Куда уводит лесополоса

Здесь горизонт лазури чистой,
Нетороплив полёт шмелей,
И длинный ряд берёз пушистых
Стоит на страже у полей.
По-матерински, без кокетства,
Хлебов лаская волоса,
К невозвратимым звонам детства
Уводит лесополоса.

Самый пик июля. Безмолвные лесные стены тесно обступили укромное озеро. Чело тихой, зеркально-неподвижной глади, в которой отражается бледно-голубое небо, увенчано диадемой из сочных изумрудных осок. Меж их пышными султанами небольшими плешками попадаются островки пушистого мха. В небе над озером, в восходящих токах тёплого воздуха, медленно и лениво взмахивая широкими крыльями, патрулирует свой гнездовой участок старый сарыч. По закраинам илистой отмели, успевшей обнажиться за то время, пока здесь властвовала жара, бойко перебирая лапками, снуют взад-вперёд несколько куликов-чернышей. Птицы то и дело прощупывают ил своими тонкими клювами, отыскивая в бурой спёкшейся грязи разнообразную снедь. Мирная, идиллическая картина жизни крохотного лесного уголка, ещё не до конца осквернённого вмешательством цивилизации…

На одном из моховых пятачков, под корявой берёзкой-горбуньей прислонён крашеный зелёной краской дорожный велосипед. Солнечные блики, рикошетом отлетающие от напоминающей кусок серебристого стекла поверхности озера, загадочно мерцают на его хромированном руле. Чуть поодаль — высыпанная прямо на мхи груда грибов, рядом — видавшая виды потемневшая таловая корзина. Человек средних лет, одетый в поношенные джинсы и застиранную, побелевшую энцефалитку, присев на корточки, складным ножом чистит грибы. Бережно, по одному вытягивает он их из общей кучи, и так же бережно, стараясь не повредить, отправляет в корзину. Несколько жирных слепней вьются рядом, но человек почти не реагирует на них, и поползновения крылатых кровососов не идут дальше сопровождаемого угрожающим гудением военного танца…

Встав ещё до зорьки, отчалил он от своего дома. Устремляясь в окружающую мглу, крутил он педали — и мимо, словно в каком-то дивном видении, плыли силуэты погружённых в сон деревень. Лишь он, темнота, и крохотный обмылок, оставшийся от полнотелого недавно «волчьего солнышка», существовали сейчас в этом мире! Были ещё и звёзды, крохотные, мельчайшие пылинки, и сияющая крупным алмазом Утренняя Звезда, низко зависшая на восточном небосклоне. Но они пока были не в счёт. Человек на минуты, что оставались до рассвета, сливался с темнотой, становился как бы её частью, и её чувства и думы становились его чувствами и думами. Он неоднократно слышал, что тьма — это что-то недоброе, тупое и беспощадное, но в то же время понимал, что противоположности лишь затем и созданы, чтобы помочь понять истину желающему пребывать в вечной гармонии. Ибо кто же лучше познавшего мрак, побывавшего в его липких объятиях, может по-достоинству оценить золотое зарево утра?

Небо на востоке светлело, прогоняя в обратном порядке цвета побежалости, затем розовело. Утренняя Звезда в этом свете начинала пылать ещё сильнее, тревожить, звать за собой. Но его ли звездой она была? Сколько раз, очарованный сияющими посулами, стремился он к ней в надежде ухватить красавицу за трепетный луч! Но заря, неумолимая заря разгоралась всё ярче — и Звезда, поманив на прощание последним проблеском, исчезала, оставляя его в горьком недоумении, близком к полному разочарованию…

Заря вставала над миром, раздув свой чудо-хвост, подобный хвосту сказочной жар-птицы, и над поверхностью посевов розовато плавали лёгкие пенки туманов. Коростель нескладно скрипел где-то в сырой низинной луговине. Перепела звали из хлебов: «Подь-полоть!» Мелким, прохладным бисером сонных утренних рос сыпали полевые травы, расступаясь перед бегущим по просёлку велосипедом. Лес, дивный российский лес, несгибаемый витязь, нещадно попираемый далеко не лучшими существами человечьей породы, и всё-таки стоящий наперекор этим потугам, встречал его во всём своём мудром величии. Словно неподкупные стражи у врат Предвечного Чертога, застыли суровые молчаливые ели. Уже золотились в первых лучах макушки царственных сосен: солнце словно бы короновало их на власть над миром растений сказочно сияющим ореолом. Скопища берёзок и осинок стояли, скромно потупившись, подобно простым пастушкам, зрящим всю славу и великолепие набольших мужей. И он также благоговейно, столь же трепетно входил, спешившись, под зелёные своды, хотя давно уже был здесь в доску своим…

Человек близ озера взял в руки последний гриб, специально оставленный напоследок. Украшение его сегодняшней коллекции, настоящий сосновый беляк. Боровик вырос тут же, рядом, на высокой, похожей на чью-то гигантскую голову моховой кочке. Сейчас человек даже жалел, что некому, разве что таращившимся на него из прибрежной ряски лягушкам, похвалиться великолепной находкой: тёмная шляпка вишнёвого оттенка, наследственное коренастое сложение, и весу — грамм триста с гаком! Но пара шумных ватаг, пришедших следом за ним, давно бесследно растворилась в здешних чащобах, и сейчас ничто уже не нарушает заповедной тишины… Поэтому, полюбовавшись грибом, человек опускает его в корзину. Всё! Трофеев, правда, маловато, но, может, что-то ещё попадётся на пути? Да и не в грибах, в конечном итоге, дело. Всегда, всегда он что-то обретает, даже если корзина по возвращении почти что пуста!..

