Другу детства, поклоннику «тихой охоты»
Александру Кропанову посвящаю

Дитя тени
Записки грибника

Всё занудней и всё скучней
Морось сеет с небес с утра.
Череда серо-тусклых дней,
Позднелетняя сырь-пора.

Прянет солнечный быстрый блик
Из-за тучи — и вновь польёт…
Как собака промок грибник,
Но из леса — убей — нейдёт.

Чащи чарами взят в полон,
Разговорами по душам,
За поклоном он бьёт поклон
Коренастым коротышам.

Обитатели изумрудных кочек

Белые, некрашеные шляпки
Вылезают робко изо мха…
«Схоронились, тощие обабки?»
«Просто так, подальше от греха!
На виду нам шляться нет резона:
Вон, идут те двое чередой…»
Ветви ольх извечные поклоны
Бьют над тихой тёмною водой.

Жемчужное небо позднего августа. Кажущаяся нескончаемой дорога с многочисленными ответвлениями, режущими коридоры в зелёных стенах. С перламутровых высей на печальные, присмиревшие леса льются протяжные крики выводка канюков, закруживших над родными гнездовьями танец-хоровод, пока ещё только репетицию того, последнего и прощального…

Леса то подступают к дороге, сдавливая её так, что кажется: ещё немного, и не сдюжит родимая, с хряском лопнет её хребет в объятиях растительных тисков; то, словно напуганные чем-то, поспешно раздаются в стороны, порождая привольные поляны и луговины. Но за ними, недвусмысленным напоминанием, что мощь леса в любую минуту может вернуться, маячат мрачные стены ельников и подпирающие небо красные колонны сосняка.

По дороге медленно идут два человека. Ноги их, обутые в резиновые сапоги, оставляют чёткие отпечатки на влажном желтоватом песке. Скорее всего, это грибники, ибо кто же ещё будет таскать по лесам такие вместительные корзины? Но если заглянуть в таловые плетёнки краешком глаза, то можно увидеть лишь по десятку сиротливо притулившихся на дне небольших подосиновиков. Разговор, слова которого зависают во влажном воздухе, трудно назвать оживлённым: сказывается апатия, овладевшая путниками. Да и с чего веселиться? Год 1983-й от Рождества Христова так скуден на грибы…

— И это — твои хвалёные места?! — с явным недовольством цедит тот, что повыше. — Говорил, на каждом шагу будут попадаться, а выходит: километр — гриб, километр — гриб… Эк, сэсколь отмахали!

— Кто ж знал! — оправдывается другой, виновато улыбаясь. — В том году ездили сюда, — так не знали, куда грибы девать. Мигом по корзине наломали! А нынче…

И он выразительно машет рукой, попутно поминая нелестным словом строптивых детей тени, а так же всех их пращуров до седьмого колена.

Место, называемое в народе вторым складом, ибо там когда-то действительно штабелировался заготовленный лес, встретило их насторожённой тишиной. Всё было, как и в прошлом году: те же редкие старые берёзы на высоких обочинах, те же серебристые, растрескавшиеся жерди загородок для скота, та же подросшая отава на обкошенных полянах. Даже стожки, стоящие посередь них, были те же, конусовидные, формой своей смахивающие на индейские вигвамы. Всё было по-прежнему, только не торчали над зелёной щёткой травы загорелые шляпки боровиков-трёхдневок, не водили меж берёз хороводов рыжие подосиновики, не маршировали по светлым рощам бравые подберёзовики в блестящих чёрных касках…

Стожки, лужайки, несбывшиеся надежды — всё это осталось далеко позади. Дорога, манящая и словно бы неизведанная, струится дальше и дальше в леса.

— Не посылает нам что-то боженька гриба, видать, согрешили! — шутливым тоном пытается разрядить унылую атмосферу тот, что пониже, одетый в застиранную добела штормовку и красный спортивный колпачок. — А я вот найду, бывало, целую станицу беляков — сердце от радости зайдётся. Срезать начну их, сердешных, «слава тебе, Господи!» — шёпотом или в уме, не кричу на весь лес, конечно. Только, хочешь верь, хочешь нет, а скажешь такое, глядь — ещё одна компашка неподалёку стоит, в корзину просится!

— Так-то оно так — соглашается второй. — Только, может, зря всё на Бога валим, а? Как говорится, плохому танцору всегда что-то мешает. Искать лучше надо!..

Местность понижается, заболачивается; впереди возникает небольшая гать из скользких замшелых брёвен. Ушедшие глубоко в зыбкую почву, останки бывших древесных стволов едва виднеются над поверхностью земли. За гатью прямая дорога упирается в густые заросли крушин и черёмух, плавно обтекая их через деревеньку, открывающуюся взору одесную руку. Небольшой родничок, огороженный ветхим срубом, притулился близ буйных кущ. Решись двое испробовать его водицы, они узнали бы, что та чиста и холодна, аж до ломоты в зубах. Но жажда в этот прохладный и серый денёк не мучит грибников. Поэтому вода источника так и остаётся неиспробованной, а сами они сходу сворачивают на тропу, ведущую к крайним избам.

Крохотное поселение, состоящее из нескольких тёмных от времени домов, встречает их тишиной: ни лая собак, ни кудахтанья кур, ни мычания скота, столь обычных для деревень российской глубинки.

— Деревня Лесная! — с видом знатока говорит тот, что в красной шапке. — Бывший третий дровяной склад. И как тут люди живут? Медвежий угол!

Но люди всё-таки живут здесь. Именно они обкашивают лесные поляны, это их стожки видели путники за пару километров отсюда. Пожилой мужик с длинным костистым лицом, сидя на покосившейся завалинке своей древней избы, попыхивает невиданной в городе диковиной — «козьей ножкой». Безмолвно, но внимательно провожает он взглядом нежданных гостей, шествующих по наторенной стёжке, заменяющей улицу, и мимоходом озирающих затерянную в лесах деревеньку, как некое чудо света.

— Каменный век! — констатируют городские пришельцы, качая головами. — Зимой, поди, волки под окнами бегают!

За последним домом дорога возобновляется, начинаясь от небольшого болотца с обкошенными закраинами. И там, на крутом бережку, средь сочно зеленеющей травяной поросли встали, словно маячки, несколько юных подберёзовиков. Двое наперегонки бросаются к ним, подобно тому, как умирающий в пустыне от жажды бросается к возникающему перед ним водоёму, хотя тот частенько оказывается миражём. Но мясистые грибы с тёмными, «зажаристыми» шляпками абсолютно реальны, гораздо реальнее, чем затянувшая небеса серая хмарь. Робкие дети августа, народившиеся, по всей видимости, совсем недавно, они в мгновение ока исчезают с подмостков лесной сцены, уезжая в дальние края в просторных таловых корзинах.

— И куда только деревенские смотрят? Грибы у них под носом, понимаешь…

— Заелись, наверное, в лесах своих, подберёзовик за гриб не считают, белых им подавай! Ну, да это нам на руку.

Старый, покосившийся мост, сколоченный из массивных, серебристо-серых плах. Под ним что-то щебечет на вековечном языке вод шустрая, извилистая как змейка, речонка Городиславка. О чём поёт? Куда и зачем бежит без отдыха по поросшему чернолесьем руслу? Где, в каких заповедных кущах рождается её исток? Кто знает… Лишь старые мудрые ольхи, наперсницы и поверенные юркой шалуньи, ведают про сие, но они сурово молчат, охраняя тайну от непосвященных.

