Тайна солнечной поляны

Быть пленником города я не дорос —
Туда поспешает нога,
Где тропы коровьи ведут средь берёз
Куда-то, куда-то в луга,
Где дремлет под ряской агатовый пруд,
Застыв в обрамленьи кустов,
Под солнышком нежась, поляны плетут
Венки из отборных цветов.
И в час откровения сладкий, когда
Останемся наедине,
Поляны и тропы, кусты и вода
Все тайны поведают мне.

Правду говорят: земля слухами полнится! Иначе как бы приверженцы тихой охоты узнавали последние грибные новости? Ведь объехать даже часть лесных угодий, чтобы воочию убедиться, есть там гриб или нет, весьма проблематично.

Жаркое и засушливое лето 1997 года вообще наделало дел, и в конце его гриб, опровергая все «законы жанра», рос непонятно где и как. То прошёл слух, что белые полезли у Бекета. Но количество грибников в тех краях явно превышало поголовье боровика! Почти под каждой ёлкой копошилось несколько бабушек или орудовал здоровенный мужик. Исколесив и обшарив всю округу, я едва наскрёб три десятка захудалых еловиков. К тому же, по выезде из леса обнаружилось, что одна из педалей держится практически на честном слове. Как я умудрился доехать тогда до дому, для меня до сих пор загадка. А буквально через день один знакомый принёс с этих мест лишь две дюжины трухлявых сыроежек и благую весть: гриб приказал долго жить, зато, говорят, пошёл в перелесках у Романова.

Реакция последовала незамедлительно, и мы с товарищем затемно крутили педали в предвкушении ожидавшего грибного изобилия. На деле же, пробродив несколько часов по хвалёным перелескам и сосчитав все пеньки срезанных кем-то боровиков, я пришёл к выводу, что в грибном королевстве что-то неладно. И потому известие о том, что в березняках у Сбоихи некто зацепил полную плетёнку «добреца», воспринял сначала довольно критически. Но не сидеть же сиднем в четырёх стенах, когда на воле такие дни — прозрачные, солнечные, с бездонной лазурью и непременными паутинками-путешественницами! Да и чем чёрт не шутит…

Свежее сентябрьское утро. Солнце ещё не взошло, и в приузольских ельниках — глубокая, первозданная тишина. Пейзажи, словно бы сошедшие с шишкинских полотен. Притихшая Узола — во власти туманов, не видно даже противоположного берега. Шаткие мостки под ногами стонут, жалуются, словно досадуя на раннее пробуждение. Под мостками почти бесшумно проносится тёмно-оливковая вода. Не чирикнуться бы в неё! Столь раннее купание не входит в мои планы! Но Узола неширока, и спустя минуту я уже выхожу на другой берег.

— Что ж, дружок, — похлопывая рукой по прохладному металлу, говорю я велосипеду, обращаясь к нему, словно сказочный Иван-дурак к коньку-горбунку, — неси теперь на самое грибное место!

Леса здесь не ахти велики: просто покрытые хвойным древостоем узольские склоны, ближе к полям переходящие в берёзовые перелески. Пройдя немного высокоствольным сосняком, я миную заросший лиственной молодью старый песчаный карьер, по пути переходя речушку Городиславку, что-то возмущённо гудящую в железобетонной трубе. Зарываясь ногами и колёсами в глубокий песок, выползаю из карьера. Вот они, березняки!

Видимость пока ещё неважнецкая, но восход не заставит себя долго ждать: на востоке, сквозь колеблющееся марево туманов, уже просвечивает волшебница-заря. И покуда я топчусь на краю большой прогалины, солнце, брызнув лучами со стороны полей, золотит макушки деревьев, словно бы венчая их на долгое и праведное царствование над нашей грешной землёй.

