На тропах июля

Всё прекрасней зорь обличье,
Всё свежее, всё алей.
Захлебнулось пенье птичье
В раскудрявости полей.
И пылит бело дорога,
И звенит в душе струна:
Ешь глазами статность стога!
Свет восхода — пей до дна!

Скорость велосипеда невелика. Осторожно скользит он лесной дорогой, буйное разнотравье под напором шин мягко расступается в стороны.

Раннее утро. Воздух, настоянный на дивных ароматах хвои и цветущего по вырубкам кипрея. Полный, абсолютный штиль. Мягкая, облапистая тишь. Изумительная акустика: отчётливо слышно, как на Стрелке, в паре километров отсюда, заливисто лает собака и наперебой, словно бы соревнуясь друг с другом в громкоголосье, приветствуют восход лучезарного светила петухи.

Тише едешь — дальше будешь, в этом народная мудрость права! В высоком, непримятом травостое могут скрываться коряги и валежник. К тому же, на дне солидных размеров таловки, намертво притороченной к багажнику, нашли пристанище около трёх десятков молоденьких белых грибов, уроженцев засмольковских лесов. Эти шедевры природы настолько пленяют глаз изяществом форм, что я везу их, стараясь лишний раз не встряхнуть, дабы сохранить в целости удивительные эталоны грибной красоты.

Резко вильнув напоследок, замуравелая стезя выскакивает на песчаную насыпь, испещрённую отпечатками шин и разномастными людскими следами. Видимый конец той теряется где-то близ уходящих к горизонту зелёных стен. Если прокатиться по ней вглубь лесов, то можно, проканителившись вёрст десять вязким песком, достичь глухих закоулков болотистого урочища Рязанки. Но июльскому грибнику вообще не след забиваться в глубины леса, его путь иной: светлые рощи по опушкам, поляны, прогалины, ненаезженные дороги. А опушка — вот она. Ещё немного — и я вырываюсь на пролитый оранжевыми лучами луг.

Благодаря полнейшему безветрию, нежный, прозрачный шлейф испарений над оцепенелыми травами лежит не шелохнувшись. Дали окрест также подёрнуты этой муаровой поволокой. Но жить ей осталось — всего ничего. Лишь только висящее над тёмными зубцами дальних боров солнце сделает несколько шагов в безоблачные выси, она растает, исчезнет, подобно лёгкому утреннему сну; уступая место ярой духоте июльского дня. А пока она безмятежно парит, делая неясными, размытыми контуры лесополос, обступивших пустынное полотно линдовской трассы.

Окоём абсолютно неподвижен. Лишь над отвалами навоза у кипревских ферм вьются несколько чёрных птиц, да промелькнув в разрывах подступившей к асфальту растительности, пролетает жёлтая, словно цыплёнок, молоковозка. Несколько минут — и гул её двигателя замирает в отдалении…

Решение следовать вдоль кромки леса, оказалось, мягко говоря, не совсем удачным. Если бы знать, что под покровом парной дымки, окутавшей луга, скрывается такая пакость, как дождёвки! Эти кровососы наверняка ждали момента, когда местное стадо, оглашая округу зычным мычанием, выплеснется на пастбище. Но дождались меня…

К тому времени, когда я выруливаю на пыльный просёлок, число крылатых разбойников, устремившихся в погоню за нарушителем утреннего спокойствия, достигает астрономической величины. Причём, чем активнее попытки сбежать от них, тем с большим остервенением продолжается преследование. Приходится, размахивая перед лицом свободной рукой и отчаянно чертыхаясь, изо всех сил стараться предотвратить поползновения наиболее рьяных особей тяпнуть меня за нос.

Перекрывая на время гудение докучливых насекомых, со стороны асфальта доносится звук мотора. Он приближается, нарастает, на минуту стихает за избами Долгуши, и опять раздаётся, набирая в тоне и постепенно удаляясь. Надо поспешать, ибо целая прорва народа, сошедшего с рейсового автобуса, вперегонки устремляется сейчас к синеющим на горизонте лесам! Но есть одно дельце, что надо обтяпать до того, как я рвану к неблизким грибным делянкам. Здесь, совсем неподалёку, есть укромная полянка, известная своим плодовитым земляничником. Там, в густых травах у подножий медноствольных сосен, земляника поспевает позднее, нежели на открытых привольях, зато куда как крупнее, да и сокрыта от большинства любопытных глаз. Надо бы проведать, как там обстоят дела.

