По белой тропе

Кудрявый лист не сброшен
С растительных голов,
А ранняя пороша
Уже промеж стволов.
Вверху пылает осень,
Внизу — царит зима…
Природу строго спросим:
«Ты что — сошла с ума?!»

За окном автобуса — темнота, но если приблизить лицо к самому стеклу, то видно, что поля, проплывающие мимо в предутренней мгле, одеты снежным покровом. В иные минуты мне кажется, что сейчас — самая что ни на есть коренная зима. А то, что у меня на коленях корзина и еду я в лес по грибы — это результат «поехавшей крыши», спутавшей сезон студёной летаргии природы с золотою порой пышного увядания и грибного изобилия. В такие мгновения ощущаешь себя полным идиотом! И только лишь свет фар встречных машин, выхватывающий из мрака придорожные деревья, позволяет убедиться, что с головой у меня всё в порядке. Просто природа мило пошутила: в ночь на тридцатое сентября из неожиданно налетевших снеговых туч навалило этого добра почти по щиколотку…

Ещё вчера никто ни сном, ни духом не ведал о сегодняшнем казусе, и ровно сутки назад я катил на этом же самом автобусе до тех же самых Погуляек. Вообще-то, катить мы должны были вдвоём с другом, но, как оказалось, этот негодяй имеет привычку слишком крепко спать по утрам. Поэтому, сколько ни глядел я в окно, в надежде увидеть спешащий на всех парах долговязый силуэт, надежды мои не оправдались. Дверцы автобуса с шипением сомкнулись — и я поехал один, навстречу тьме и неизвестности…

Как выяснилось впоследствии, товарищ опоздал ровно на пятнадцать минут: как раз настолько, чтобы успеть заскочить в закрывающуюся уже дверь смольковского автобуса, идущего вслед за линдовским. Несколько лишних минут блаженного сна обернулись для него шестью километрами вынужденного кросса от Смольков до Погуляек, который, как мне кажется, был для этого длинноногого дылды не столь уж и обременительным. Во всяком случае, когда я сидел на опушке и разбирал найденные грибы, он выскочил из чащи, как чёрт из табакерки, полный сил и энергии, а главное — с полукорзиной белого гриба, что насобирал, следуя по моим стопам. В каком месте были мои глаза во время сбора?! Ответ так и просится на язык, но об этом я здесь умолчу.

Нынешняя летняя засуха породила множество слухов о страшных грибах-мутантах. Ими, на вид вполне безобидными подосиновиками и маслятами, якобы травились целые семьи и даже деревни. Так это было или нет, останется на совести дошлых газетных репортёров. Одно я знал точно: этим летом грибами в Городце и его окрестностях не суждено было отравиться никому, ибо в здешних лесах от жары перевелись даже поганки. Лишь в самом конце августа, после нескольких затяжных дождей, мицелий, наконец, начал подавать признаки жизни. По обочинам лесных дорог начали потихоньку выскакивать из-под земли брюхатые дядьки в красных и коричневых колпаках. А спустя пару недель начался массовый рост белых, чем завзятые поклонники тихой охоты не преминули воспользоваться…

Автобус высаживает меня на остановке ещё затемно, и я медленно (а куда спешить?) бреду по скользкому, в накате, асфальту вослед его удаляющимся огням. Я смотрю в поля, сплошь укрытые пушистым белым одеялом, и вновь меня обуревают сомнения. Зачем я здесь, что найду сегодня в этих кущах, коли сама природа позаботилась об идеальной маскировке для детей тени?! Будь она неладна, эта жадность, пригнавшая в леса, заваленные снегом! Ведь именно семь десятков найденных вчера боровиков и раззадорили на сегодняшний поход! Но отступать уже поздно, и поэтому я иду вперёд, навстречу смутно пробивающемуся с востока сероватому свету нарождающегося дня…

