Когда непогода — не помеха

Рассопливилась природа,
Сеет дождик-лиходей.
Не помеха непогода
Для восторженных людей!
И приму решенье смело,
И среди лесных чащоб
Наломаю столько белых,
Что у всех — глаза на лоб!

Раннее воскресное утро одиннадцатого сентября 1994 года начинается для меня с раздражающего дребезжания будильника. Всю ночь напролёт наглые дождевые капли барабанили в окно, бренчали по оцинкованному отливу, как будто какие-то бездомные бродяги хотели напроситься на ночлег. Но под утро вся эта какофония вроде как приутихла. Я забылся сладким сном, и теперь, продирая глаза, пытаюсь вспомнить: приснился мне ночной ливень или нет?

Открываю фрамугу, высовывая на улицу свою заспанную физиономию. Наш двор облачён в негустой полупрозрачный туман. Сквозь него размыто пробиваются лучи фонарей и редких освещённых окон: ещё совсем темно. Но люди, разбрызгивая лужи, уже снуют по ранним улицам: ведь сегодня — День города!

— Подфартило землякам с погодой! — иронизирую я, высовывая руку подальше из окна.

Так и есть: настоящий дождь закончился, но в воздухе рассеяна мельчайшая морось. Хорошо ещё, что довольно тепло! Нет, определённо: ехать сегодня в лес на велосипеде — верное самоубийство. Не исключено, что осадки возобновятся! Но что я забыл на празднике в такую слякоть?!

— А ведь за те дни, пока тебя не было в лесу, грибов там наросло — видимо-невидимо! — нашёптывает мне в ухо бес-искуситель, чем-то смахивающий на толстенный боровик.

Терзаемый сомненьями, я смотрю на чирикающий, словно весенний воробей, будильник: половина пятого. Искушение побеждает. Эх, была, не была! Автобус на Линду отправляется в пять двадцать. Корзина готова ещё с вечера, но амуницию надо менять. Вихрем слетаю в подвал, где на стенке в сарае висят видавшие виды болотные сапоги и жёлтый клеёнчатый дождевик. Вот это сегодня — в самый раз!

Словно кто-то подсказывает мне выйти из дома чуть пораньше. Мокрая автостанция — в огнях уличного освещения, отражающихся в лужах на чёрном, блестящем, как нефтяное озеро, асфальте. На прилегающей к рынку территории — несвойственное такой рани оживление: готовится выездная торговля. Но где же все автобусы? Лишь два из них сиротливо примостились рядом со зданием автовокзала…

Захожу внутрь — и тут безлюдно, хоть шаром покати. Что за притча?! Видимо, этот же вопрос мучит и растерянную бабушку, зашедшую вослед за мной. Но старушка соображает куда быстрее: она тут же барабанит в окошечко кассы, и спустя полминуты получает информацию о том, что движение в центре города перекрыто, а все отправления будут происходить от пожарной части.

Ах, чтоб тебя!!! Гляжу на часы — пять десять. Прыгая через лужи так, что брызги летят выше маковки, я несусь по улице Кирова настолько быстро, насколько позволяют это тяжеленные сапоги. Гаишники, стоящие близ своего автомобиля на перекрёстке, с недоумением смотрят на этот необычный спринтерский забег. Дыхание моё срывается, что-то колет в боку, но я всё-таки успеваю заскочить в полупустой автобус за минуту до его отправления…

За стёклами в мелких бисеринках воды смутно проплывают неясные тени. Народу в салоне — десятка полтора, грибников из них — и того менее: нынче едут лишь самые ярые!

Кто-то выходит в Смольках, кто-то — у Кипрева. Близ окутанных серой предрассветной мглой Погуляек, кроме меня, сходят трое. Они сходу забиваются под крышу остановки, решив, видимо, устроить перекур. Я незамедлительно облачаюсь в дождевик (нудная морось и не думает прекращаться!) и медленно, вразвалочку иду по асфальту в направлении Чернолесской Пустыни. Торопиться сейчас некуда: в лесу хоть глаз коли. Дойду до поворота на Содомово — сверну. Так, конечно, длиннее, чем полями, но по раскисшему просёлку идти и вовсе неохота…

Когда я подхожу к первым деревьям и расправляю отвороты болотников, на поле уже рассвело, но меж берёз ещё сумрачно. Будто темень, изгнанная с открытого пространства, где ей просто не за что зацепиться, намертво впилась своими щупальцами в их замшелые комли.

