Осенний поцелуй

Осенних туч чреда бежит,
И папоротник, бур, лежит,
Лишь на опушках кисть рябин
Сквозит закатом.
Но глянь: в пустеющих лесах,
Как будто воин на часах,
Встал боровик в зелёных мхах —
Солдат солдатом.

Осеннее грибное изобилие угасло в засмольковских лесах так же неожиданно, как и началось. Там, где ещё пару дней назад встречались целые россыпи этих полуподземных созданий, к последней декаде сентября попадались лишь отдельные экземпляры. А к концу месяца исчезли и они.

Скучное, тоскливое безгрибье поразило покрытые золотистым пологом увядающие берёзовые рощи, ставшие сразу прозрачнее и звонче смешанные леса. Да и в старых хвойниках не водилось ничего лучше подозрительного вида горькушек, из тех, что настоящий грибник положит себе в корзину не раньше, чем красный мухомор. Лишь на опушках, среди залитых неярким осенним солнышком пожухлых трав, там, где произрастала сосновая молодь, ещё можно было встретить стайки поздних маслят-перепонников. Но не гудели уже леса от зычной переклички любителей грибной охоты, не скрипел валежник под ногами рыщущих по кущам ватаг. Маслята росли, никем не востребованные, и доживали в родных колдобинах до естественной кончины…

То, что белый гриб начал расти в заромановских хвойных лесах, я узнал совершенно случайно. Просто родственники, решив пощипать на одном из тамошних болотец клюквы, набрали вместо неё отличного белого боровика…

Смутно выделяясь средь окружающей темноты, асфальт петляет меж тёмными стенами лесопосадки. Густой, чёрно-синий сумрак бродит средь стволов, парит над сиротливыми, пустыми полями, ползёт из придорожных кюветов. Лишь изредка сноп света из встречных фар рассеивает его над полотном трассы. Но мрак по сторонам ещё более уплотняется, становясь почти непроницаемым, и кажется, что не исчезнет никогда. Но я твёрдо знаю: лишь несколько десятков минут — и он начнёт редеть, высветляться, уступая место запоздалому раннеоктябрьскому утру…

Когда я достигаю придорожного Романова, уже почти рассвело. Остаётся лишь только порадоваться: покуда одолею оставшийся пяток километров, в лесу посветает как раз настолько, что можно будет безо всяких проволочек приступить к поискам…

В лес я сворачиваю у остановки по требованию, в просторечии именуемой «Бекет». Вообще-то, на старых топографических картах, кои мне довелось в своё время полистать, это место обозначено как «кордон Пикет». До сих пор помню, что когда я в детские годы хаживал сюда с мамой за черникой, на месте нынешнего пустыря высилось несколько бревенчатых бараков. Но теперь их снесли, название переврали, да и я из ребёнка вымахал в здоровенного бугая…

Дорога на Блиново ведёт через старый бор, основательно, если не сказать более, прореженный порубками. Но нет худа без добра! Не в глухих непроходимых чащобах, а именно на границе молодой поросли и зрелого леса, по замуравелым дорогам и просекам и встречается более всего гриба любой породы. И белые здесь — не исключение.

Вот, прямо у дороги, несколько стаек довольно приличных елей. Под ними — мох, побуревшие резные листья отжившего свой век папоротника. Перспективное местечко!

Ноги мягко утопают в зыбких перинах, а глаза внимательно, метр за метром, обшаривают их поверхность. Успех приходит незамедлительно: кажись, есть! Под сенью покрытых серебристыми лишайниками еловых лап, изо мха выглядывают тёмно-коричневые, «зажаристые» шляпки. Вот они, ядрёные, без малейшей червоточинки, ибо время грибных вредителей уже ушло, грибы-листопадники последнего, завершающего сезон слоя!

— А ну, ваши благородия, подьте сюда!