Двое некоторое время стоят на мосту, глядя на ловко огибающие коряги и пеньки плавные струи, затем продолжают свой путь.

За мостом — низинный березняк. Комли многих деревьев здесь затянуты в изумрудные юбочки моховых кочек.

— Зайдём? — предлагает «красная шапочка». — Может, есть чего?

Он первый сворачивает в низину — и тут же, с первых шагов, натыкается на здоровенный белый гриб, при ближайшем рассмотрении оказывающимся ещё и капризом природы: шляпка у гриба одна, а ножек — целых две! К тому же он так велик, что просто не войдёт в корзину целиком, так что нашедшему приходится, скрепя сердце, резать великана пополам.

— Надо же: такой большой — и ни единой червоточины нет! — удивляется счастливый обладатель боровика.

Находка ощутимо прибавляет азарта. Напарники начинают возбуждённо кружить по древостою, изредка обнаруживая в высоких травах матёрые подосиновики. А на кочках, попадающихся всё чаще и чаще, проглядывают какие-то бледные пятна. Сначала на это не обращают внимания. Затем, интереса ради, один из людей раздвигает ладонями мягкие перины…

Десятки длинноногих грибков-гвоздиков странной белесой масти, схоронившихся среди сплетений пушистых веточек мха, предстают его взору…

Белые болотные подберёзовики, именуемые обабками, густо населяют все окрестные моховые «дома». Настоящее грибное эльдорадо! Словно бы Творец всего сущего, узрев стремление поклонников тихой охоты, исполнил их желание, приведя на это самое место. А они, ещё не до конца поверив в нежданную удачу, опускаются на корточки перед облюбованными кочками, касаясь нежных, бархатистых макушек мха кончиками пальцев.

— Есть всё-таки Бог на свете, Шура! — кричит, захлёбываясь от восторга, «красная шапочка», обращаясь к напарнику.

Тот согласно хмыкает — и запускает руки во влажные и тёплые моховые глубины…

А где-то среди зарослей ольхи, на чистом, неосквернённом языке вод, радуется говорливая Городиславка, разнося по окрестным чащам весть о том, что двое людей, в награду за своё упорство, получили толику счастья, того самого, что пряталось в густых мхах изумрудных кочек.

Август 1983 года — ноябрь 2002 года

Как можно заблудиться

Сыплет звоны бойкая синица,
Гнёт коленца в танце заводном.
Расскажи: как можно заблудиться
В трёх деревьях на поле родном?
И пичуга, бросив рисоваться,
Непременно скажет, промудрев:
«Чтоб и впредь вот так не заблуждаться,
Не растите во поле дерев!»

Не шелохнутся, не дрогнут пушистые сосновые мутовки: ни ветерка, ни шелеста. Небо, с рассвета обещавшее солнечный денёк, за какой-то час сплошь заволокло скучной, безнадёжной мутью, словно нерадивый маляр плеснул в выси испорченной побелкой. Трава меж юных сосен, бывшая серебристой от проказ первых утренних заморозков, сейчас почти отошла. Лишь немного скукожились и поникли её некогда горделиво стоявшие стебли. В мягко обволакивающей, густой тишине посадки отчётливо слышится брехня собак из ближайших дворов да блеяние козочки, привязанной на задах схоронившейся средь лесов деревеньки.

Здешняя сосновая посадка, ещё недавно славившаяся на всю округу как неисчерпаемый кладезь маслят, ныне уже утратила свою прежнюю репутацию. Деревья растут, густеют, их кроны смыкаются, и всё меньше и меньше вожделенных перепонников находят фанаты тихой охоты, бродящие меж ровными хвойными рядами…

Похоже, и тут ничего нет! Разве можно считать за достойную добычу несколько маслят, что попались под ноги травянистой лесной колеёй?! А там, где пару недель назад попадался хоронящийся в моховых кочках обабок, ныне тоже пусто, хоть кати шаром. Вообще, отмахав больше десятка километров, мы набрали гриба ровно столько, чтобы прикрыть им донышки корзин. За весь путь вдоль опушки удалось разжиться лишь стайкой-другой худосочных лисичек, надумавших вырасти в придорожном ельнике. Столь же малодобычливым был и пятикилометровый марш-бросок по узкоколейке, несмотря на многочисленные заходы на когда-то урожайные, но ныне абсолютно бесплодные места. Да, крайне неудачный день!

И всё-таки день сегодня — особенный. Вот уже девять часов, как пошёл двадцать пятый год моей жизни на этой благословенной земле. Конечно, ни я, ни товарищ не забыли о таком знаменательном событии. Отдавая дань традициям, решено было «обмыть» это дело прямо в лесу. Кто-то идёт в ресторан, а кто-то — под ёлку! На дне Шуриной корзины покоится литровая бутылка, доверху наполненная прозрачным, ровно слеза, самогоном двойной перегонки. Перед посадкой в автобус приятель сообщил, что сей продукт имеет сногсшибательную крепость. Скоро нам удалось убедиться в правдивости этого на собственном опыте. Пока же «злодейка с наклейкой» спокойно ждёт своего часа, ничуть не обременяя друга, ибо его корзина скорее пуста, чем полна…

Понурившись, стоим мы на распутье дорог, не зная, что предпринять, пока, наконец, не решаемся на более дальний поход. Бодрым шагом отмахиваем мы по песчаной, раскатанной лесовозами насыпи ещё около километра в сторону пресловутого «пятого склада», где когда-то, в конце шестидесятых — начале семидесятых годов белый гриб плодился в неимоверных количествах, а сейчас уже трудно отыскать что-нибудь стоящее…

Низкий, сырой ельник с примесью березняка, начинающийся прямо у заросших мхами крутых обочин, привлекает наше внимание, и недаром. Только успев вступить под его хмурые своды, мы сразу же начинаем находить мясистые чёрные грузди. Правда, гриб не ахти обилен, но, как говорится, спасибо и на этом. Главное то, что мы получаем возможность реабилитироваться в собственных глазах, ибо самолюбию мастеров тихой охоты сегодня изрядно щёлкнуто по носу!

Шаг за шагом, гриб за грибом, дальше и дальше углубляемся мы меж замшелыми стволами. Но вот впереди — просвет. Подойдя поближе, видим большой свежий вырубок, правда, уже успевший частью затянуться молодой порослью. Словно нечистый начинает нашёптывать в уши нам с приятелем:

— А не пора ли вам, ребята, расслабиться после трудов праведных?..

Желая выбрать местечко поприятней, мы долго бродим среди куч валежника и потемневших пеньков и, наконец, находим то, что искали. В центре вырубка, подле пары небольших ёлок, несколько крупных пней: тут тебе и стол, и стулья. Газета вместо скатерти, немного хлопот и фантазии… Как последний штрих, на сервированный по всем правилам пенёк водружается бутылка со спиртным…

По мере того, как бутылка пустеет, голоса начинают звучать всё громче. Окружающий лес и многочисленные твари, в нём обитающие, с изумлением, наверное, взирают на незваных нарушителей спокойствия укромного уголка…

Оргия продолжается до тех пор, пока в бутылке не остаётся лишь несколько капель на донышке. Мы, уже изрядно захмелевшие, вспоминаем вдруг, что надо поспешать на автобус, до которого — вёрст семь здешними лесами. Вся же закавыка в том, что ни один не дал себе труда приметить ориентиры для выхода на дорогу. Два основательно наклюкавшихся мужика, забравшихся к чёрту на кулички и не имеющие ни малейшего понятия, в какую сторону направить свои грешные стопы!

