчас уже мало кто способен, подразумевает диаметрально противоположное: «возьми!». Так, на поверку, выходит, что лес, вроде бы просто скопище безмолвных и неподвижных растений, по сути своей более духовен, нежели многие из тех, кто мнит себя «искрой божьей». Но трое компаньонов, промышляющих ныне увядающими кущами, не дают себе труда задумываться о столь высоких материях. Их желания сейчас куда более прозаичны: наполнить корзины благоухающими лесными дарами. Главное, чтобы покачественнее и побольше. И видя это их настойчивое стремление, кто-то незримый, но на удивление могущественный, исполняет его…

Поросль берёзовой молоди и разлапистые кусты лещины поглотили неприметную стёжку, ведущую в светлое берёзовое редколесье. Оно, пронизанное вдоль и поперёк старыми замшелыми колеями, широко разлилось по сторонам, порождая небольшие полянки, кое-где отороченные пушистым еловым подгоном. На иных высятся небольшие стожки, издали похожие на исполинские муравейники. То крестьяне из окрестных глухих деревушек запасают корма для своих бурёнок на долгие зимние месяцы. Пятна солнечного света облагораживают буроватую поверхность стожков, соперничают с золотистыми листьями, рассевшись по блеклым травам, колючим еловым лапам и плешкам нагой тёмной земли. И там же, неприметные сперва среди этой феерической игры света и тени, угнездились статные подосиновики, пошедшие последним слоем белые грибы, хлипкие длинноногие обабки, мохнатые грузди особого, синеющего на изломе вида…

Грибникам, отмахавшим лесными бездорожьями незнамо сколько вёрст, становится жарковато. Таков нынешний сентябрь: с утра вроде как и зима, а ближе к полудню — почти лето. Кто-то просто расстёгивает «молнию» на куртке и сдвигает на затылок кепку, кто — снимает стёганый ватник и вешает тот на куст близ стожка: не город, не украдут! А затем люди просто рассыпаются по полянам, каждый на особицу. Начинается таинство поиска, напоминающее обряд поклонения языческому божеству: кружение на месте, напряжённое застывание, частые поклоны до земли, сопровождаемые иногда невнятным бормотанием себе под нос или восторженным вскриком. Чьё ещё сердце, кроме сердца истинного грибника, сможет так искренне радоваться этому?! Как здорово, двигаясь меж стволами в ритме, сходном с ритмом медленного танца, чувствовать себя одной из мириадов живых частиц, что, слившись воедино, и составляют сложнейшее образование, называемое лесом. Даже время, которому подчиняется всё в нашем бренном мире, и оно словно бы перестаёт существовать для всецело отдавшихся своей излюбленной страсти…

Но вот березняки исхожены вдоль и поперёк. Грибники стягиваются на полянку, служившую отправной точкой, ставят наземь тяжёлые плетёнки, закуривают «болгарских». В корзинах, как говорится, всякой твари по паре: здесь и подосиновик, и челыш, и волнушка, и небольшая толика кряжистых белых грибов, и попавшаяся на пути стайка груздей-чернушек. Но больше всего здесь жёлтого груздя, чьи смахнутые вровень со шляпкой пеньки уже подёрнуты лиловой патиной мгновенно окисляющегося на воздухе млечного сока. Ничего, что синеют. Зато эти представители грибного царства куда как вкусны в засоле! Плотные, дышащие свежестью, лежат они поверх остального гриба, источая тонкий фруктовый аромат. Золотистые мохнатые шляпки размером от рублёвой монеты до чайного блюдца, и в их вогнутых серёдках, словно в настоящих блюдцах, ярко сверкают капли чистых сентябрьских рос…

Завершив перекур, троица нехотя поднимается с земли, разбирает ставшие вдруг неимоверно тяжёлыми корзины и, вытянувшись гуськом, нога за ногу тянется в обратный путь. Покинутые поляны и стожки ещё некоторое время слышат удаляющийся шум их шагов. А один из шустрых солнечных лучей, пробивающих редкие кроны, видит, что идущий последним вдруг оборачивается к светлым березнякам и прощально машет им рукой.

Сентябрь 1987 года — март 2003 года