Редкие деревья березняка, сквозь которые просвечивает даль. Устье лесной дороги, вливающееся в золотистую реку просёлка. А напротив — зелёное море широкого луга, по поверхности которого, словно седая пена по гребням волн, буйно расплескалась цветущая ромашка.

Подобно кораблю во время качки, велосипед плавно ныряет с ухаба на ухаб, держа курс на блестящие под солнцем, будто заправские маяки, оцинкованные купола силосных башен. В воздухе витает необычная, пряная смесь запахов: утренней свежести, цветущих трав, смолистой хвои и коровьих лепёшек. Несколько слепней, увязавшихся от самого озера, носятся вокруг, показывая чудеса высшего пилотажа…

По дороге, мощённой двумя рядами бетонных плит, медленно течёт живой чёрно-белый поток коровьего стада. Зычно щёлкают пастушеские бичи. Воздух, кажется, сгущается от трёхэтажного мата, которым кроют пастыри нерадивых бурёнок, осмелившихся податься в сторону.

Человек, вынужденно притормозивший сзади, смотрит на происходящее, порождающее в уме его различные аналогии. Да, всё — как в безбожном обществе: дерзнувшим отбиться от стада — угрозы и поношение, врождённое миролюбие вознаграждается кнутом, а за бескорыстно выданные тонны молока — почитание давателей тупыми «лохами», у которых в перспективе лишь бойня. Зато крутящаяся под ногами, хрипло тявкающая шавка носит гордый титул «друг человека». Попробуй-ка пнуть такую, норовящую без вины ухватить тебя за штанину! Тут же попадёшь в «живодёры». Но кто же подаст голос в защиту коров, забиваемых миллионами? Или они не чувствуют боли? Или не испытывают страданий? Или жизнь коровья менее ценна, чем жизнь пса или кота? Людям, кормящим одних животных мясом других и называющих сие любовью к братьям меньшим, даже не приходит в голову, что это на самом деле — просто одна из форм примитивного фашизма. Воистину, мудрость народная — непреходяща: скажи мне, кто твой друг…

Такие вот мысли возникают иногда в голове у людей, ждущих, пока стадо безропотных животных, пройдя просёлком, пересечёт автомагистраль и устремится на тучные луга…

Цветущая макушка лета. Пыль, поднятая стадом, лениво оседает на поднятые травы, и разлапистые кустики цикория и долговязые стебли пижм кажутся подручными мельника, припорошёнными низкосортной серой мукой.

Ряд стройных берёз лесополосы, выстроившихся вдоль поля, уходит куда-то к горизонту. Человек долго, пристально смотрит на деревья, затем, будто вняв их безмолвному зову, решительно поворачивает велосипед. Наверное, он вспомнил, как давным-давно, ещё несмышленым мальчуганом, хаживал по такой же полосе, отыскивая близ кряжистых комлей первые в своей жизни грибы. Вспомнил, должно быть, и то первое, непорочное чувство, полученное им от общения с природой, чувство, которому суждено с годами развиться и окрепнуть, не потеряв, однако, ни грана в своей первозданной чистоте… Медленно, шаг за шагом, переходит он от ствола к стволу — и так же медленно, незаметно скрывается вдали…

Он ещё не знает, что ему сегодня сказочно повезёт. За те дни, пока никто не ходил едва заметной, заросшей травами стёжкой, вдоль неё наросло множество белого гриба, и он будет идти пару километров, срезая боровик за боровиком, пока старенькая плетёнка, довольно поскрипывая, не заполнится ими доверху. Не знает и того, что будет долго чистить добычу, присевши на травку возле толстого шершавого ствола, а прилетевший с юга послеполуденный ветерок начнёт, словно рука ласковой матери, гладить по голове серебристые ржаные поля, вызовет на откровенный разговор молчаливую доселе листву берёз. Не ведает он пока и то, что все грибные походы, вся жажда общения с природой — этапы, вехи на великом пути к поискам истинной духовности, осознанию своего подлинного «я». Но для пытливых и искренних всегда наступает такое время, когда сокровенное становится явным. А пока что лесополоса уводит его к востоку, туда, где около маленькой деревушки с весёлым названием Погуляйки срежет он сегодня свой последний белый гриб.

Июль 1997 года — декабрь 2002 года