Сгоряча забыв даже прибрать за собой, бредём мы, спотыкаясь о пни и корни, по периметру вырубка, роясь в своей затуманенной памяти и пытаясь соваться в разные стороны. В одном месте, прямо за деревьями, начинаются моховые зыбуны. Здесь мы явно не проходили! Подаёмся в другую сторону — лес тянется и тянется, становясь всё непроходимее. Если дорога в этом направлении, то пора бы ей давно уже появиться. Возвращаемся с чугунными головами, проклиная на все корки спиртсодержащие напитки и собственную неосмотрительность. Но следующая попытка заводит в заросли молодого березняка, растущего столь густо, что по нему попросту невозможно идти. Опять не туда! Похоже, что мы никогда не выберемся с этого проклятого вырубка…

Только проплутав, в общей сложности, около получаса, не знамо с какой попытки, мы всё-таки выбираемся на потерянную дорогу. Пошатываясь, бредём мы по ней к неблизким лесным опушкам, не радуясь уже ни найденным груздям, ни прошедшему пикнику…

Это неприятное приключение научило впредь никогда не брать в лес больших доз спиртного, ограничиваться, коли и возникала необходимость, малым количеством. В последующем же я раз, и хочется надеяться, что навсегда расстался с дурной, ни к чему хорошему не приводящей привычкой. Ведь радоваться лесу и красоте первозданной природы можно и на трезвую голову. И получается, кстати, не в пример полноценнее, полнокровнее! А насколько умело я могу это делать, доверяя все свои впечатления бумажным листам, судить вам, мои дорогие читатели!

Сентябрь 1983 года — декабрь 2002 года

Невидимки еловых боров

Блеклый луг дождём осенним вымок
И леса завалены листом.
Я иду на поиск невидимок,
Что в чапыгах водятся гуртом.
Где стеной смыкаются туманы,
В елово-берёзовой глуши,
Схоронившись, словно партизаны,
Прячут в листьях шляпки черныши.

Октябрьский лес пуст, угрюм и неприютен. Голые берёзы, осины, кустарниковое мелколесье словно в немой мольбе подняли обнажённые, исхудалые ветви к низкому серому небу. Лишь кое-где держится ещё на них увядший, побуревший лист. А так он весь на земле, лежит сплошным лоскутным желто-коричневым одеялом. Отмершие, сброшенные за ненадобностью одеяния растений уже не шуршат, не хрустят под ногой. После нескольких нудных дождей, прошедших на прошлой неделе, они изрядно набрались влагой. Там, где слой листвы потолще, ощущение такое, что идёшь по болотному зыбуну.

Жутко, непривычно проходить знакомыми местами — и не узнавать их: так меняется лес после листопада! Ни ветерка, ни шороха: глухая, давящая на уши тишина. Ни майского стоголосья пернатых, ни июльского звона осатаневшего гнуса, ни сентябрьской суеты птичьих выводков. Кто-то слинял в дальние страны, кто-то забился в щели и дупла, кто-то подался поближе к человеческому жилью. Лишь хвойные деревья, потемневшие и осунувшиеся, но так и не пожелавшие расстаться со своими одеяниями, оживляют хмурый пейзаж. Да вечный лесной отшельник, чёрный дятел-желна, ненароком вспугнутый со ствола старой ели, с недовольными криками удаляется вглубь боров неуклюжим ныряющим полётом.

В этот, такой скудный на грибные урожаи год, природа решила-таки напоследок побаловать любителей тихой охоты. И они, приунывшие было, ломанулись в леса, где неожиданно начал обильно плодоносить малиновый груздь…

Малиновым груздь называют за то, что вымоченные или выдержанные в рассоле грибы приобретают нарядный вишнёвый цвет. А по-книжному, так он — чёрный груздь, черныш. За природную окраску и склонность достигать внушительных размеров, оставаясь при этом приземистым, некоторые грибники довольно невежливо величают черныша «коровьей лепёшкой». Но прозвище — прозвищем, а все сходятся на том, что на зимнем обеденном столе этому грибу, за его несомненные вкусовые качества, должно отводится почётное место.

Старые содомовские боры ещё стоят, хотя и порядком прореженные. Ельники с примесью берёз и осин — излюбленная обитель чернышей. Именно туда я и направляюсь на поиски грибов-невидимок, в своём умении хорониться перещеголявших даже таких признанных мастеров игры в прятки, как боровики и маслята. Идеальная маскировочная окраска, приземистость, умение навьючивать на себя целые вороха палой листвы, — всё это делает чернышей практически неуловимыми. Можно стоять в метре от гриба — и в упор не видеть хитрое создание. Но люди, не первый год бродящие по лесам в поисках детей тени, уже давно выработали свою стратегию поиска, дающую, при опробовании, блестящие результаты…

Заброшенная лесная дорога приводит в ложбинку, слегка затянутую стылым октябрьским туманом. Летом здесь, прямо по обочинам, меж пучками жёсткой, похожей на осоку травы, попадались сногсшибательные экземпляры подосиновика с высоченной и толстой ножкой, на которой гордо сидела ярко-красная шапочка. Но сейчас красноголовику уже поздно, а груздь открытые места не очень-то жалует. А вот здешняя еловая чапыга — местечко груздёвое!

Пресловутая палка грибника при сборе груздей — отнюдь не дань моде, а предмет первой необходимости. Ведь ежели в такую погоду ворошить лесную подстилку голыми руками, то очень скоро они будут смахивать на гусиные лапы и, чего доброго, перестанут тебя слушаться. Так что нынче я экипирован старенькими нитяными перчатками, да и палкой вооружился: удобно, не сходя с места, проверять подозрительные холмики и бугорки, до которых не дотянуться рукой.

Первый гриб я вижу лишь пару минут спустя, когда зрение адаптируется к сумраку густолесья, которому пасмурный день вовсе не добавляет освещённости. Вот он, высунул полшляпки из-под слежавшихся листьев близ замшелого пня, напоминающего присевшего отдохнуть лешего. Но бросаться туда сломя голову я не спешу: где один, там и другие. И заметить их, прильнувших к земле, проще всего, присев на корточки, что я и делаю. Да, так и есть: почва перед замеченным грибом дыбится небольшими бугорками. Самих груздей, естественно, не видно, но готов держать пари на что угодно: там хоронятся от стороннего взора меньшие лесные братья, пока их атаман стоит в дозоре!

Подобравшись поближе, ворошу палкой обнаруженные холмики. Маленькие, упругие завитки появляются на свет божий из-под прелых перин: компания накрыта тёпленькой в своих обжитых убежищах!

— Ну что, господа, пожалуйте в корзину-с! — и первые лесные трофеи плотным слоем покрывают плетёное ивовое дно.

Зигзагами, стараясь ступать легко и осторожно, продвигаюсь я ельником, выискивая хитро замаскировавшиеся стайки чернышей, обитателей хмурого октябрьского леса. Палка то и дело идёт в ход, хотя частенько под листвой оказываются лишь прозаические сучки и гнилушки. Но иначе можно попросту передавить притаившихся под лесной подстилкой плутов!