Несмотря на полумглу, удача сразу улыбается мне: прямо в колее нахожу с пяток подосиновиков с ножками толщиной чуть ли не в руку. Пока срезаю и чищу добычу, подтягиваются и те трое. Укладывая грибы в корзину, вижу, как понуро бредут они по дороге, как сворачивают на тропку к лесу. Да, куда уж там до искромётного летнего азарта! Я подхватываю плетёнку — и удаляюсь вглубь лесов…

Погода — дама капризная! Не успело ещё как следует посветать, а наползшие откуда-то тёмные дождевые тучи вновь снижают видимость до минимальных пределов. Мелкие капли начинают выбивать дробь по благоразумно поднятому капюшону. А ведь прогноз на сегодня был — точно помню! — «дожди маловероятны». Чёрт бы побрал этих синоптиков! Правда, сколько их ни проклинай, а погода от этого не улучшится. Да и вымокнуть до нитки я не рискую. Но всё равно какая-то толика влаги находит путь вовнутрь, особенно, если задеваешь ветви или наклоняешься за грибом. Хорошо, что хоть хватило ума оставить дома своего двухколёсного друга!

Голос, искушавший меня поутру наплодившимися грибными выводками, оказался не так уж далёк от истины. Докондыляв до дальних прогалин, я застаю эти места оккупированными целой ротой рослых коричневоголовых гренадеров. Дождь бравым солдатам явно не в тягость! Блестя мокрыми шляпками, стоят они на часах близ стволов, маршируют, высыпав на открытые места, сидят в «секретах», едва заметно выглядывая из-под пеньков и гнилушек. Стараясь не задевать серебристых от влаги ветвей, прогуливаюсь я по этому импровизированному плацу, подобно разводящему, снимаю служивых с постов и секретов…

В среде городецких грибников принято называть боровиком подосиновик, частенько вырастающий на палой хвое в борах. Но настоящий боровик — это белый гриб, обитатель хвойного или смешанного леса. Такого, где я навожу свои порядки, будто главнокомандующий, нагрянувший с внезапной инспекцией. Да и пёс с ними, со всеми этими терминами! Главное, что всё подразделение белых сидит, как на гауптвахте, в моей корзине, заполняя ту почти наполовину!

Покинув обобранное, как мне кажется, место, спешу проведать и иные. Наверное, и на других полигонах меня ожидают роты славных лесных удальцов! Но вот тут наполеоновские планы с треском рушатся. Часа два я хожу по напоенному влагой лесу, вдоль дорог, местами превратившихся в подобие ручьёв — и почти никаких успехов. Лишь кроны деревьев, потревоженные неожиданным дуновением, сбрасывают на жадную и дурную голову целые водопады дождевой водицы. То ли был здесь кто, то ли гриб повывелся? Встречаю лишь несколько рыжих подосиновиков, да такого же рыжего мужика с Красногорки, ещё более остервенелого грибника, чем я сам, до пят закутанного в брезентовый пастушеский плащ. Посетовав немного насчёт скверной погоды и оскудения здешних грибных угодий, мирно расходимся с ним в разные стороны. Мой улов предусмотрительно закрыт плёнкой, но думаю, что собеседник прекрасно знал, что под ней таится. Я ведь тоже краем глаза приметил, что и его корзина заполнена отнюдь не сыроежками. А всё туда же: гриба мало, в лесу делать нечего! До чего же мы лукавый народ, грибники-одиночки!

Потерпев фиаско, я решаю вернуться на прежнее место: выловить, если удастся, нескольких «уклонистов». Свинцовую пелену туч к этому времени уже утянуло в даль, и хотя небо подёрнуто жемчужной завесой, становится не в пример светлее. И здесь я воочию убеждаюсь в неоспоримой важности качества освещения. Никогда бы не подумал, что такой глазастый малый, как я, может пропустить столько грибов на небольшой территории, досконально обследованной всего пару часов назад! Большинство бойцов грибного фронта, пленённых мною на сей раз, были далеко не малышами, что в самом зародыше убивало теорию о том, что они-де народились за время отлучки. Так или иначе, но уже через час вторичного прочёсывания в корзине осталось места ровно столько, чтобы пропустить предплечье меж её ручкой и чистыми, омытыми слезами осенних туч увесистыми лесными крепышами…

Медленно, неторопливо, часто перекидывая с руки на руку тяжёлую ношу, иду я по сырой лесной дороге мимо занавешенных туманным тюлем полян и просек, мимо суровых елей и гордых сосен, мимо осинников и березняков с затаившейся в их глубинах светлой грустинкой. Но, проходя, не прохожу мимо своей вечной любви к российской природе. И кажется, что она, эта любовь, скопившаяся в сердце за долгие годы лесных странствий, в определённый момент, словно лава из кратера вулкана, извергается оттуда. Не сжигая и разрушая, нет! Обновлённая человеческим началом, в виде незримых глазу лучей, вырывается она — и исчезает в кронах промокших деревьев, а те с поклоном принимают дар…

На остановке нет ни души, лишь огромные лужи в белой пене, взбитой колёсами редких проезжающих машин. Я один, не перед кем даже похвалиться сегодняшней удачей. Но постойте! В сторожком, щедро напитанном тёплой влагой воздухе хорошо слышно, как за потемневшими от дождя избами придорожных Погуляек, в неразличимом за туманами Мамакинском лесу звонко перекликаются новоприбывшие любители тихой охоты. Воистину: настоящему грибнику непогода — не помеха!

Сентябрь 1994 года — ноябрь 2002 года