Здешний гриб сокрыт в травах, и заметить его не так-то легко. Нога за ногой плавно скользят в нескольких сантиметрах от почвы; иногда носок сапога натыкается на что-то упругое. Это что-то — молоденькие белые, особый подвид, палевая шляпка которых кажется покрытой бронзовым налётом. Только обнаружить грибные россыпи тут не удаётся, хотя одиночные беляки изредка попадаются мне…

Из болотца, по дну глубокой канавы, с задумчивым посвистом осенней чечётки струится крохотный ручеёк. Перейти канаву — плёвое дело, правда, роль седока временно переходит к «Салюту». Но далее гриб совсем исчезает, что мне вовсе не по нутру. Несмотря на редкостное прилежание, я сумел огоревать едва ли три десятка беляков.

— Лес-лесок, дай грибок!

Словно бы в ответ, частокол стволов нехотя раздаётся в стороны. Берёзы, словно девушки по лугу, разбегаются, образуя обширную поляну. По ней, уходя в золотистые луга, тянутся многочисленные борозды — коровьи тропы, протоптанные не одним десятком поколений круторогих тружениц.

Навстречу мне неторопливо бредёт тётка с плетёнкой, доверху заполненной темноголовыми крепышами. Настоящие сосновики! И наросли где-то здесь: вот они, сосны-отроковицы с пушистой зелёной шевелюрой, выступающие в роли второго яруса.

— Опоздал, паразит, явился к шапочному разбору! — не забываю ругнуть себя за излишнюю медлительность. — Собирай теперь взамен грибов коровьи лепёшки!

— Как грибки, мамаша? — вопрос, обращённый к тётке, явно дурацкий.

— Спал бы дольше! — довольно недружелюбно отзывается та. — Можешь оглобли заворачивать, всё повыбрали!

Встречная как-то незаметно скрывается из виду, а я воочию убеждаюсь, что времени она тут даром не теряла. Одни пеньки, а больше ни шиша… Похоже, не видать мне сегодня вожделенного изобилия!

От охватившей меня досады я уже готов плевать с высокой ёлки на все грибы — и найденные, и ненайденные. Но вот редкие берёзы вновь обступают обкошенные солнечные полянки, так и сверкающие пятнами изумрудно-зелёной отавы. Серебристые жерди старой поскотины — смехотворная преграда для разозлённого неудачей грибника!

— А травка-то вроде как не примята! Ну-ка, ну-ка… — говорю я себе, заметив что-то темнеющее средь густой травяной поросли.

Да, хитра ты, тётка, а на поверку я хитрее тебя вышел! Теперь я отлично вижу, что меж плотными пучками трав уютно, словно патроны в патронташе, угнездились невысокие боровики с тёмными, словно спелая вишня, шляпками. Они самые, сосновые!

Осторожно, словно заправский сапёр, стараясь не дышать, я ползаю по земле на коленях. Обнаруженные тяжёлые, плотные и влажные «мины» отправляются прямиком в котомку. И уж совсем как всамделишный минёр, я страстно желаю, чтобы здесь, пока я не закончу свою работу, никто не появился…

Упорные поиски вознаграждаются сторицей. Укладывая грибы в корзину, пересчитываю их, так, ради спортивного интереса. Ого! Более полутора сотен! И ни одного желтяка — все молодые да крепкие.

Гостеприимные поляны поделились с пришельцем одной из своих тайн…. А кто знает, сколько ещё секретов хранят они? Какие птицы вьют гнёзда в кронах их деревьев? Какие слова шелестит листва под порывами ветра? Что грезится лапчатке, примостившейся у комлей, в тот таинственный час, когда легчайшее покрывало ночного тумана облекает её? Какие зверята, шурша палой листвой, проходят под колоннами стволов, направляясь в затяжелевшие хлебами поля?

Сколько их, этих вопросов, на которые я едва ли когда получу ответ… Но я никогда не забуду доброту этих полянок, и отплачу им тем же: напишу о них славный, хороший рассказ, в котором не будет места печали. Пусть наши встречи будут наполнены счастьем, а разлуки лишены тягостного уныния!

Я круто оборачиваюсь, и с полным радостной истомой сердцем толкаю велосипед туда, где у покрытого изумрудной ряской сонного болотца гулко, словно выстрелы, щёлкают хлопки пастушьего кнута.

Сентябрь 1997 года — ноябрь 2002 года