Увлекательный поиск не заканчивается, когда ельник упирается в мшистую низину, заросшую густым кустарником. Стоит лишь завернуть в обратном направлении и сделать заброд на десяток метров глубже. Такой метод прочёсывания очень эффективен, и корзина медленно, но неуклонно наполняется. Словно челнок в ткацком станке, сную я по угрюмому еловому древостою, похрустывая попадающимся под ноги валежником…

Хорошо, что не пришлось рыскать в поисках других мест! Небольшой участок леса заплатил, однако, весомую дань: средних размеров корзина полна доверху плотно уложенным груздём. Посмотрев на часы и припомнив автобусное расписание, я подхватываю плетёнку с трофеями под локоть и, выскочив дорогу, широкими шагами поспешаю к опушке…

Бурая, неприютная, оцепенелая зябь полей, уходящих к горизонту. Серая стерня с попавшими в её колючие объятия поблёкшими залётными листьями. Унылое, готовое вот-вот заплакать небо над городецкой землёй. Такая печальная картина! Но в-о-о-н там, вдали, озимой клин густо зеленеет цветом новой жизни, которая не погибнет и под белым саваном, что запеленает эти места в недалёком будущем.

Что-то происходит и с глухой тишиной. Какие-то звуки, тихие, нежные, с детства знакомые витают в прохладном воздухе. Что же это, что? Неужели… Так и есть: на развесистой, усыпанной алыми гроздями рябине, стоящей на задах смурного, насупившегося Душенькина, мирно пересвистываясь, пирует стайка доверчивых красногрудых птах. Это же снегири! Да, жизнь не покинула этих мест!

Октябрь 1983 года — ноябрь 2002 года

Воеводы грибных ратей

Даль — во власти розовых объятий.
Заревая, росная пора.
Воеводы несчислимых ратей
Подчинённых строят на парад.
На Руси повёлся изначально
Сей уклад — и тянется века:
Боровик — он набольший начальник!
Полонить их — слава грибника!

— Ну что за день! Грибников развелось — никакого житья нет! Ты под ёлку — оттуда тебе три хари навстречу!

— Не говори, брат, мёдом, что ли, им тут намазано?!

Такими фразами перекидываемся мы с товарищем, спеша во весь дух по лесной дороге сквозь наполненные зычным ауканьем и непередаваемым утренним обаянием рощи. Разумеется, вся эта болтовня предназначена лишь для того, чтобы хоть как-то скинуть эмоции разочарования. Мы, конечно, знаем, что здешние кущи мазаны отнюдь не мёдом: просто идут белые грибы…

Жаркое и влажное начало июля породило первую волну роста этих именитейших мужей царства грибного, его бессменных воевод. Упускать такой случай? Ну, уж нет! И поэтому нынешним утром мы уже катили навстречу восходу в автобусе, что был набит грибниками, словно бочка — маринованной селёдкой.

Против всякого обыкновения, почти никто не сошёл у Кипрева, и автобус 102-го маршрута, мягко притормозив у покосившихся изб Погуляек, изверг из своих недр невиданный доселе десант. Каковой, как и следовало ожидать, почти весь ломанулся на скородумовскую сторону. Но тёмно-синий лес, к которому мы, впереди всей кавалькады, неслись по залитому в розовые тона полю, уже вовсю звенел ауканьем и автомобильными гудками. Ночевали они тут, что ли?!

Вбежав под сень первых деревьев, мы воочию смогли убедиться, что все попытки разжиться здесь более-менее приличным количеством боровика заранее обречены на провал. И вовсе не от оскудения грибных запасов. Просто за полкилометра пути встретилось с десяток легковушек и мотоциклов. Массовое гулянье! Подсчитать бы количество шатающейся здесь публики, да приплюсовать численность спешащей за нами толпы, жаждущей белого гриба, как июньский комар человеческой крови. Цифра, уверен, получилась бы внушительная. А что, ежели поделить здешний грибной урожай на всю эту братию? Набрать мне одних мухоморов, если выйдет больше, чем по два с половиной гриба на нос! Неутешительная арифметика! Поэтому мы сходу, не утруждая себя малоэффективными поисками, проскакиваем опушки и закраины, стремясь на свои исконные места, достичь которых можно только изрядно набив ноги…

Где-то за поворотом изрытой глубокими колеями дороги истошно завывает двигатель. Ах, раскудрит твою! И сюда добрались. И если мне не изменяет слух, весь сыр-бор идёт в каких-то трёхстах метрах от места, куда мы, пробежав на одном дыхании пол-леса, стремимся. Ещё десяток шагов — и нарушители спокойствия уже зримы воочию. Трое дядек враскачку толкают орущий благим матом уазик, забуксовавший в глубокой рытвине.

— Помогите толкнуть, мужики! — кричит нам высунувшийся в дверку водитель.

Просят — отчего не помочь? Ставим корзины на обочину. Ну-ка, раз-два, взяли! Но машина, дёрнувшаяся было, метров через пять вязнет окончательно: ни взад, ни вперёд.

— На мосты сел, чтоб тебя! — констатирует один из горе-грибников. — Домкратить надо!

Я и товарищ подхватываем свои пожитки, оставляя терпящих бедствие позади. Откровенно говоря, мы не испытываем к ним никакого сочувствия, скорее, плохо замаскированное злорадство: поделом вору и мука! Попыхтят немного, не смертельно, зато в другой раз сюда не сунутся. Бог шельму метит!

Слыхал я краем уха: в иных странах, где действительно борются за экологию, попробуй-ка въехать в лес без спроса! Без штанов останешься за нанесённый ущерб. Ведь эти, позади оставшиеся, что делать будут? Не ходи к гадалке: возьмут топор, нарубят молодняка — колею гатить. Сдадут по свежим трупикам берёзовым назад, а то и сшибут при развороте пару-тройку пушистых сосенок, на обочине народившихся. С них станется!

Почти бегом, задыхаясь от волнения, минуем древний осинник, что который уж год хранит заветные места от нашествия моторизированных вандалов. Колеи, пробитые там некогда лесовозами, глубоки и почти всегда заполнены водой. Кроме того, поперёк дороги лежит несколько толстенных рухнувших стволов. Так что желающих сунуться туда на легковушке — немного. На самом выходе, вблизи обомшелых стволов, находим несколько стаек отменного подосиновика — и быстро, слёту собираем первые трофеи.

В жаркую погоду грибы подаются в матёрый ельник, а в смешанном лесу залазят под юбки молоденьких ёлочек. Этому две причины. Во-первых, бор даёт несравненно больше тени, чем лесные берёзы с жиденькой шевелюрой, а во-вторых, расчётливые и прижимистые ели испаряют через свои кроны в пять раз меньше воды, чем транжиристые лиственные породы. Потому-то почва в ельниках в жару всегда влажнее. Именно в такие места мы и пришли, именно под ёлками и начинаем искать вожделенные боровики…

В окутавшей нас тишине слышно лишь прерывистое от быстрой ходьбы и волнения дыхание. И вот он, долгожданный миг! Пузатый и приземистый боровик с любопытством выглядывает из-под еловой лапы. С быстротой молнии бросаюсь к нему: хвать, как убежит!? Срезанный чуть ниже уровня почвы, чтобы не оставалось пенька, дышащий росной утренней свежестью гриб отправляется погостить в корзину.

