Шляхтичи из-под ёлки

Отмершей хвоей припорошен
Здесь мох. Колюч елей жупан.
А вот и он. В корзину прошу,
Ясновельможный польский пан!
А рядом, рядом, погляди ты:
Розно и кучно, в полумгле
Посланцы Речи Посполитой
На русской топчутся земле!

Голубые небеса безоблачны, прозрачны, и как-то по-особому звонки. Златокудрые березняки, подставляя лазури и солнышку свои царственные головы, блаженно щурятся из-за полосатых, неделю как убранных картофельных полей. В поблекших травах обочин и луговин, вкупе с серебристыми стебельками полыни и огоньками-позднецветами, светятся золотистые корзиночки пижм.

Потревоженная чем-то стая скворцов поднимается от озимых всходов, делает над ними несколько виражей, будто машет по небу огромным чёрным помелом — и вновь, планируя, исчезает, растворяясь средь подросших нежно-зелёных стеблей. Госпожа Золотая Осень пока ещё правит здесь властной и нежной рукой, но скоро, ох, скоро унесётся она вместе с этими скворцами куда-то в тёплое заморье, оставив покинутую природу во власть своей хмурой и плаксивой сестрицы…

Несколько лёгких дождей накануне, удивительно тёплая даже для «бабьего лета» погода… Почва лиственных и смешанных лесов уже укрыта шуршащим охристым ковром, похоронившим под собой жалкие остатки неисчислимых грибных легионов. Эти полчища, несмотря на ежедневные подкрепления, не выдержали-таки неравной битвы с явно превосходящими силами армии грибников, и ныне, ровно партизаны, хоронятся по самым глухим лесным уголкам. Белые боровики уже канули в небытие, но во взрослых хвойниках, на сухих тюфяках из рыжей хвои и в мягких моховых колыбелях в изобилии появляются иные, более поздние дети подземного мира. Иногда их называют каштановыми моховиками, иногда — польскими грибами.

Некоторые считают польские грибы двойниками белых. Но, на мой взгляд, спутать их с боровиками — всё равно, что не отличить курицу от гусыни. Хоть и коренасты порой польские паны из-под ели, а всё ж — не та стать, не тот отлив шляпки, не та дородность. А уж в руки возьмёшь — тут и в упор фальшь видна: и синеет бедняга от малейшего нажатия, и плотностью слабоват, и ароматом не взял. И за что их только в Европе любят?! А всё ж берёшь: чванься не чванься, а боровички желанные — тю-тю! Да если и рассудить по справедливости, то шляхтичи эти польские, на земле российской проживающие, ничуть не хуже нынешних подберёзовиков и подосиновиков. Выродилась грибница последних в обильном августовском плодоношении, рождает сейчас не славных крепышей-великанов, а всё больше каких-то заморышей неопределённой масти …

После вольготного асфальта колёса нудно вязнут в песке просёлочной дороги. К счастью, это длится недолго. Ближе к лесу дорога дернится, колея становится укатанной. Подпрыгивая на неровностях, под суетливые посвисты осенних чижей и перекличку выводка зелёных дятлов, велосипед бежит вглубь позднесентябрьского леса…

Забиваться далеко в глушь нет резона. Поэтому, проехав с километр и выбрав, как мне кажется, довольно-таки подходящее место, решительно сворачиваю в объятия матёрого древостоя…

Неделю назад одна знакомая хвалилась мне, что наломала в этих местах целую корзину «коровок», как величают польский гриб городецкие бабки. Так это было, или иначе, судить не берусь, ибо живьём этой корзины не видел. Но одно могу сказать точно: гриб, если здесь и был, то при моём приближении весь разбежался, хоронясь по самым укромным норам и дуплам. Во всяком случае, проболтавшись по местным чапыгам около часа, я не нашёл ровным счётом ни шиша, если не брать в расчет десятка челышей весьма сомнительной наружности и преклонного возраста. Корзины эти экземпляры отнюдь не украсили, а сделали её похожей на какую-то грибную богадельню.

— Что ж! — философски рассуждая, говорю я себе, подавляя назревающее в груди недовольство сегодняшними приключениями, — сам постоянно твердишь, что не в грибах счастье. Вот и гуляй по лесу, дыши кислородом, пока не надоест! А то — сходи к болоту, на моховые зыбуны, заешь там свою обиду брусникой. Чай, не всю её рябчики поклевали!

Великая сила — самовнушение! Чуть повернул мысли в иное русло, — и почти безнадёжное дело кажется сулящим самые радужные перспективы. Весело посвистывая, веду я велосипед по заброшенным просекам туда, где они, подобно рекам, слегка разошедшись напоследок в берегах, вливаются в залитые медовым осенним солнышком поля. Ничего, что корзина пуста! Зато и ехать легче, и дома с грибом чертоваться не надо!

Но кто может знать наверняка, что произойдёт через какие-то пять-десять минут? Уже почти у самого устья, в старом ельнике, перемежённом с сосной, я нахожу то, что безуспешно искал в лесных глубинах…

Тёмные шляпки не очень-то видны на почве, усыпанной бурой хвоей и валежником. К тому же, несмотря на ясную погоду, древостой достаточно сумрачен: ельник — он и есть ельник. Но я — воробей стрелянный, которого на мякине не проведёшь! Увидев пару приютившихся вблизи ствола коренастых грибов и срезав их, я, удвоив внимание, начинаю кружить рядом. Забившиеся под валежины, полуприсыпанные хвоей грибы не ускользают от намётанного взора.

— Так вот вы где, панове! Прошу до корзины!

Деликатно, чтобы не наставить этим неженкам синяков, я забираю их с насиженных мест. Затем диапазон поисков расширяется. Словно челнок, я многократно прочёсываю урожайный ельник вдоль и поперёк. Древние, покрытые лишайниками и натёками живицы стволы с немым изумлением взирают на эту суету…

На многое я и не рассчитывал с самого начала. Поэтому, огоревав с треть корзинки, чувствую себя уже совершенно счастливым. Удивительно, как мало нужно для этого человеку, если он не до конца зациклен на жажде стяжательства!

Осенний день короток. И так-то не забирающееся шибко высоко в небо осеннее светило явно пошло на снижение. Удлинившиеся тени яснее тикающих на руке часов говорят о том, что пора подаваться до дома. Нагулялся, натешил душеньку, отхватил грибов малую толику… Пора!

Накатанный просёлок извилистой лентой струится вдоль опушки. На скошенном кукурузном поле, под прилетевшим с юга задумчивым ветерком, о чём-то сухо шелестят несколько сохранившихся стеблей с пожелтевшими саблевидными листьями. За полем, надрывно урча, влезает на подъём гружёный автомобиль. Невесомо порхая по ветру, слетает с чела придорожных берёз их прощальная осенняя позолота…

Я отталкиваюсь ногой от земли, запрыгиваю в седло и рулю прямиком в объятия играющего с моей шевелюрой ветра. А несколько десятков польских панов, потерявших в объятиях таловой корзины сословную спесь, покорно трясут на прискоках своими каштановыми головами.

Сентябрь 1999 года — декабрь 2002 года