Заревой август

Опять спешу к грибным победам.
Сквозят туманы, чуть дыша,
А впереди велосипеда
Рванулась в даль моя душа.
Она летит, она стремится,
И побеждать ей — не впервой!
А на востоке жаро-птицей
Пылает август заревой.

Там, на востоке, за небольшим, начинающим желтеть полем, за синей полоской леса, небо уже играет оттенками алого коралла. По задам, окольными путями огибаю безмолвное Содомово. Вдоль небольшой низины тишком проскакиваю в узкий берёзовый клин, что остался после недавних порубок. Спешиваюсь, погружаясь в тёплую, исходящую испарениями немь. Как пьяняща здешняя тишина!

— А ведь сглазил! Истинно говорят: помяни нечистого — он тут как тут! — бранюсь я про себя маленьким язычком, едва моё ухо улавливает слабый треск метрах в тридцати впереди. Не ходи к гадалке: содомовский дед вышел сегодня пораньше — взять реванш за вчерашнее…

В конце июля частенько приходилось обсуждать со знакомыми удивительное безгрибье, поразившее местные леса. Как потом выяснилось, то было затишье перед бурей. Пару дней назад, вломившись, ни свет, ни заря, в этот самый березняк с одним из товарищей, мы сходу стали запинаться за высоченные боровики. Чтобы сохранить в целости наши носы, мы просто срезали этих богатырей под самый низ сахарно-белой ножки, доверху набив ими так кстати прихваченные огромные корзины.

Содомовский дедок, припозднившийся явиться к месту описываемых событий всего-то на полчасика, застал родимый березнячок изрядно ощипанным, чем и был немало удручён. Внешне разочарование деда проявилось в потрясании сивой бородой и нескольких весьма колоритных выражениях, приводить кои я здесь не рискну. Выражался, правда, старый всё больше обращаясь в пространство, нежели к нам, из разумной, надо сказать, предосторожности. Затевать свару в раннем лесу с двумя здоровенными лбами, согласитесь, рискнёт далеко не каждый, будь у него борода хоть метровой длины! Так что я не очень-то удивлюсь, если узнаю, что злопамятный старикашка провёл ночь в лесу только для того, чтобы натянуть нос своим обидчикам.

…Однако, что это за странная месть такая? Трески впереди слышатся, а гриб стоит целёхонек! Целые ватаги белых кидаются мне под ноги, словно ошалевшие самоубийцы под колёса грузовика. А рядом, на голой проплешине, чёткие следы. Судя по ним, дед не иначе, как обзавёлся раздвоенными копытцами! Уж не оборотень ли божий старичок?!

Однако скоро обнаруживается, что разгуливает здесь явно не дед. Не он же, отрастив в одночасье свиное рыло, основательно разворошил лесную подстилку близ трухлявой берёзы?! Скорее всего, это дикие свиньи, кабаны, бродят меж стволов в каких-то десятках метров от меня.

Признаться, становится немного не по себе: о свирепости и буйном нраве этих лесных обитателей ходят легенды. Но прежде, чем я успеваю что-либо предпринять, всё решается само собой. Под ногой с громким хрустом ломается сухая ветвь, в ответ раздаётся стремительно удаляющийся в сторону густых зарослей треск и топот. Теперь можно спокойно собирать остатки грибов без боязни получить клыком под зад. До ближайших сумерек звери здесь не появятся…

Солнце брызжет лучами, показываясь из-за рощи, похожей на гигантский язык, высунутый в поля полускрытым туманами сизым лесом. Я продолжаю копошиться в перелеске, выуживаю из трав и прелой листвы отменные экземпляры боровиков, прищёлкиваю указательным пальцем по их ножкам и шляпкам, изредка добавляя вполголоса:

— Эк и разнесло тебя, батенька! Ну а ты что какой заморыш?!

