Песнь души

Я на месяц отрёкся от прочих забот,
Я по ельникам ползал часы напролёт,
Я узнал, я изведал, чем дышит-живёт
Там грибной плодовитый народ;
Как трава пред рассветом росой обдаёт,
Как в таинственных кущах светило встаёт,
Как проснувшийся ветер куда-то зовёт,
Как счастливое сердце поёт.

Тёплая тишь утра нарушается негодующими криками. Это дятел-желна, увидев человека с велосипедом, бредущего по увядающим зарослям папоротников, выражает своё недовольство. Ровно записной нелюдим, с гнусавыми воплями улетает он за дымящееся испарениями болото, где средь седых мхов стоят квелые болотные сосны. «Кир-кир-кир!» — в последний раз раздаётся над осовелыми осоками, и вновь воцаряется тишина…

Густые ветви елей, вкрадчиво шурша, скользят по капюшону энцефалитки. Там, позади, на дорогах и прогалинах уже совсем светло. А здесь, среди стволов сумрачного ельника, всё ещё царит таинственный полумрак, как будто пришедший со страниц волшебных сказок. Диковинное переплетение ветвей кажется преддверием жилища старой колдуньи, странно косматые пни — древними существами, охраняющими заповедные места. Осторожно, добрый молодец! Коня ты, конечно, не потеряешь, ибо вцепился в хромированный руль мёртвой хваткой, таща его за собой в самую, что ни на есть, ведьмачью чащобу. А вот повредить бровь аль глаз здесь дело плёвое: окостеневшие сучья елей куда как остры!

Глаза постепенно привыкают к сумраку, а небо за болотом заливается ярким пунцом. Краснеет восток, словно нашкодивший и уличённый перед всем честным народом сорванец. В розоватых отблесках, разлетающихся к матёрым комлям, выявляется необычное обличие пней: их трухлявые головы сплошь покрыты гроздями летнего опёнка, успевшего полностью потемнеть. Ишь обросли, черти! А подстричь, побрить, видать, некому было. Да и гладыши вкупе с сыроежками частенько доживают нынче до естественной кончины на мшистых прогалинах. А всё потому, что грибники за солидными грибами пустились во все тяжкие. На сей год — редкое обилие белого гриба…

Основная масса корзиночников подоспеет, самое меньшее, через час. Словно горсть пшена, рассыплются они по местным кущам, отдаваясь пьянящему чувству поиска и наслаждаясь ядрёным утренним воздухом после пыльной автобусной духоты. Но сейчас лишь я, заглядываясь попутно на краски восхода, неторопливо брожу хмурым древостоем, где только бугорки да торчащие краешки коричневых шляпок говорят о том, что почва ельника, усыпанная мёртвой иголкой, отнюдь не «безлюдна», а напротив — даже очень плотно заселена. И все эти волшебные угодья принадлежат, пусть ненадолго, только мне!

Белый гриб из тех детей тени, что обычно сидят глубоко в земле. Поэтому предпочтительнее их попросту выкручивать, что называется, с корнем, обязательно присыпая образующуюся ямку, чего многие грибники, в пылу азарта, и не думают делать. Крупные же экземпляры лучше всего попросту срезать на уровне земли, не слушая иные бредни о якобы проникающих в пенёк микробах. Грибница, если её не засушить, вполне способна постоять за себя!

Где-то неподалёку, в еловых вершинах, нарушая утреннюю идиллию, орёт сойка. К её истошным воплям незамедлительно присоединяется пара товарок, спешащих с другого конца ельника к месту развёртывающихся событий. Не иначе, как кто-то на подходе! Эти красивые, хотя и крайне сварливые птицы — отличные лесные сторожа. Выводок соек при виде чужака может поднять такой тарарам, что самому дьяволу будет тошно! Но трио соек верещит на всю округу, а я продолжаю, не отрываясь, своё дело…

Несколько минут спустя поблизости трещат сучья. Так и есть: ещё кто-то из грибников пожаловал! Меж стволами появляется долговязый силуэт. Ба! Да это, никак, старый знакомый!

