В цитадели перепонников

Дожди прошумели, умчались куда-то,
И блещет луч солнечный в тучки разрыв,
И влажная почва рождает маслята —
Не демо, а грибографический взрыв!
И хочется всё побросать — и на деле
Из книжного плена уйти за мечтой:
Ведь в хвойной посадке, грибной цитадели,
Туман меж ветвями — и тот золотой!

Вошедший в силу август заботливо укрыл золотистые посевы ржи тончайшими вуалями туманов. За дальними заузольскими лесами девчонкой-недотрогой, впервые услышавшей признание в любви, стыдливо рдеет утренняя зорька. В мудром молчании задумчиво застыли вековые сосны — патриархи Авдеевского леса. Средь бледной небесной голубизны невесомо парит серовато-розовая тучка-недомерок.

Миниатюрный зелёный велосипед бодро отсчитывает метры серой глади выспавшегося асфальта, на котором вдруг, словно по волшебству, возникает россыпь мелких тёмных крапин, густеющая с каждой минутой. Тучка надумала всплакнуть! Я быстро подруливаю к будке остановки, благо та рядом, и скрываюсь в её сумрачных недрах вместе со своим «Салютом».

Дождь, между тем, припускает не на шутку. И было бы откуда! Крупные, частые капли выбивают барабанную дробь на крыше остановки, заставляют приплясывать молоденькие рябинки напротив, с силой врезаются в блестящую спину асфальта, разлетаясь мириадами мельчайших брызг…

К счастью, всё это длится не более пары минут. Тучка, наделавшая столько переполоха, медленно уползает на север. Влажное полотно дороги слегка дымится: настоящий грибной дождь! А сколько их уже прошумело за предыдущую декаду! Грибы должны, просто обязаны полезть недуром: недаром же я взял такую большую корзину! Рассуждая подобным образом, выбираюсь на дорогу из своего убежища, подмечая, что небо там, куда лежит мой путь, оставалось чистым. Обильно орошённые дождём сосенки молодой посадки и намокшая трава под ними — отнюдь не плюс при сборе маслят! Я сажусь на своего конька-горбунка и он, разбрызгивая тёплые лужи, несёт меня прямиком в объятия зари, в волшебное, незабываемое утро…

Маслёнок поздний — непревзойдённый лидер урожайности среди всех трубчатых грибов: соперничать здесь с ним могут разве что бурые моховики. Робко и несмело начинают появляться первые перепонники под соснами-трёхлетками, а в последующие годы урожайность лавинообразно возрастает. Затем плодоношение резко идёт на убыль и прекращается полностью. Любой мало-мальски грамотный грибник знает: как только деревья в молодом хвойнике начинают густеть и смыкаться, ему здесь делать уже нечего. Только единичные маслята напомнят о канувшем в Лету грибном изобилии…

Притихшая, дремотная деревенька; лишь в дальнем конце её как-то неуверенно, хрипло пробует голос петух. За ней — дымящиеся розовыми туманами поля и рощи. А рядом, напротив — застывшие воины в зелёных игольчатых доспехах, словно стражи, охраняющие врата волшебной страны. Спешившись, с благоговейным трепетом прохожу мимо безропотно несущих свою службу часовых. Пропуск на вход в это дивное царство — моё открытое сердце. И вот уже первые капли сбитых с трав рос заставляют глянцевито блестеть резиновые сапоги.

Довлеющая над посадкой тишина неожиданно взрывается звонким заливистым лаем. Из самой гущи хвойных зарослей прямо под ноги мне выкатывается светлый пушистый комок.

— Мишка! Мишка! — раздаётся неподалёку знакомый голос. — Пошёл отсюда, охальник!

Пустобрех, к тому же оказавшийся моим тёзкой, стремглав летит на зов, в глубине собачьей души, верно, весьма довольный собой.

Из сиреневого сгустка тумана меж рядами сосен неслышно возникает, как материализуется, дородный дядька с добродушным красноватым лицом и светлой кепкой на посеребрённых сединой вьющихся волосах. В руках у него — небольшая корзинка, уже доверху наполненная блестящими шоколадными шляпками. Верный Мишка, тихонько поскуливая, ластится к его ногам.