А это что такое? Позвольте, гриб-то, оказывается, семейный! Вот и его детвора: пять, семь, одиннадцать разновозрастных грибков вижу я, нагнувшись пониже и взглянув повнимательнее. Семью разлучать — вроде, как и грех! Да и как вы одни в лесу-то? Ступайте-ка лучше к батеньке!

Где-то рядом вовсю трещат сухие сучья: Шура тоже даром времени не теряет! И в этом — минус походов не «в одиночку»: некогда любоваться изумительными шедеврами природы, надо спешить, чтобы опередить конкурента, даже если он — твой друг. Иной раз дух разумного соперничества побуждает нас затевать лёгкую перебранку, никогда, однако, не перерастающую в какие-то там обиды, и поэтому не принимаемую всерьёз. К тому же, не стоит сбрасывать со счетов кое-кого из автобусного десанта и тех, на уазике. Возможно, именно сейчас кто-то из них на всех парах поспешает сюда!

С ловкостью искусного фехтовальщика, одним движением ножа я перехватываю тугие ножки грибов, не обращая внимания на колючие хвойные лапы. Обращать-то не обращаю, а после — придётся. На радостях забыл перчатки захватить, вот и будут скоро руки как крапивой нашпарены. Да ещё этот гнус приставучий…

Усадив в плетёнку последнего борового малыша, распрямляюсь — и тут же вижу под соседней ёлочкой аналогичное семейство. Только детки там более возмужалые, ростом почти с папашу. Поёживаясь, лезу и туда, чувствуя, как за шиворот, на влажную от пота спину сыплется сухая хвоя. Но это всё мелочи, главное — гриб каков! И червивого пока — ни одного, только корешки по низам кое-где проволочник поточил. Ну, спасибо дедушке Берендею — уважил!

Кстати, тот гриб, что принято называть белым, имеет множество форм: берёзовый, еловый, сосновый, дубовый, можжевеловый… Еловые боровики, которые мы сейчас собираем, одни из лучших: темноголовы, коренасты, тяжелы, как камушки. Настоящие грибные воеводы!

На оставленной позади дороге вновь завывает движок. Звук какое-то время удаляется, затем затихает. Спасли свою колымагу, сейчас по грибы ринутся. Мельком смотрю на часы: минут сорок прошло, как тут копаемся. Нехилое местечко, а зайдёшь за пределы, незримо очерченные, и весь фарт как отрезает, ни шиша нет…

А вот и гости пожаловали: двое мужиков из десанта автобусного. Нас ещё не видят, озираются, шеи по-гусиному тянут. Что, родимые, грибки-то — тю-тю! Сопливого во время целуют!

Шаг за шагом, незримо и неслышно отходим мы с обобранного места. Смотри-ка, друг мой любезный: корзины-то уже — о-го-го!

Но едва мы успеваем выйти чапыгой на торную дорогу, как тут же попадаем прямо в лапы дядек с уазика. Те, вытаращив глаза, смотрят на нашу добычу, один вид которой способен свести с ума самого рьяного грибника.

 — Ну, парни, вы даёте! Когда успели?! Только что пустые мимо шли! Где гриб-то брали?!

Неопределённо машем руками в направлении оставленного месторождения, откуда раздаются трески и бормотание новоприбывших грибников:

 — Сходите, поищите. Может, осталось что-нибудь!

Что касается меня, то я шибко сомневаюсь в том, что они найдут хоть по пятку грибов на месте, где только что крутились двое таких пройдох, как мы с товарищем. Но нас спросили — мы ответили. А дальше уж — как повезёт…

Заполучившие информацию дядьки с радостью устремляются напролом в указанном направлении. Мы же, окрылённые успехом, наискось, светлыми березняками, ещё далее углубляемся в леса. Там, на знакомой поляне, делаем привал, а после подаёмся к новым местам, к новым приключениям этого дня, унося в чреве своих корзин по доброй сотне отборных лесных крепышей, а в подержанной «Смене» — несколько бесценных кадров, запечатлевших сегодняшние события. По прошествии времени, с этих негативов будут сделаны фотографии, на обратной стороне которых Шура Кропанов, бессменный фотокор наших экспедиций, своим убористым почерком подпишет: «Самый удачный грибной день».

Июль 1984 года — ноябрь 2002 года

Один грибной день

Утро. Шумная посадка:
Гам, корзины, толчея.
Травы, пахнущие сладко.
Солнца алая струя.
Позамшелые дороги.
Небо цвета глазок льна.
Понатруженные ноги,
Да занывшая спина,
И к любви высокой стёжка,
Что куда милей иных…
Впечатлений два лукошка,
И одно — даров лесных.

Спокойное августовское утро. Городецкая автостанция густо усеяна народом. Корзины всевозможных форм и размеров, ещё пустые, ждущие дивных трофеев, скучают у ног владельцев, покорно дремлют на локтях, лихо закинуты за спину. У всех на устах только одна новость: пошёл белый гриб.

Сколь удивительна и чарующа атмосфера ожидания! Как сладко щемит сердце в предвкушении того, что скоро ты полностью отдашься во власть своего излюбленного занятия! Сколько интересного можно наблюдать прямо здесь, на пыльной автостанции маленького захолустного городка!

Вот беспомощно озираются, сбившись в стайку, несколько женщин. Сразу видно: новички, грибных делянок не знают, вот и ищут, к кому бы пристать, жадно ловят каждое слово, доносящееся от соседей. А те — асы тихой охоты. Несколько матёрых мужиков и юркий старик в кепке встали в кружок и, попыхивая «Примой», так и сыплют названиями деревень, близ которых на них свалилось нежданное грибное счастье.

— Ей-богу — гудит сиплым басом детина, похожий на средних размеров медведя, — три сотни боровых, как одна копеечка! В корзину все не влезли — рюкзак из рубахи сделал!

Асы одобрительно гогочут, глаза неискушённых слушательниц округляются от изумления: вот это да!

Немного поодаль целая ватага бабок вспоминает события «столетней» давности.

— Ой, бабы, — вещает, обращаясь к товаркам, одна из них — помните, в сорок первом, аккурат перед войной, гриб тоже шёл, хоть косой коси! Не к добру нонешнее изобилие!

Старушечий куток всполошено кудахчет: в отличие от многих, бабки хорошо знают, что такое война!

На посадочный пятачок выруливает наш автобус. Желающие искать удачи в иных краях подаются в стороны, «свои» охватывают его полукольцом. Рядом со мной — друг детства и бессменный напарник по грибным походам Александр Кропанов, впрочем, так и оставшийся просто Шурой. Штурм автобуса — его излюбленное занятие. Вот и сейчас его корзина выставлена вперёд наподобие щита, и он явно настроен на воинственный лад.

Шипение пневматики, жалобный треск корзин и сопение их владельцев… Сейчас я понимаю, что лезть напролом было чистейшим варварством, но тогда это казалось частью ритуала, увертюрой великого действа, что зовётся тихой охотой…

Толпа подхватывает нас и неотвратимо, подобно бурному потоку, влечёт прямо к открытой дверце. Но недалеко от цели я неожиданно попадаю в боковую стремнину — и мгновенно оказываюсь исторгнут к самому хвосту автобуса. Шура благополучно исчезает в недрах салона. Не думая сдаваться, отчаянно предпринимаю вторую попытку — и встаю одной ногой на нижнюю ступеньку переполненного автобуса. Титаническими усилиями заставляю чью-то широкую спину податься на дюйм вперёд, подтягиваю тело, одновременно выдёргивая из толпы застрявшую там корзину. Я сел!!!