Давно замечено, что общение с природой оказывает благотворное, целительное воздействие на психику многих людей, задёрганных «цивилизованной» жизнью. Кто на городской улице запросто подойдёт к незнакомому человеку, чтобы поинтересоваться, как у того дела и что в его кошёлке? Держу пари, большинство сочтёт такое поведение проявлением какого-либо психического расстройства! Но вот в лесу, напротив, это считается правилом хорошего тона…

Даже мимолётного взгляда достаточно, чтобы понять: человек, появившийся в ельнике, истинный грибознатец. Неторопливая походка, несуетливые, точные движения, цепкий внимательный взгляд, и ещё что-то, неуловимое глазом, воспринимаемое лишь на интуиции, но что в корне отличает виртуозов грибного поиска, берущих мастерством, от случайно затесавшихся в ряды грибников людей, полагающихся исключительно на счастливый случай…

Виктор, а именно так зовут брата по духу, перекинув корзину с руки на руку, деловито осведомляется:

— А ты уже тут? Ну, как, растёт ещё грибишко?

Вопрос, конечно, не по существу, а только в рамках этикета. Мы оба отлично знаем, что массовый рост гриба продолжается недели две, а то и больше. Так что ещё минимум седмицу эти леса будут радовать нас своими бесценными кладами.

— Растёт помаленьку! — в тон ему отвечаю я. — С полсотни уже нащелыкал!

— Ну что ж, дорабатывай это место. Ещё пересечёмся сегодня! Удачи!

И Виктор, подхватив плетёнку огромных размеров, сноровистым шагом прирождённого ходока удаляется в сторону синеющего в розоватом тумане ближайшего елового клина.

Ещё одно проявление лесного этикета — не ходить толпой, выхватывая из-под носа друг у друга замеченные грибы. Обычно при такой тактике сбора давят гораздо больше, нежели находят. Увидев рослый гриб, человек опрометью бежит к нему, топча по пути маленькие и незаметные. И потому я, переходя на новое место, особо не задерживаясь, следую мимо стволов, меж которыми двигается высокая фигура товарища по грибной болезни…

Как-то незаметно, исподволь, лес в той стороне, откуда мы недавно ушли, заполняется ауканьем, треском, криками. Сойки, гораздые охаивать одинокого путника, в испуге разлетаются и затихают. И всё: деревья, кусты, травы, сам воздух лесной как-то подбираются, замирают в тревожном ожидании. Что несут с собой эти горластые пришельцы? Не пронесутся ли они дикой ордой, сметая и вытаптывая всё на своём пути? И лес замер, словно беззащитный ребёнок на тёмной улице, увидевший приближающуюся к нему огромную лохматую собаку…

Где вы, где вы, золотистые августовские деньки, напоенные чудесным грибным ароматом?! Так не хватает вас мне средь стылых свистов зимних вьюг и скребущей по окнам снежной пороши! Но вы не исчезли бесследно: уйдя в невозвратную сторону прошлого, всё же оставили свои следы в моём сердце. Сохраняемые там, ждали они своего часа. И вот час этот настал, и я изливаю на девственные листы бумаги то, что скопилось в моей душе за долгие годы лесных странствий. Зачем? Из чувства долга и признательности к природе? Из желания помочь людям осознать своё истинное место и предназначение, определяемое законами Творца? Из желания поделиться тем светом, что переполняет моё существо и который уже не сдержать в убогой клетке тела? А может, из-за всего этого вместе, и ещё из-за многого другого, чему на языке людском нет пока ещё и названия…

Подальше от чужих взоров, к венцам сочных осок, окаймляющих голубые глаза озёр, уношу я всё подаренное мне сегодня лесом. Присев на серебристую, растрескавшуюся хребтину коряги, раскладываю на мхах, словно на прилавке, весь свой улов. Не находки, а загляденье: свежайшие, ядрёные, размером от куриного яйца до моего кулака белые боровые грибы! На глаз — тут сотни четыре, как не больше!

По ту сторону озера, меж сосновых стволов мелькает знакомый силуэт. Виктор возвращается домой, таща на плече плетёнку, полную по самую ручку.

Совсем недалеко, за зарослями кустов и небольших елей, заливисто визжа, носится пятнистый спаниель, радуясь, ровно человек, хмельному лесному воздуху, просторам полян и прогалин, необычным запахам и впечатлениям.

— Мама, мам, смотри, какой гриб! — слышится звонкий детский голос с полянки, поросшей густым папоротником.

Ярко сияет солнце, проливая свои лучи на ельники, водную гладь, моховые кочки в кустиках уже начинающей алеть брусники, на корзину и две сумки с лесными дарами, стоящие среди них. А где-то там, средь покинутых полян, в не поблекших ещё августовских травостоях, вовсю заливаются поздние кузнечики, и песни их, так гармонично вписывающиеся в Симфонию Леса, похожи сейчас на песнь моей души.

Август 2000 года — декабрь 2002 года