Сопровождаемый неотступной свитой, знакомой, уже почти совсем заросшей стёжкой я сворачиваю в заросли. Пышные травы поляны в сединах прохладной росы не примяты: верный признак того, что любители полакомиться земляничкой ещё не успели сюда добраться. Оставив велосипед у шершавого соснового ствола, опускаюсь на колени, раздвигая руками сочное разнотравье. Так и есть: земляники довольно много, и она сейчас — в самой поре. Завтра, кровь из носу, наведаюсь сюда!

Довольный произведённой разведкой, я вновь выбираюсь на просёлок. А головы первых грибников уже мелькают над метёлками овсов на задах Душенькина! Натянув до глаз спортивные колпачки, трое мужиков торопливой рысцой поспешают к лесу. Пускай себе бегают! Конкурировать с ними в окрестных кущах мне не с руки: путь мой лежит много дальше — в благодатные игнашинские березняки…

А ведь совсем недавно не было нужды забираться столь далеко! Достаточно было спозаранку пройтись краем леса, и полная плетёнка отборного молодого гриба была тебе обеспечена. Ныне же — то ли грибница повыродилась, то ли грибников много расплодилось, но можно до бесконечности ходить по некогда урожайным закраинам — и насобирать лишь жалкие крохи. Правда, несколько дней назад я нарезал здесь с пяток килограмм отличной лисички, но какой же грибник думает о ней в то время, когда пошёл в рост белый боровик?!

В небе — солнце, на травах — росы, под ногами — тропинка к урожайным местам. Позади, на оставленных присодомовских вырубках, раздаётся ауканье незадачливых конкурентов. Мягкая, шелковистая листва нависших над стёжкой берёзовых ветвей с тихим шелестом скользит по лицу и одежде. Только что добыча пополнилась десятком новых беляков, найденных среди стеблей заполонившего обочины люпина, фиолетовые султанчики которого уже начали блекнуть, усыхать, превращаясь в глухие погремушки. Семейка веснушчатых подберёзовиков, несколько статных осиновиков с почти белыми шляпками… Ныне всё это богатство, появившееся на свет в здешних кущах, принадлежит мне! Впрочем, только ли грибы? Мне, странствующему сейчас июльским лесом, принадлежит и он, и простёртая над ним голубая лазурь, и сияющее на ней яркое летнее солнце! И стоит лишь подумать об этом, как душа, родная сестра солнечного света, улыбается тихой и застенчивой улыбкой — и от сердца по всему телу разливается благодатное тепло…

Жаркие тропы июля! Сколько часов и километров исхожено вами! Сколько ярких, незабываемых впечатлений получено от общения с живой природой! Какое количество гриба и ягоды унесено за эти годы с ваших обочин! Но и я не оставался в долгу: искренней любовью и признательностью платил я вам, оберегал, как мог, от нечестивых взоров, слагал стихи и писал прозу. И только сейчас я смутно начинаю осознавать всё величие грандиозного замысла, что позволяет людям, следующим тропами чистой любви, выйти, наконец, на прямой и единственный путь. Выйти — и пойти по нему в Извечное Духовное Царство, для описания славы и величия коего в человеческом языке едва ли сыскать слов…

Редкий, доступный свету и воздуху берёзовый древостой с подлеском из молодых ёлочек — вот где надо держать ухо востро! Не стыдись, задери подол у колючей недотроги, загляни под укрывистые нижние лапы: ведь именно туда обожают прятаться от прямых солнечных лучей белые боровые грибы первого коренного слоя! Не сочти за труд, остановись над порослью белоуса, раздвинь её руками! И следуя этому негласному совету, я, по-птичьи склонив голову набок, развожу руками колючие хвойные ветви…

Близ тонкого, в руку толщиной, ствола, прободав укрытую хвоинками лесную почву, появилась на свет сразу пара боровичков. Шляпки их ещё не успели загореть, но грибки плотны, округлы и тяжелы, как камушки. Благоговейно, затаив дыхание, я извлекаю их из почвы, очищая корешки от мусора, кладу на почётное место в корзине. Похоже, здесь стоит поискать повнимательнее!

Я битый час хожу по березняку, отдавая поклоны еловой молоди, и за это время становлюсь счастливым обладателем ещё полусотни белых грибов, в дополнение к собранным ранее. Насвистывая полюбившуюся мелодию, я слушаю заполонившие тихие до того рощи восторженные вопли других грибников, внезапно, словно мухи на мёд, слетевшихся сюда со всех сторон. И пока не ведаю того, что найденные ныне боровики — лишь первые ласточки грядущего на днях невиданного грибного нашествия.

Июль 1998 года — апрель 2003 года