Не попавшие граждане, с отчаяньем на лицах, довольно бесцеремонно толкая меня в бок, требуют пройти вперёд. Но куда там!

— Освободите двери, мать-перемать, а то никуда не поедем!!! — зычный бас водителя перекрывает возмущённый гвалт толпы снаружи.

Изворачиваюсь в какой-то немыслимой позе, чтобы створки смогли закрыться, и с облегчением опираюсь на них спиной: теперь можно и оглядеться. Оказывается, боевое счастье вновь не изменило моему другу: Шура восседает через пару рядов. У него, кроме родной плетёнки, ещё пара, причём последняя — чуть ли не на голове. Но это не главное, конечно, не главное! Пахнет талом, потом и пылью. Мягко покачиваясь, автобус трогается с места, набирает скорость. Мы едем!

Мимо проплывают печальные тополя городского кладбища, затянутые прозрачной паутиной тумана поля, полусонные хвойные стены Авдеевского леса. Недовольно заурчав, автобус переваливает через узольский мост, оставляя позади реку со спокойной зеленоватой водой. Пассажиры сосредоточенно молчат, слышны лишь недовольные реплики продирающегося сквозь толпу кондуктора.

Первые грибники сходят в Смольках. Их немного, и в салоне по-прежнему тесно. Зато здесь делает посадку дородная дама с множеством авосек и баулов, до отказа набитых разнообразной снедью. Поскольку нам приходится делить одну ступеньку, своё раздражение мадам изливает именно на меня:

— Насело вас тут, корзиночников, а нормальным людям как до Линды ехать?!

Молчу, не желая вступать в перепалку с каверзной тёткой. Но некоторые грибники считают долгом вступиться за честь гильдии.

— Милая моя! — говорит старик, тот самый, из «асов», — план, почитай, только на нас и делают. Вот кончится гриб, — будут порожняком гонять, бензин — и тот не окупится! А нам всё равно скоро на выход, так что поедешь до своей Линды барыней!

Окружающие одобрительно поддерживают деда; дама, брезгливо поджав губы, затихает…

Натужно застонав, автобус осиливает кипревский подъём и останавливается: здесь выбрасывается основной десант грибников. Большая часть его пойдёт обратно к Смолькам. Другая же, наиболее опытная, отправится вглубь лесов по насыпи, именуемой «узкоколейкой». Когда-то там действительно была железнодорожная ветка, но полотно давно уже сняли. Именно туда, к чёрту на кулички, на приволье заветных делянок и спешат наиболее отчаянные почитатели груздей и боровиков. Из окон хорошо видно, как вытягиваются они цепочкой по дороге, ведущей вдоль ферм к синеющему вдалеке лесу, над которым уже золотится, играет лучами корона восхода. Удачи, друзья!

Порядком опустевший автобус сходу проскакивает притулившуюся близ речонки Голубихи Долгушу. Зигзагообразный поворот — и вот он, мерный километр до деревеньки с весёлым названием Погуляйки! «Здешние» встают с мест, поправляя амуницию, выстраиваются в проходе.

Приехали! Вылезаем из пыльной духоты, жадно вдыхая пряную утреннюю свежесть. Господи, как хорошо! Автобус, попыхивая сизым дымком, бодро укатывает вдаль, унося немногих оставшихся грибников к границе Городецкого и Борского районов. Делая широкую дугу, они пойдут на запад, и не исключено, что с кем-нибудь из них мы встретимся в самом сердце заповедных боров.

Из полутора десятков высадившихся, трое сразу же сворачивают на тропинку, ведущую через тихие Погуляйки к недалёкому лесу, вершины которого уже позолотили лучи восходящего светила. Он невелик, и мы в него почти никогда не ходим. Правда, постоянные посетители иной раз выносят оттуда корзины, доверху забитые красноголовиком и груздём. И всё-таки за белым грибом лучше подаваться в «большой» лес, да и романтический склад характера тянет в дальние места. Скорее на просёлок, режущий начавшее отливать желтизной поле, за которым виднеются полуразрушенные стены скородумского собора!

Мы сразу же вырываемся вперёд. Мы — это я, Шура и костистый старик дядя Саня, более известный в среде городецких грибников под кличкой «Лось». Прозвище это он получил за свои длинные ноги, широченные шаги и неутомимость в ходьбе. Для него, ходящего всегда в одиночку и не терпящего никаких напарников, ничего не стоит пробежать десяток-другой вёрст окрестными лесами — и выйти к асфальту, таща наперевес корзину, полную отборного гриба. Дядя Саня отлично знает: мы ему не конкуренты. Как только наша компания лихим галопом пронесётся мимо покосившихся избушек деревеньки Душенькино, пути разойдутся — и всяк отправится на свои места. Но Лось бежит оттого, что просто не умеет ходить тихо, а мы — оттого, что молоды, полны сил и азарта, и ещё от озорного желания подразнить остальных, растянувшихся сзади по полю и изо всех сил поспешающих за нами. Три пары ног в разноцветных сапогах так и мелькают, сшибая с полусонных трав капли росы, радужно вспыхивающие в лучах появившегося над горизонтом солнца. Голубые леса на горизонте чуть потянуты золотисто-палевой дымкой. Там, во влажной утренней тиши, с нетерпением ждут нашего прихода толстокоренные лесные красавцы. Подождите ещё немного, мы уже идём!

На опушке леса встаём и оборачиваемся. Голова Лося в тёмном картузе несколько раз мелькает у самой границы дальнего березняка и скрывается из виду. Старик пошёл по линии — так называют просеку, сделанную под высоковольтные мачты. А мы ставим корзины на бровку, надеваем спортивные колпачки, поднимаем воротники. Хотя поголовье комаров пошло на убыль, вовсю свирепствует строка. Эти бестии не в пример хитрее толстых слепней и норовят тяпнуть жертву тишком, без предварительных облётов и угрожающего гудения. Вот и сейчас, несмотря на раннюю пору, несколько докучливых тварей уже бесшумно вьются рядом, примеряясь к открытым участкам кожи.

На дороге, выходящей из Душенькина, появляется отставшая ватага. При виде её толкаю приятеля в бок:

— Глянь: бегут по нашему следу, как борзые за зайцем!

Шура понимающе скалится, подмигивает:

— Куда им, бедолагам! Ноги коротки!

Мы отлично знаем, что бегать за нами зареклись и самые ярые — себе дороже, хотя трофеи, демонстрируемые на остановке, неизменно вызывают завистливый шепоток. Но ждать, когда толпа настигнет нас, явно нет резона…

С обеих сторон теснится старый ельник, слегка перемежёванный осинами. Хотя солнце взошло, обочины ещё пребывают во власти сумрачной тени, и небольшие грибки-однодневки, мастера играть в прятки, упорно не хотят представать нашему взору. Но вот товарищ склоняется над небольшой моховой кочкой — и я слышу его одобрительное ворчание.