Мы обмениваемся приветствиями. Я знаю, что его зовут Анатолием, что он балагур и мировой мужик, готовый каждому встречному поведать обо всех новостях леса и родной деревни. Вот и сейчас он с готовностью докладывает мне, что гриб пошёл только со вчерашнего дня, и про это событие ещё мало кто знает, так что я подоспел как раз вовремя. А они с Мишкой уже «отстрелялись», и теперь направляются домой, разбирать и чистить добычу… Мы раскланиваемся, и дядька вместе с собакой исчезают за пушистыми стенами хвойных бастионов.

Восходит солнце. Его лучи простреливают навылет пространство, дырявят легчайшую паранджу туманов, проявляют неброские, незаметные ранее глазу детали. Они выхватывают из тени то брошенную паутину в мельчайших капельках влаги, засверкавшую, как бриллиантовое колье, то оцепенелых насекомых, прикорнувших среди ветвей, словно несчастные бездомные бродяги, то отставший от ствола кусочек коры, цветом своим соперничающий с янтарём. И даже сам туман в их сиянии становится золотым…

Золотой туман! И моё сердце, что с самого рождения было сердцем поэта, заходится в сладкой истоме. Золотой туман, золотой туман! Влейся в моё сердце, окутай его своим сияющим ореолом, сделай его золотым!

С трудом отрываюсь от сказочного зрелища. Уже достаточно рассвело, и можно с головой окунуться в своё излюбленное занятие! Велосипед временно находит прибежище у ствола юной берёзки, невесть как попавшей в сосновое окружение, словно монашка в солдатскую казарму, а я кружу рядом, зорко вглядываясь в пышные пряди пожухлой травы. Хотя и считается, что грибы густую траву не любят, но здешний маслёнок появляется именно в траве, на отскоке. И лишь спустя недельку — у стволов, под раскидистыми нижними ветвями, откуда его непросто добыть, и ещё труднее — увидеть.

Уже через минуту поиски увенчиваются успехом. Я мельком замечаю несколько склизких головок, чуть приподнявшихся над ворсистым растительным ковром. Травяные маслята — длинноноги, в отличие от своих собратьев, появившихся на голой почве или низкорослом мху. Вытащив этих долговязых акселератов на поверхность, я несколько секунд разглядываю первые трофеи. У них светло-коричневые конические шляпки, снежно-белое покрывало, целиком закрывающее испод, и ещё — чудеснейший, ни с чем не сравнимый аромат, обонять который не препятствует свежий утренний воздух.

Маслята более других грибов не жалуют шустрых верхоглядов. Особая тактика при их сборе просто необходима. Ладонями, ровно слепец, ощупываю я окрестную траву, вершок за вершком, а в результате — около трёх десятков крепеньких малышей, которые я никогда бы не разглядел под столь густым покровом. Видимо, этот же приём использует и Анатолий, именно в этом секрет его успешных визитов в посадку почти затемно!

Шаг за шагом я осматриваю, ощупываю цитадель перепонников, и теперь уже отнюдь не в одиночестве. Мимо пролетел какой-то парень, экипированный пластмассовым ведёрком, заполненным едва ли на четверть; проплыли бесплотными привидениями несколько старушек, для которых набрать в свою ягодную корзиночку два-три десятка «маслятишек» на супец — уже большая удача. Но их я за серьёзных конкурентов не считаю, тем более, что давно утвердился во мнении, что грибы, которые суждено найти мне, не соберёт никто другой! А следовать примеру завидущих бегунов, норовящих залезть наперёд других, вообще гиблое дело.

«Поспешай тихо!» — говаривали древние римляне. «Тише едешь — дальше будешь!» — вторили им русичи. И я на практике реализую несомненную мудрость этих изречений, медленно, словно ползущая улитка, поспешая от дерева к дереву и, тем не менее, обретая безусловное лидерство в здешнем грибном марафоне. И когда всё сосновое сообщество оказывается осмотренным, корзина, устало поскрипывая, заполняется до отказа. А как она благоухает!

Обратные сборы, как водится, недолги. Держа велосипед за руль, я бросаю последний прощальный взгляд на плотные ряды молодых сосенок, подаривших мне сегодня несколько волшебных часов и щедро, от души, поделившихся своими чудесными сокровищами. Туман над их макушками давно рассеялся, но сказка в сердце осталась навсегда.

— До свидания, мои маленькие зелёные сёстры! Не раз ещё вернусь я в ваши смолистые объятия! Готовьте для грядущих встреч золотой туман: он так нужен нам, людям!

И пока мои глаза не увлажнились от нахлынувших чувств, я с силой нажимаю на педаль…

Август 1997 года — октябрь 2002 года