Новосёлы замшелых пней

Опята вновь седлают пни,
Гурьбой лесины покоряя,
И всё прозрачней, звонче дни,
В тепле, однако же, теряя.
Печальный лист осин дрожал,
И лес ещё зевал спросонок,
А я в руках уже держал
Трофей осенний — гриб-опёнок.

Жалобный треск веток, глухое дребезжание металла, сдержанное чертыханье… Останавливаюсь, с тоской озираясь вокруг, отираю со лба выступивший пот. Густые, непролазные заросли спереди, с боков, сзади. И дёрнула же нелёгкая тащиться сквозь эти дебри, да ещё с велосипедом на руках! Да, воистину: не всегда прямая дорога самая короткая!

Но кто же мог знать? Ещё недавно вполне торная, тропа через вырубок ныне превратилась в непроходимые джунгли. Обходная дорога, которой следовало бы держаться, осталась далеко позади. Да и на ней пронёсшиеся с летними грозами шквалы воздвигли множество препятствий в виде вывороченных с корнями деревьев, упавших как раз поперёк колеи. Так что вперёд надо прорываться любой ценой!

По-гусиному вытягиваю шею и, узрев в просветах «зелёного ада» всё ещё неблизкую стену старого леса, упрямо устремляюсь вперёд, поминая упругие ветви, поминутно цепляющиеся за колёса и педали, далеко не лестными словами…

Безмятежное начало сентября 2000 года. Голубые прозрачные дали. Неисчислимое воинство белых боровиков, внезапно заполонившее здешние леса в середине августа, сейчас окончательно сошло на нет. На дне огромной бельевой корзины сиротливо жмутся десятка полтора далеко не лучших представителей этого семейства. А ведь я уже битых три часа ношусь, как угорелый, по наиболее прославленным своей урожайностью местным урочищам! Но, несмотря ни на что, лес остаётся глух ко всем моим мольбам и потугам: в корзине, словно в шапке у нищего, прибавляется лишь медяков начинающей желтеть листвы.

— И это человек, который считает себя одним из лучших местных грибников! С чем назад-то пойду? Засмеют! — так укоряю я себя за излишнюю самоуверенность, продираясь по заросшему вырубку к темнеющей стене елового заслона…

Но вот, наконец, последние препятствия преодолены, и я останавливаюсь на более чем заслуженный отдых в непосредственной близости от мощных стволов, из которых, подобно редким щетинам, торчат острые обломки нижних ветвей. Заросли молодняка не подходят вплотную: суровые еловые великаны не склонны подпускать к себе всякую мелюзгу. Меж ними — своеобразная полоса отчуждения, на которой, среди поблекших султанов кипрея, мелькают трухлявые пни — всё, что осталось от павших товарищей гордых деревьев.

Что-то странное чудится мне в их облике. Присматриваюсь внимательнее: не то всклокоченные бороды лешаков, не то — пышные шевелюры лесных кикимор? Или…

Осенённый догадкой, я делаю несколько поспешных шагов вперёд. Десятки, а может, и сотни молодых, не успевших ещё распуститься коричневато-охристых грибков, как бы приперченных сверху буроватыми хлопьями, усеяли поверхность пней, сделав ту практически невидимой. На прахе деревьев, на замшелых гнилушках празднуют ныне новоселье осенние опята.

— Господь услышал мои молитвы и навёл меня на их стойбище! — ликую я в душе, и хочется запрыгать от радости при виде такого изумительного изобилия…

К сожалению, немногие знают и ценят по достоинству этот уникальный гриб. Люди собирают подгруздки, скрипицы и валуи, которые и в подмётки опёнку не годятся, но с равнодушием или даже подозрительностью проходят мимо урожайных пней, с любого из которых можно шутя нарезать полкорзины отличного лесного деликатеса. Знать, крепко укоренилось недалёкое поверье: раз под шляпкой пластинки и кольцо на ножке, значит поганка! Но опёнок — один из вкуснейших наших грибов, а его аромат особенно ярко проявляется при сушке.