И я степенно, без лишней суеты, добываю из мшистых схронов потные, прохладные, источающие непередаваемый осенний аромат боровики, поражающие чудным совершенством форм. Удача, чёрт возьми! Надо детально обследовать эти ельники, где по зелёному бархату мхов рассыпаны целые созвездия чопорных красных мухоморов. И наросло же вас тут, ребята! А впрочем, подтверждается одна из лесных примет: где мухомор — там и белый! Вторая же примета — вон, у ствола, покрытого сероватыми потёками застывшей живицы, — муравьиная куча. Закупорили трудяги ходы-выходы, ушли вглубь на зимовку, и смотрится сейчас это, в летнюю пору всегда пребывающее в суете сооружение, мёртвым и покинутым. Да сие — лишь видимость. Затаилась просто жизнь до тёплых деньков апрельских. Лишь только солнышко вешнее пригреет поприветливее, закипит муравейник, ровно большой котёл…

С несколькими десятками новоприобретённых боровиков я пускаюсь в дальнейший путь. Тишина осеннего утра уже нарушается пересвистом рябчиков, доносящимся с мохового болотца, дрожащими колокольчиками кочующих свиристелей. А позади, у закраины леса, слышится далёкое пока ещё ауканье вновь прибывших грибников. Над алыми гребнями придорожных осин суетливым, прерывистым полётом следуют друг за другом несколько стаек птичьей мелкоты. От неожиданного порыва невесть откуда прилетевшего ветра, с лиственных деревьев золотистыми и пунцовыми струями стекает и начинает плыть по воздуху палый лист. Разбойник он, ветер осенний! Пока берёзки да осины, липы да клёны не пустит по миру, не обдерёт дочиста — не отступится…

Широченные обочины, а за ними — старый хвойный бор. А верная примета тому, что гриб здесь водится, — пеньки да очистки. Зорил уже кто-то здешние места, да только не до конца: вон одна шляпка торчит, а вон — ещё несколько. И беляки здесь другой масти, сосновой. Трудно спорить, какой из боровиков маститей: берёзовый, еловый аль сосновый? В разных книгах по-разному пишут, и у друзей-грибников мнения на этот счёт расходятся. А по мне — так все хороши, лишь бы побольше да попригляднее!

Я долго колешу по многочисленным ответвлениям, разбегающимся от главной дороги. Иные заводят в болото или дебри, где гриба отродясь не бывало, другие же из этих стёжек оказываются на редкость уловистыми. По их заросшим обочинам не таясь, в полный рост стоят гренадерского вида и осанки грибы. Впечатление такое, что безмерно скучают они в эдакой глухомани, словно привыкшие к блеску столичной жизни гвардейцы, волею судеб оказавшиеся вдруг в глубоком провинциальном захолустье. Грех не забрать отсюда этих бедолаг! И всего-то немного не хватает грибу, чтоб через край не перехлестнуть. Удачно скатался, дядя Миша!

Словно бы желая опоганить напоследок мою радость, небо, между тем, заволакивается смурными волокнистыми облаками, внушающими очень мало доверия. На осеннюю погоду — надёжа ох как плоха! Не хватало ещё под дождём мокнуть…

 — Сматывайся, братец, отсюда, и чем скорее, тем лучше! — говорю я сам себе. — Сам знаешь: жадность до добра не доведёт. Насушено у тебя этого гриба — хоть гирлянды из него вей да вешай на новогоднюю ёлку!

Я разворачиваю велосипед и поспешаю к опушке. Вовремя! В воздухе уже висит мелкая водяная пыль. Тёмные вереницы низких туч своими пухлыми животами, кажется, чуть не задевают курчавые шевелюры мачтового сосняка. Налетающий порывами ветер вновь начинает снимать с деревьев их цветастые одеяния. Он подхватывает большой, ярко-алый, уже смоченный изморосью осиновый лист и, закружив над дорогой, внезапно припечатывает его к моим губам. А я, оцепенев от неожиданности, растерянно смотрю на него, скользящего вниз по борту куртки, ещё не сознавая, что это сама Золотая Осень дарит мне свой последний, прощальный поцелуй.

Октябрь 1994 года — декабрь 2002 года