— Первый гриб — мой! — торжественно заявляет он, поднимая над головой сросшихся близняшек-подосиновиков.

Почин положен! Мы начинаем более тщательно вглядываться в сивые травы, покрывающие обочины, и через десяток минут на дне корзин появляется по дюжине отборных, толстоногих красноголовиков.

Стены ельника редеют. Дорога изящно изгибается, уходя в чистые, светлые березняки, пронизанные косыми солнечными лучами. Белоствольные красавицы, подобно девушкам на гулянии, полукольцом охватили примостившееся на опушке Содомово…

Белолесье встречает нас первозданной тишиной. Розовая береста на стволах, лёгкий туман над макушками молоденьких ёлок. Земля, от которой поднимается пар, местами устлана прелым листом, местами заросла белоусом. Идеальное грибное прибежище! Всё! Беготня и верхоглядство закончились, пора приступать к настоящему поиску. Мы удваиваем, утраиваем внимание — и результаты не замедляют сказаться: маленькие пузаны с золотисто-коричневыми шляпками, олицетворённые комочки истинного счастья, один за другим перекочёвывают в наши корзины.

Проходит совсем немного времени — и лес оглашается криками и ауканьем: к березнякам подтягивается арьергард. Но мы уже успели основательно сократить в них грибное поголовье, а весь гриб на одном месте всё равно не собрать. Пусть другие попытают тут счастья, а нам пора дальше!

Преддверие старого вырубка. На первый взгляд — чащоба, мешанина стволов, ветвей и листвы. И лишь посвящённым известно, что среди этого хаоса прячутся несколько чудных полянок, где можно разжиться боровиками особой породы. Словно бы в ответ на наши чаянья, густые стены, как по волшебству, раздвигаются, открывая взору укромную прогалину. А на ней…

— Тихо! Не бегать, а то половину передавим! — командую я. — Здесь обоим хватит!

Грибы — везде: высыпали на прелую листву под старыми берёзами, выглядывают из-под юных ёлочек, хоронятся в траве, залезли в заросли крушины на границе молодой поросли… Сразу видно, что здесь не ступала нога грибника. Доказательством тому — несколько грибных патриархов весьма почтенного возраста и размеров. Хотя именно сейчас больше всего хочется кричать от восторга, мы не кричим: это может привлечь внимание конкурентов. Поэтому в течение получаса слышно лишь сосредоточенное сопение, одобрительное кряканье при находке особо ценного экземпляра, приглушённый треск сучьев…

Корзины потяжелели, наполнились на две трети. Боровик собран дочиста, лишь патриархи оставлены на племя.

Прежде, чем кинуться на грабёж делянки, мы предусмотрительно извлекли из корзин свёртки со снедью. Всякий, кто вкушал на лоне природы, знает: любые продукты превращаются в изумительные яства только из-за того, что сдобрены запахами хвои и живицы, приправлены пряной свежестью лесного утра!

Набросившись на харчи, мы съедаем всё до крошки. Настроение не портит даже рой строки, слетевшейся со всего леса на запах разгорячённых тел. Дымок закуренных послеобеденных сигарет (мы ещё не осознали пагубность этой привычки!) на какое-то время отгоняет крылатую нечисть. Щёлкает старенькая «Смена» запечатлевая мгновения удачного похода. Снимкам уготовано храниться в наших семейных альбомах, напоминанием о молодости и любви к природе, светоч которой нам суждено пронести негасимым через всю жизнь…

Рассиживаться, однако, не стоит. Хотя времени до обратного автобуса — вагон и маленькая тележка, к ближайшему урожайному месту топать добрую милю. К тому же нам вовсе не хочется застать его изрядно обобранным: поблизости опять раздаются пронзительные вопли коллег. Кто-то, чертыхаясь во весь голос и вспугивая обалдевших рябчиков, ломится прямо через заросший вырубок. Под сию какофонию мы тихо сматываем удочки, уходя к сердцу леса по малоизвестной, и посему малопосещаемой тропке…

Вот они, заветные Урожайные рощи! Окружённые эскортом гнуса, затаив дыхание, мы входим под их сень. В тёплом парном воздухе — ни хруста, ни шороха: лишь монотонное гудение остервенелых насекомых. Замерли голенастые берёзы-кисточки, замерли пушистые ёлочки-подростки, замерли притаившиеся под ними грибы, покрытые крупными каплями росного пота. Сколько раз посещал я эти места, и всегда, попадая сюда, ощущал, как сладко щемит сердце, будто от встречи с любимым существом…

Бодрое попискивание пролётной гаички снимает наваждение. Мы пришли сюда не только слушать тишину! Методично, шаг за шагом, попутно млея от восторга, начинаем мы поиски, разойдясь по разным углам березняка. И опять настойчивость и умение, равно как и щедрость русского леса, не подводят нас. Слой золотистых и тёмно-коричневых шляпок поднимается всё выше и выше, перехлёстывая, наконец, через край. Корзины со стогом полны бесценными грибными сокровищами!

Небольшой солнечный пятачок, покрытый ёжиком красновато-зелёного мха, любимое место привалов и трапез. Опускаем наземь корзины, присаживаемся сами. Смакуя, допиваем остатки воды из фляги. А вокруг — всё та же тишина. По коричневому сапогу бегут взапуски два муравья. Даже строка — и та куда-то подевалась. И я, очарованный этой идиллией, невольно думаю: вот оно, тихое земное счастье!..

Возвращение наше куда более прозаично. Мы уже не сворачиваем на заветные тропки, не пытаемся проникнуть в заповедные уголки, держимся торных дорог, по обочинам которых (дьявольский соблазн!) нет-нет, да и мелькнёт грибная шляпка. Но класть всё равно некуда, и приходится, скрепя сердце и отворачивая голову, проходить мимо.

Вес корзин, вполне сносный вначале, начинает прибывать с каждым шагом. Мы вынуждены то и дело перекидывать ношу с локтя на локоть. Пот тихими струйками сбегает меж лопаток, делает влажными волосы, катится по лбу на разгорячённое лицо. Строка, отвязавшаяся было на привале, вновь набрасывается и атакует с удвоенной силой. Но стоит ли обращать внимание на такие мелочи?

Вот и дорога, с которой начинался наш путь. Легковушка, возле которой трапезничают запоздалые любители тихой охоты, их корзины, приютившие лишь по нескольку сыроежек и челышей.

Важно, с достоинством, шествуем мимо, делая вид, что даже не замечаем эту публику. Краем уха слышу изумлённый шёпот:

— Глянь-кось, глянь-кось: полные тащат!

И традиционный запоздалый возглас:

— Мужики, где гриб-то брали?!

— В лесу! — в один голос, не сговариваясь, отвечаем мы, даже не поворачивая голов: тайна Урожайных рощ свято сберегается нами.

Опушка. Здесь мы останавливаемся привести себя в божеский вид: снимаем ненужные более шапки, вытрясаем из сапог налетевший туда лесной сор. А вокруг от поднявшегося полуденного ветерка задумчиво шелестят берёзы, ворчливо шуршат начавшие сохнуть стручки люпина, пересвистываются кочующие синичьи выводки. И всё это — такое знакомое, родное, тёплое! Не знаю, как другу, а мне хочется разрыдаться, упасть ничком в мягкие колеблющиеся травы, обнять широко раскинутыми руками эту землю — и никогда уже не отпускать её от себя…

Полевая дорога. Те же травы, хлещущие по ногам, та же бездонная синь над головой, тот же чистый свет в сердце…

На остановке уже толпится народ. Подойдя, сбрасываем корзины на пыльный подорожник, разминаем занемевшие руки, устало опускаемся на землю. Поправляя сбившуюся плёнку, покрывающую лесные дары, кожей чувствуем устремлённые отовсюду восхищённые взгляды.

