Грибное нашествие

В раннеиюльской полумгле
Лесные кущи занимая,
Грибы плодятся по земле,
Как будто полчища Мамая.
Но, не терзая мир живых,
Они уселись мирно в травах
Среди угодий боровых,
В рассветных рощах и дубравах.

Июнь, да и начало июля не скупились на влагу. Весело пробарабанив по листве, испещрив рябью золотистую поверхность просёлков, проносились сиюминутные грибные дожди. Над умытыми и освежёнными лесами, красивейшим зрелищем земным, вставала семицветная арка радуги, словно волшебный мост в иные миры. Иной раз, затмив горизонты, подгоняемые огненными бичами молний, проносились под грохот громов косматые стада грозовых туч. Потоки воды низвергались тогда на леса, находя дорогу к почве и сквозь густые еловые шатры. Просачиваясь в поры земные, небесная влага будила от спячки белесые нити мицелия, самого потаённого и удивительного существа во всём царстве Берендеевом. Затем тучи уходили — и солнце вновь вступало в свои права. Лучи его пронизывали листву и хвою, прогревали щедро напоенную землицу, порождая тёплые испарения, и тогда в верхних слоях почвы начиналось одно из самых величайших таинств — таинство зарождения плода…

Обычно горячие деньки для грибников начинаются со второй декады августа. Почти все виды грибов можно встретить в это время в лесах, и потому романтикам с корзиной всегда гарантирован недурной улов. Но в иные годы, при стечении благоприятных условий, грибница начинает плодоношение гораздо ранее положенных сроков. Подчас оно такое, что затмевает по размаху золотую пору конца лета и начала осени! Таковым оказался и год нынешний.

Находиться в жару на солнцепёке — удовольствие сомнительное, в холодок тянет не только людей, но и грибы. Единственная отрада детям тени — появиться на свет на палой хвое сумрачного елового древостоя. А если уж довелось народиться в смешанном лесу, так забиться там под юбки небольших ёлочек-подростков, схорониться средь густого черничника. Или же угнездиться во влажных недрах густых мхов соснового бора…

На небе — ни облачка, лишь по горизонтам затянуто оно туманным маревом, сквозь которое отлично виден большой ярко-оранжевый диск, уже полностью появившийся над горизонтом. Заспанный сиреневый асфальт течёт прямиком в объятья низко висящего светила. Лик солнца ещё не блистает, его лучи приглушены, и оно беспомощно, подобно младенцу, барахтается в отсвечивающих розовым пелёнках низких туманов. Ну да ничего! Младенец быстро мужает: не пройдёт и нескольких минут, как это лучезарное дитя, приподнявшись над горизонтом, засверкает во всём своём нестерпимом великолепии.

Кто сказал, что ночь — лучшее время для стихосложения?! Ляпнувший это человек наверняка имел привычку почивать до полудня, вследствие чего всё великолепие заревой утренней поры оставалось для него тайной за семью печатями. Ни льющим закатную негу вечерам, ни бархатистой чаровнице ночи, несмотря на привлекательность и несомненные достоинства, ни за что не сравниться с непередаваемым обаянием великого земного чуда, называемого рассветной порой. Поэтому я и взял в обычай возить в грибные экспедиции блокнот и карандаш. И сейчас, при виде дивной, предвечной картины восьмистишье рождается само собой. Мне остаётся лишь спешиться и поместить новорождённого в уютную белую колыбель, рядом с его старшими братьями и сестрами:

Солнце в люльке нежится спросонок,
Всё ещё во власти дрёмных уз.
Из туманных розовых пелёнок
Кажет щёчку красный карапуз.
Пот прошиб в полях колосья хлеба.
Отчего? Да жарко будет днём!
А над всем над этим — просто небо,
Небо — и ни облачка на нём.

Минут через сорок я уже на месте. Утренний лес — тих и смиренен: ни ауканья грибников, ни треска сучьев под торопливыми шагами. Оно и понятно: у сельских жителей сейчас разгар сенокосной страды, мужики с самого рассвета вовсю машут литовками по луговинам. Что же до городских, так первый автобус, следующий в этом направлении, должно быть, ещё только-только успел вырулить на посадку…

Отвесная стена старых елей возвышается прямо передо мной. Местами деревья смыкаются настолько плотно, что их нижние ветви, тесно переплетаясь друг с другом, образуют почти непролазную чащу, передвигаться по которой приходится, согнувшись в три погибели. Но чапыга эта, как ни странно, довольно урожайна на белый гриб! Натянув по брови капюшон энцефалитки, стараясь уберечь лицо от острых сучьев, по твёрдости напоминающих кость, пробираюсь я по ельнику. И мои усилия вознаграждаются целыми россыпями белячков-длинноногов, там и сям попадающихся у сумрачных подножий стволов.

