Под золотой напев листвы

Под золотой напев листвы
И колыхание,
У озорной грибной братвы
Найду признание.
К нерукотворным тайникам
Открою двери я —
И к молодым сосёночкам
Войду в доверие.
И научившись понимать
Их откровения,
Пообещаю вспоминать
Про те мгновения…

Пронизанные медовым солнцем мутовки сосновой посадки оцепенелы и недвижимы. Мягкие янтарные блики дремлют на длинноигольчатой хвое. Увядающие конуса берёз золотой насечкой в малахит вкраплены в тёмную зелень взрослого сосняка, охраняющего молодую поросль от северных ветров. Их листья медленно плывут в прозрачным воздухе, беззвучно оседая на поникшие травы. Временами кажется, что жаркий и сухой сентябрь, уже ушедший в небытие, вдруг вновь вернулся сюда, в середину октября. Вернулся, одарив этот, по обыкновению слякотный и дождливый месяц небывалым теплом…

Хотя я и скольжу меж рядов сосенок медленно и неслышно, подобно привидению, но спина под потёртой кожанкой начинает неуклонно взмокать. Из-под фуражки на лоб сползают капельки пота. Уф-ф! Градусов двадцать тепла будет! Вот тебе и Покров! Но не надо быть ясновидящим, чтобы понять: постоит ещё пару дней загостившаяся в наших краях благодать — и всё. Подует северный ветер, обрывая золотистые одежды растений, погонит прочь, к югу, тёплый воздух, нанесёт табуны хмурых туч. Начнут те проливать студёные слёзы над обречённо ждущей холодов землёй, а то ещё и раннего снежку подбросят. Пока же не случилось такого, нашему брату, грибнику, и карты в руки!

Ныне ломляевская посадка находится на самом пике плодоношения. В конце лета, после спокойных, безветренных дождей, здесь за считанные часы нарождается маслёнка — хоть косой коси! Множество народа шастает тогда тут, и ни один не уходит пустым. Но изобилие маслят, коли смотреть в перспективу, явление временное, недолговечное. Урожайность их напрямую зависит от возраста сосен: перепонник дружит только с молодёжью! Так что пройдёт лет пять-шесть, — и поминай как звали склизкие ароматные грибки…

Последние маслята уже не залезают под подолы сосновых сарафанов, не скрываются табунами в высоких придорожных травах. Нет! Они, как и первые майские грибы, норовят вырасти на отскоке: в старой, заброшенной колее, на поросшей коротким мхом проплешине… Но даже там обнаружить гриб с первого взгляда ох как непросто! Низкорослый, приземистый, он зачастую сливается с окружающим фоном, и нужно довольно долго вглядываться под ноги, чтобы впопыхах не раздавить схоронившегося от людских глаз гномика. А наклонившись, чтобы сорвать его, с удивлением отмечаешь, что он, оказывается, здесь не один. Пяток-десяток его младших братьев, как правило, толпятся поблизости…

Я пробираюсь по безмолвной посадке, а под ногами задумчиво шуршат сухие травы. Колючие ветви сосенок подаются вперёд, скользят по куртке, тихонько взвизгнув, отлетают назад, обдавая ноздри запахом живицы. На гладкой коричневой коже остаются крохотные, янтарно-блестящие капельки. Поздние паутинки, кое-где ещё извивающиеся на ветвях, прилипают к смолистым росинкам, и от этого одежда становится похожей на карикатурное подобие расшитого шнурами гусарского мундира. В бледной лазури изредка раздаются бодрые колокольчики пролетающих московок и гаичек. А я хожу, расшаркиваясь перед молчаливыми жеманными барышнями, отбиваю земные поклоны лесу, небу, солнцу. Общение с природой давно стало для меня столь же необходимым, как и потребность дышать! Слова любви и признательности рождаются, хотя и невысказанные, где-то в глубине зашедшегося в сладкой истоме сердца, и всё окружающее отвечает мне тем же…

На многое я не претендую, ведь свал маслёнка давно уже закончился. Лишь одиночные экземпляры этих хитрых прощелыг могут попасться сейчас в чинном, разомлевшем под солнцем пансионе благородных хвойных девиц. Но на одной из прогалин мне, наконец, улыбается удача. Уютно устроившись на пологом склоне длинной канавки, несколько «гнёзд» маслят радуют глаз светло-охристыми шляпками. В иные, благоприятные для перепонников годы, мне случалось находить на одном месте и до полусотни склизких разнокалиберных грибочков. И сейчас, не мешкая ни минуты, я разоряю гнёзда маслят, выбирая их дочиста: небольшие грибы, оставленные подрасти рядом с пеньками срезанных товарищей, неизменно пропадают. А даже мелкие, замаринованные целиком маслята — украшение любого стола…

Золотистые блики на пожухлых стеблях. Золотистые листья, что сойдя с берёзовых стапелей, маленькими отважными корабликами оседлали гребни волн серебристого травяного океана… Как хорошо сидеть на тёплой сухой земле, прислонившись спиной к гладкому берёзовому стволу и блаженно щуриться на ласковое солнышко! Сколь отрадно разглядывать свои скромные трофеи, приставшие к шляпкам травинки и хвоинки, мельчайшие бисеринки влаги на девственно-чистых, ненарушенных покрывалах! А сколько прошлых, минувших встреч с грибным царством вспоминается в такие минуты!

Вот и пару дней назад я так же сидел, прислонившись спиной к древесному стволу, только места были иные. Но и там, раззадоренные последними тёплыми лучами, появлялись из-под земли таинственные невидимки с нежной мякотью и изысканным запахом. Так же попадали они, обнаруженные средь трав и мхов, в мою небольшую корзиночку, и так же тёк с берёз золотой лист. Правда, обильнее, чем сегодня, ибо свежий ветерок, налетающий с покрытых юной озимью полей, шнырял среди ветвей, заставляя листву, ещё не пустившуюся в полёт, петь на чарующем, неведомом языке. Не понимая в совершенстве слов этой песни, я всё же мог уловить основную её суть. Там пелось о тленном и о вечном, о горестном и необычайно прекрасном, о неизбежном угасании и предначертанном грядущем возрождении. И так завлекающ и волшебен был этот золотой напев листвы, что разум мой готов был оставить бренную оболочку — и нестись прямиком к порогу Вечного и Неизведанного…

Малый пёстрый дятел, недомерок, размером едва больше воробья, прилепившись к иссохшей вершине соседней сосны, начинает выбивать на ней свои незамысловатые мелодии. Мерное, ритмичное постукивание, словно долгожданный стук в ночное окно, пробуждает от грёз, возвращает к действительности. Пора и до дому! Ведь на чистку и переработку маслят требуется время, а сей нежный продукт долго ждать не станет…

Серебристая лента асфальта, изгибаясь гигантским, не успевшим уйти в землю ужом, тянется к западу, туда, куда начинает клониться не забирающееся слишком высоко по небосклону октябрьское светило. Она глубоко режет приузольскую пойму, превратившись в мост, перескакивает задумчивую Узолу, кряхтя, вползает на пологий склон близ Налескина.

В конце подъёма я останавливаюсь передохнуть, цепко вглядываясь с верхотуры в тёмные стены заузольских лесов, в светлые пятна увядающих рощ, в тянущиеся вдоль дороги лесополосы. Ветра так и нет, и листва, кажется, молчит. Но я знаю, что это не так! Просто лишь моё ухо способно уловить тогда, когда рокот очередного одолевшего подъём автомобиля растает вдали, её тихий шёпот:

— Не забывай о нас, друг!

Октябрь 1995 года — февраль 2003 года