Я орудую в березняке, а солнце поднимается всё выше и выше — и укоротившиеся тени явно дают понять, что всё хорошее, равно как и плохое, рано или поздно кончается …

Таскаться с нагруженным велосипедом по заросшим вырубкам — занятие далеко не из приятных. До иного заветного местечка прямой путь настолько тернист, что раз проделавший его, я не соглашусь более повторить это ни за какие коврижки. Лучше уж отделаться малой кровью: сделав крюк, выйти на более-менее сносную дорогу. Во всяком случае, на ней не надо будет поминутно шептать проклятия приставучим веткам и сучкам, норовящим ухватить за педаль или колесо. Так я и поступаю, пройдя часть пути настоящей лосиной тропой. Не погибает, видать, зверьё, держится, не сдаётся!

Ещё одно доказательство тому я получаю на лесной дороге. Изрядный участок её сплошь перекопан. Впечатление такое, что какой-то весьма «поддатый» селянин пытался рыть на этом месте картошку, приняв его за свой огород. Опять кабаны!

Принесла же нелёгкая эту напасть в наши края! А попав сюда, кабаны, следуя библейской строке, стали плодиться и размножаться. Приходя поутру в леса, можно было только удивляться или негодовать по поводу деятельности «пятачков». Главное, что эти негодяи перевернули вверх дном многие урожайные березняки, где гриб после этого исчез всерьёз и надолго. Днём хитрые бестии скрываются в малопосещаемой низине за Долгушей. Там, среди густых зарослей и моховых зыбунов, устраивают они свои лёжки. В сумерках же кабаны, как самые настоящие тати, выходят на разбой, подрывая окраины полей, делая набеги на крестьянские огороды, безобразничая в белолесье и сосновых посадках. Но не мне судить свиней: я здесь в гостях, а они — дома. А ежели повнимательней разобраться, то от людской деятельности вреда лесу в тысячи раз больше.

Но кабаньи рытвины вскоре остаются позади, и уже ничто не мешает мне упиваться спокойной красотой августовского леса…

Август… Излюбленная, прекраснейшая пора для грибника! Поиск детей тени не затруднён густой растительностью, как в июне, ибо листва редеет и травы полегают; не донимают орды гнуса, как в июле, ибо к началу августа тают комариные полчища, а к серёдке — постепенно исчезает и строка. Но нет ещё такого листопада, как в сентябре, когда гриб довольно трудно заприметить под ковром опавшей листвы. Лишён этот божественный месяц знойной духоты макушки лета, но достаточно тёпел, чтоб не дуть грибнику на озябшие пальцы, как это бывает во время осенних утренников. Иными словами — золотая пора, зелёный свет любителям тихой охоты, лишь бы гриб рос!

А древнее название августа, зарев, — от изумительной красоты его зорь. И какими словами передать всё обаяние раннего августовского утра, когда над плотными покрывалами низовых туманов, там, у недосягаемых далей горизонта, нарождается алое зарево востока?! Словно возлюбленный жених зари, на виду у притихших, зашедшихся в немом восторге полей и перелесков, поспешаешь ты в её объятия. Вот-вот грянет с расцвеченного колерами золота и киновари небес марш Мендельсона!..

Осторожно объезжая торчащие из трав гнилушки, качу я к своим заветным делянкам. Я ещё не знаю, что застану их дочиста обобранными приехавшей на легковушке весёлой компанией, и потому мне придётся забираться в самую глушь. Не знаю и того, что дальнейшие поиски увенчаются успехом, и я даже буду ломать голову: куда же девать грибы, не убравшиеся в корзину? А тем более неведомо мне, что гриб будет расти лишь до двадцатых чисел августа, а затем в здешних лесах, вплоть до снега, не будет даже мухоморов…

Всего этого я ещё не знаю. Но твёрдо знаю одно: любовь к лесам, взлелеянная годами, никогда не угаснет в моём сердце, заставляя меня искать удовлетворение и умиротворение отнюдь не в обрыдлых утехах, коими так богата сейчас «цивилизованная» жизнь, но в единстве и гармонии с первозданной природой, в ощущении себя её неотъемлемой частицей.

Август 1995 года — ноябрь 2002 года