От неудобного привязывания-отвязывания корзины давно пришлось отказаться: собирать удобнее в лёгкую котомку, специально для этой цели пошитую. В ней же можно и перевозить часть урожая, буде выпадет удача, и корзина не вместит всего найденного…

Едва только плетёнка успевает принять первую партию лесных переселенцев, как невдалеке, разбивая чуткую идиллию, слышится урчание мотора. Сквозь переплетение ветвей мелькает медленно ползущий замшелыми колеями «козелок». Вот и радуйся после этого, что конкурентов нет! Может, пронесёт? Но машина останавливается точнёхонько напротив меня и из её недр, с зычным хлопаньем дверок, высыпает ватага дюжих мужиков с корзинами наперевес. Плюнув с досады — будет сейчас здесь мамаево нашествие! — ухожу назад, спеша перейти на необранное место, покуда туда не подоспели незваные гости.

Метрах в тридцати в сторону густой ельник постепенно редеет, уступая место голенастым берёзам, под сенью которых нашли пристанище десятки молоденьких ёлочек. Деревья, ровно приёмные матери, пестуют еловых детишек, отвергнутых собственными родителями! А под пушистыми юбчонками малолеток…

Я приставляю велосипед к первому попавшемуся стволу, и стремглав бросаюсь выгребать из-под еловых ветвей набившиеся туда целыми десятками грибные семейства. Какое там детальное прочёсывание, несуетливость и осмотрительность, когда грибы — на каждом шагу! Махом набираю я первую сумку, вываливая добычу на спешно расстеленный клеёнчатый дождевик. Почищу потом! И вновь устремляюсь на сбор, потому что гриб и искать не надо, он сам лезет под ноги, только корчуй! Быстрее, быстрее, пока новоприбывшие не подоспели!

Но те так и не показываются на глаза. Если судить по отдельным доносящимся репликам, они решили начать с весьма неразумного, на мой взгляд, мероприятия — дегустации горячительных напитков. Ну, что тут сказать? В конце концов, каждый оттягивается, как умеет. А пока они возносят молитвы Бахусу, я, пользуясь неожиданной отсрочкой, опрометью бегаю по березняку, поднося и высыпая на дождевик очередную порцию лесных даров. И испытываю огромное облегчение, когда голоса начинают удаляться прямо в противоположную сторону. Знать, местный лешачок отвёл-таки глаза людям, прибывшим в его вотчину осквернять первородную тишину!

Только обыскав все окрестности и успокоившись, я могу трезво оценить масштабы нежданно свалившейся на меня милости. Близ велосипеда, словно омёт в поле, высится огромная груда грибов, белых и подосиновиков — самый обильный мой улов за все странствования по лесам. Первая мысль: жаль, нет фотоаппарата, чтобы зафиксировать сей момент! Ведь рассказы грибников, равно как и охотников с рыболовами, не подтверждённые подобными документами, мало кто принимает всерьёз! И другая мысль, более конкретная, более насущная: а как же справлять из лесу всё это добро?!

Поразмыслив, я прихожу к выводу, что эта задача выполнима. Недаром же у моего велосипеда два багажника, а я догадался захватить из дома целых три котомки! Поэтому, не мешкая, принимаюсь чистку и разборку урожая. Небольшие грибки — в сумки, что покрупнее — в корзину, отделяя у шляпки от ножек, чтобы лежали плотнее. Поражённые личинками экземпляры немедленно бракуются и отбрасываются в сторону. Я чищу грибы, а вокруг всё залито солнечным светом, зудят над ухом наглые июльские комары, да где-то в отдалении аукают незадачливые грибники, заплутав, наверное, спьяну в здешних кущах…

Несмотря на все ухищрения, около трёх десятков экземпляров остаются лишними: вся тара заполнена под завязку! Выложить, что ли, их на видном месте? Может, пойдёт кто сегодня, приберёт, а то ведь пропадут. Сломанный гриб, да в такую жару, продукт скоропортящийся!

Стараясь не задевать болтающимися на руле котомками за сучья и ветви, я выбираюсь на дорогу, крепко вцепившись в велосипед, так и норовящий потерять устойчивость. Медленно шествую мимо автомобиля, приехавшие на котором, видимо, нашедшись, звонко ржут среди поросли молодого осинника. Дойдя до сравнительно ровного участка, где колея позволяет какое-то время ехать верхом, взгромождаюсь на своего многострадального помощника. Навьюченный сверх меры, велосипед жалобно поскрипывает, но всё ж, сдюжив и на этот раз, неторопливо катит мимо кущ, оккупированных невиданным грибным нашествием. А я, изо всех сил стараясь не растрясти свои трофеи, сдувая со лба капли выступившего там пота, говорю сам себе:

— Ничего, доеду потихоньку! Бог не выдаст — свинья не съест!

Июль 1998 года — декабрь 2002 года