День, против всякого ожидания, постепенно разведривается, в разрывы меж пухлых туч проглядывают ласковые лучи. Затем облака исчезают вовсе, и последний день сентября, день именин Веры, Надежды и Любви, предстаёт во всём своём великолепии. Вверху — глубокая голубая лазурь, ниже — золотистые и оранжевые кроны берёз и осин, а под ними — чистейшие, девственные, розовато-белые россыпи…

Сколь диковинен и непривычен взору не успевший сбросить листвы, но уже запорошённый снегом лес! Ничто не укроется, не ускользнёт ныне от намётанного глаза следопыта, привычно читающего листы белой книги, на которых, так или иначе, оставляют свои автографы все лесные обитатели. Росчерки лап и крыльев хитрой сойки, что-то искавшей на земле, крохотные следы-цепочки, напоминающие старинную вязь, что оставили домовитые лесные мыши, длинные скачки зайцев-беляков — всё как на ладони. А с пригретых солнечными лучами густых еловых лап сползает подтаявший снег, срывается вниз, и вскоре чистое и гладкое вначале лицо земли оказывается обезображенным многочисленными ямками-оспинами от упавших комьев.

А вот и человеческий след! Вынырнувший из чащи, с какой-то малоприметной тропинки, он заворачивает на большую дорогу и идёт в попутном направлении. Минут через десять я нагоняю того, кто его оставил. Худощавый молодой парень в камуфляжной куртке, с переброшенной через плечо двустволкой, медленно идёт по лесу, крутя головой по сторонам. Наверное, выискивает дичь, а может, просто любуется красотами нежданной причуды природы. Несколько минут мы идём вместе, перебрасываясь шутливыми замечаниями по поводу поиска грибов по первой пороше, затем он сворачивает в сторону, к своим, одному ему известным охотничьим угодьям. А я подаюсь на свою охоту, бесшумную и бескровную…

Близкие, родные, часто приходящие ко мне в зимних снах заповедные рощи! Я брожу по заснеженным березнякам, в первый (а кто знает, может и единственный?) раз собирая боровики прямо из-под снега. Солнце поднимается выше и выше, заметно теплеет, и нежданная зимняя сказка, невесть как оказавшаяся во владениях золотой осени, тает, исчезает на глазах. На открытых местах, словно в конце марта, образовались проталины, с еловых лап — самая настоящая апрельская капель, но в тенистых уголках снег ещё лежит безмолвный, нетронутый, словно в возлюбленном стылой стужей январе. И над всем этим — пышные краски поры увядания. Словно в сказке о двенадцати месяцах, три сезона встретились одновременно в одном месте. Не хватает только истомного и знойного лета!

Маленьких грибов, конечно, сегодня не найти, но подростков и матёрых, при желании, отыскать можно. Тем более, что со скользких шляпок снег сплывает в первую очередь. Тёмные, блестящие пятна куда как хорошо видны на белом фоне! И действительно, после не очень-то уж и продолжительного кружения меж берёз, я становлюсь счастливым обладателем ровно трёх десятков свеженьких, отдающих ядрёным морозным запахом белых грибов. Казалось, такое начало должно бы разжечь азарт, но сказывается усталость от предыдущих походов, да ноги и начинают мёрзнуть. Поэтому я решаю прекратить дальнейшие поиски. В половине одиннадцатого идёт пустынский автобус, на нём и уеду обратно…

Ясный, солнечный денёк. В талых лужах на асфальте отражается небесная лазурь. Звонко, совсем по-весеннему, галдят воробьи в придорожных кустах, и на душе от того так же звонко, тепло и весело.

Абсолютно пустой «пазик», мягко притормозив, гостеприимно распахивает свои двери. Водитель с некоторым недоумением смотрит на странного человека с корзиной, вышедшего из заснеженных лесов, где впору проводить лыжные соревнования.

— Ну как, грибы есть? — спрашивает он, пока я отсчитываю деньги за проезд.

— А как же! — отвечаю я, широко улыбаясь.

Водитель недоверчиво трясёт головой, но, заглянув в корзину, почтительно умолкает, улыбается в ответ и нажимает на педаль газа.

Сентябрь 1992 года — ноябрь 2002 года