Не суетясь, с оттяжкой, без опасения возможной конкуренции (кого ещё занесёт в эту чапыгу?!), я начинаю священнодействие. Подобно некому цирюльнику, острым ножом брею заросшие трухлявые головы, привожу их в божеский вид, оставляя лишь короткие ёжики торчащих грибных корешков. Сряду, целыми гроздями перекочёвывает юный опёнок в мою корзину. Упругие, чуть влажные грибки приятно холодят пальцы. Заботливый, тороватый сентябрь, мягко улыбаясь с высот слегка приглушённым солнечным светом, с любовью смотрит на своего беспокойного сына.

Я собираю грибы, а вокруг жизнь, простая и бесхитростная, не прекращающаяся череда маленьких, незаметных событий. Смешанные синичьи стаи — гаички, гренадерки, лазоревки — шумными ватагами кочуют в густых, благоухающих живичным духом шатрах еловых крон. Но важный черноусый поползень молча и деловито обследует шершавые стволы, держась в гордом одиночестве: какая компания ему, почтенному магистру древесных наук, эти ветреные пустомели?! Большой пёстрый дятел, закончив свои плотничьи дела в одном месте, своеобразным, ныряющим полётом спешит на новый объект. Тёмной кляксой по безоблачной небесной голубизне проплывает коршун, держа курс куда-то за край леса, в сторону покрытых золотистыми овсами полей… Лес живёт своей, тысячелетьями налаженной жизнью, свято блюдёт вековые устои. И не нам, возомнившим себя царями природы, посягать на них! Мы можем лишь разумно пользоваться его щедрыми дарами и платить за это искренней признательностью и заботой о его благополучии, иначе…

Корзина наполняется быстро, гораздо быстрей, чем хотелось бы. Хотя собран далеко не весь урожай, поневоле приходится останавливаться. Как говорится, весь лес не увезёшь! И я усилием воли заставляю себя отвести завидущий взор от моховых «многоэтажек», в которых осталось ещё немало невыселенных жильцов. Ничего, наведаюсь сюда завтра! Опёнок растёт очень быстро, и буквально через неделю всё это добро пропадёт понапрасну…

Обратный мой путь лежит вдоль старого древостоя. Повернув в нужном месте и пройдя напрямую сквозь не очень-то густой лес, можно выбраться на сравнительно торную дорогу. Вновь подвергать себя испытанию перехода через заросли, да ещё с таким грузом, я не имею ни малейшего желания…

Чем далее я ухожу по прогалине, тем более убеждаюсь, что плотность грибного населения была сызначала явно недооценена мною. Опята, словно цирковые всадники, оседлали спины всех близлежащих коряг, сгруппировались на макушках пней, и даже, уподобившись альпинистам, покоряют ствол сломленной берёзы, забравшись аж на трёхметровую высоту. Грибы-акробаты, что ещё сказать про это чудо природы! Придётся наведаться сюда ещё не раз!

Без лишних перипетий, лишь изрядно пропотев, я выбираюсь на опушку, отороченную игриво лепечущими берёзами, в поблекшей листве которых нет-нет, да и мелькнёт жёлтая прядка. Под прилетевшим тёплым ветерком чуть слышно шелестят метёлки спелых овсов, будто силятся сказать что-то важное. Над ними — стремительные, прощальные кульбиты ласточек-касаток. Со дня на день отправятся быстрокрылые в дальнюю дорогу!

В дорогу, пусть и не столь дальнюю, пора и мне. Насвистывая модный мотивчик, ухабистой колеёй просёлка я устремляюсь туда, где едва видимые за стенами лесополосы, по согретому ласковым теплом бабьего лета асфальту проносятся редкие автомобили…

Сентябрь 2000 года — ноябрь 2002 года