Пока кукушка не подавилась колосом

Ещё чуть-чуть, ещё полшага…
Не улетела: знать, судьба!
Обезголосишь ты, бедняга,
Как горизонт зальют хлеба.
И изумлённый, на опушке
Внимаю чуду наяву:
Когда я слышу плач кукушки,
Я понимаю, что живу.

Пролетают последние деньки румяного июня. Уже две седмицы минуло с той поры, как покинули дом-дупло в старой осине слётки большого пёстрого дятла. За это время успело прошелестеть несколько дождей, а так безраздельно царило солнце, и природа, умытая и обновлённая, хорошела всё больше и больше. К фиолетовым сполохам люпина теперь прибавилась ярко-розовая, благоухающая медовым дурманом кипень — то на вырубках и прогалинах буйно плещется цветущий иван-чай. Благая пора обрядила луга и поляны в невиданные, сказочные наряды, кои впору разве только царицам; словно кудесница какая, щедро, горстями разбросала по малахитовой мураве рубиновые россыпи поспевающих земляник…

Земляника — это, конечно, неплохо. Но её черёд настанет позднее. А пока же заветная цель двух людей, бодро поспешающих мимо пошедшей в колос пшеницы, — похожие на подземных гномиков создания, грибы-колосовики.

Сегодня отнюдь не разведочный рейд, идём вкоренную. Прошёл слух, что первые подосиновики уже начали в здешних лесах свои извечные июньские посиделки. А посему не грех и проверить, как там поживают рыжеголовые карапузы, рассевшиеся на мягкой травке под беломраморными берёзовыми колоннадами?

Стоящее на отшибе, озарённое диадемой восхода Содомово ещё во власти сладких утренних снов. Обычно мы с приятелем оставляем его одесную, но на этот раз решаем сменить маршрут. Не доходя до домов, резко берём вправо — и по задам усадов, покрытых пышно разросшейся картофельной ботвой, травянистым просёлком подаёмся к неистово зовущему наши сердца лесу.

За последние годы старые хвойники в этих местах были почти начисто сведены. И сейчас, подойдя к опушке, мы воочию зрим последствия тесного контакта разумной и неразумной форм жизни. Порубки и порубки, как недавние, так и успевшие зарасти густейшим молодняком. Единственное место, куда можно сунуться — узкий берёзовый клин, пощажённый догадливыми заготовителями древесины. Но за ним — опять пни, развороченная земля, груды неубранного валежника на свежем вырубке.

— Всё вырубили, шакалы! — в сердцах бросает мой товарищ.

Я молчу, хотя полностью с ним согласен. Конечно, шакалы, хоть и на двух ногах. На востоке имя этого животного, трусливого, но крайне наглого, давно уже стало синонимом злобного и вероломного человека. Валить сплошь и рядом безответные деревья, чувствуя себя в это время вершителем судеб, попутно наживаясь на гибели леса — что может быть отраднее для мелкой и подлой душонки?! А ведь недаром сказано: не руби сук, на котором сидишь, не плюй в колодец, из которого пьёшь! Отрыгнутся, ох, отрыгнутся эти глупые «победы» над природой и вам, господа губители, и нам, вас не удержавшим. Всем отрыгнётся: и детям, и внукам нашим, до седьмого колена. Безбожная цивилизация, неспособная, несмотря на все потуги, создать ни единого живого макового зерна, весьма преуспела в обратном: создала тысячи тысяч способов эту жизнь уничтожить!

Печальные мысли вмиг затуманивают, обволакивают скорбью ясное солнечное утро, и сама жизнь перед моим мысленным взором облачается в серый погребальный саван. И душа, великая бессмертная душа, стонет и вопиет в бренном, в мгновение ока оказавшемся таким хрупким и слабым теле, будто узник мрачного каземата в смертной тоске сокрушается о навеки утраченной свободе. И вдруг…

Сквозь мрачные заслоны тревог и разочарований в грешном мире, сквозь безысходную, заставляющую в бессилии опускать руки пелену непонятости и безразличия пробивается нечто иное. Светлым и жизнеутверждающим звуком, звуком милого, безмятежного детства, со стороны выступившего из стылых туманов и вновь залитого добрым солнцем березняка раздаётся:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

И здесь, на самой грани, стыке явного с неведомым, обычное, заурядное кукование кажется мне сейчас необычайно чистым, почти неземным звуком, отголоском высших сфер, способным тут же, в мгновение ока, созидать миры и исцелять сердца.

 — Кукушка-кукушка, сколько лет мне жить? — шепчут мои губы заученную с детства фразу, но считать ответы я и не думаю…

Несколько минут мы стоим, очарованные.

— Не подавилась ещё, знать, колоском, кукует… Лет семьдесят верных накуковала! — нарушает молчание напарник тогда, когда зов кукушки даже не умолкает, а как бы растворяется в глубине леса. — И натаскаем мы с тобой грибков, коль проживём постольку! Но пора идти, однако: время-то, оно тоже идёт!

Сбивая с трав золотистые росы, мы трогаемся вперёд. Берёзовый клин, где только что ворожила кукушка, насквозь пронизан лучами поднявшегося над лесами светила. На густо зеленеющей траве, на листве низкорослого подлеска, везде расселись сотни, тысячи крошечных детей солнца. Кажется, что перелесок населён только ими, и кроме растений, валежника и пятен света здесь нет ничего. Но чутьё опытных грибознатцев обмануть трудно! Что-то, идущее от сладко занывшего сердца, подсказывает, что цель нашего похода — она здесь, совсем недалеко, стоит только приглядеться повнимательнее…

Так оно и есть! Среди пышного белоуса, маскируясь под солнечные блики, почти незаметные в их чередовании, торчат небольшие, ещё нераскрывшиеся, приросшие к толстым крепеньким ножкам, светло-оранжевые головки. Подосиновики!

Осторожно, стараясь не раздавить невидимок, мы ходим по облитой солнцем траве — и одного за другим выселяем оттуда коренастых жильцов. Но губителями при этом себя не чувствуем: ведь то, что в обиходе называется грибом, не более чем плод. Самому же живому существу, паутинообразному мицелию, эти действия никакого вреда не наносят. И с каждым новым грибом остатки горестных дум, сидящие в моей голове, словно нищие на паперти, встают — и уходят в небытие…

Сквозь гектары варварских порубок, сквозь густую мешанину кущ подаёмся мы на дальние делянки, собрав весь здешний урожай. Где продираясь напропалую, где — тайными лосиными тропами держим путь в лесные глубины, к стоящим всей красе, пока ещё нетронутым урожайным рощам. Ведь там, вытягиваясь над травами и нетерпеливо вглядываясь в мягкий золотистый туман, ждут нашего прихода малютки-подосиновики, бодрые рыжеголовые крепыши, ранний и обильный урожай этого года. Там мы набьём со стогом наши корзины, там же, под тихие шёпоты листвы, вкусим от щедрот котомок с провизией. А потом, утирая льющийся пот и отгоняя от лица наиболее рьяных комаров, направим свои стопы назад. Туда, где близ отороченной берёзами опушки, под ослепительным июньским солнцем и вековечной небесной лазурью пока ещё робко, не спеша, начинают наливаться колосья озимых пшениц. И где вослед нам, едва выйдем из белолесья на залитый полуденными лучами просёлок, внезапно, словно ниоткуда, полетит чистый, завораживающий зов кукушки, ещё не успевшей подавиться июньским колосом…

Июнь 1993 года — ноябрь 2002 года