— Эк, наломали, касатики! Чай, далеко ходили? — то ли спрашивает, то ли утверждает, таинственно улыбаясь, одна из старушек.

— Далеко, бабушка! — не менее таинственно улыбаясь, отвечаю я.

Из-за поворота убегающей вдаль дороги появляется автобус. Мы поднимаемся с земли, вместе со всеми выстраиваемся вдоль обочины. И подкативший автобус, добродушно фыркнув, гостеприимно распахивает свои двери.

Август 1984 года — октябрь 2002 года

Завсегдатайки грибных посиделок

В бледной зорьке и грусть, и веселье.
В белолесье и мшистых низинках,
Как старушки, грибочки присели
В разноцветных платочках-косынках.
А в листве уже светятся плешки,
Лето в соснах чижи отзвенели,
И судачат с тоской сыроежки:
«Было время! На прошлой неделе…»

Видно, зря я понадеялся на подосиновики! Важные красноголовые крепыши на высоких ножках, всякую осень украшавшие эти леса, на сей раз объявили бойкот моей скромной персоне и никак не желают попадаться на пути. Впрочем, я считаю себя неплохим специалистом по их поиску, и глаза пока при мне. Скорее всего, грибы попросту покинули эту местность в поисках лучшей доли, подобно птичьим стаям, что спешат куда-то в бледно-голубом небе вошедшего в полную силу сентября. В противном случае я нашёл хотя бы несколько штук, но — увы…

Раззадоренный неудачей, забиваюсь всё дальше и дальше в леса, отмахиваю не один километр. Но вся моя добыча — несколько бешеных подберёзовиков, невесть какими судьбами умудрившихся уродиться прямо в колеях заброшенных лесных дорог. До автобуса, следующего в Городец, уйма времени. Мне вовсе не улыбается, поверни я сейчас назад, полдня сидеть близ остановки и считать толстых ворон, рыщущих по убранным полям. Лучше уж побродить по увядающим, но всё ещё прекрасным лесам, наслаждаясь особым, пьянящим ароматом палой листвы и чуткой тишиной, изредка прерываемой перезвонами чижей и синиц…

Однако, так далеко я ещё не заходил! Заросшая высокотравьем стезя выводит прямиком к потемневшему квартальному столбу, стоящему, словно языческий истукан, на перепутье дорог. Линялые цифры на его обветшалом челе подобны каким-то колдовским письменам. Подойдя вплотную, пытаюсь разобрать их, и это мне без труда удаётся.

Дороги, разбегающиеся в разные стороны, выглядят изрядно заброшенными. Пойти правым путём — углубиться ещё дальше в леса, чтобы, в итоге, выйти прямиком к урочищу Рязанка. Сейчас это место — просто медвежий угол, в самом прямом смысле этого слова. Косолапый обитает там, я сам как-то видел его следы со здоровенными когтями: в дорожной пыли, побитой лёгким дождём, они отпечатались тогда ясно и чётко…

Основная дорога, уходящая в молодую поросль, наверняка выходит на насыпь, называемую «узкоколейкой». Но там мне делать совершенно нечего. Кондовые леса окрест давно сведены, порубки заросли густым молодняком, и даже знаменитый «пятый склад», мекка всех завзятых грибников начала семидесятых, более не плодоносит. Левое же ответвление, по всей видимости, идёт почти куда нужно, во всяком случае, не уводит слишком в сторону. Рассудив подобным образом, решительно сворачиваю налево…

Дорога, подобно гигантскому ужу, петляет меж юным березняком и взрослым лесом, в который отнюдь не хочется соваться: так он завален буреломом! Но вот впереди виден просвет. Колея обрывается на краю огромной поляны. Средь жёлтовато-бурых, успевших частично полечь дебрей кипрея и крапивы — почерневшие брёвна обрушенного сруба, словно рёбра скелета какого-то доисторического гиганта. Рядом — наполовину засыпанный колодец. С каким-то необъяснимым трепетом прохожу мимо останков того, что раньше было домом.

За развалинами местность понижается. Как будто ниоткуда, возникают небольшие бочаги, заполненные чёрной, матово-блестящей, удивительно спокойной водой. Не могу отделаться от ощущения, что вода эта — живая. Кажется, что сам владыка лесов, Берендей, смотрит этими бездонными тёмными глазами на высокое полинялое небо и стаи птиц, кочующие в нём, на обступившие бочаги берёзы, изрядно тронутые осенней позолотой, и на меня, маленького дерзкого человечка, рискнувшего забраться в эти заповедные владения. Я никогда здесь раньше не бывал, но по рассказам, слышанным мною ранее, узнаю это место. Говорят, когда-то тут была одна из летних стоянок колхоза «Победа». Скот пасся на приволье, на сочных лесных травах, благо и водопой был рядом. Здесь же доярки нежными и сильными руками выдаивали по утрам и вечерам глухо мычащих бурёнок. Приходила подвода — и увозила позвякивающие на ухабах, наполненные чудным напитком жизни фляги на центральную усадьбу. Затем стоянка была заброшена, канула в небытие, стояла, постепенно разрушаясь. И теперь только не сгнившие ещё до конца чёрные, позеленевшие ото мхов брёвна рухнувшего сруба напоминают о прошлом.

Да что там говорить о какой-то заимке, если по всей необъятной, многострадальной России приходили и приходят в запустение тысячи и тысячи деревень! Обезлюдеют — и умрут, исчезнут с лица земли. И порой лишь сохранившиеся в памяти старожилов названия указывают на то, что тут или там, где ныне пустырь или непроходимые дебри, был когда-то населённый пункт со своей историей, порядками, укладом жизни. Люди отвыкают жить и работать на земле, стремятся в города за дешёвыми удовольствиями. Вот и вымирает русская деревня. И ты, братец, такой же халявщик, одно слово: горожанин…

Мысли, тревожные и безжалостные мысли преследуют меня, отрешённо бредущего по едва заметной тропке вдоль невысокого склона. Внизу, освобождаясь из плена укрывающих трав, загадочно поблёскивает вода. Готов прозакладывать свою корзину, что именно здесь и начинается юркая речонка Городиславка. Та самая, что прокатившись по заросшим ольхами и крушинником низинам местных лесов, выскакивает из кущ близ Никольского, а затем, через поля и перелески, с весёлым журчанием впадает в Узолу.

Саван грустных дум, навеянных встречей с развалинами, постепенно рассеивается, и я замечаю, что мшистые склоны украшает не только мох. На невысокий изумрудный ворс, ровно девушки за июльскую околицу, высыпали десятки грибов в оранжево-жёлтых и густо-красных косынках. Да это же болотные сыроежки!

— Сейчас, сейчас, девчонки! За вами пришёл самый завидный жених во всей здешней волости! И корзина у него — а-агромадная, лучшего варёного тала! Вам она должна непременно понравиться: ведь вы, девчонки, куда как падки до «прокатиться с ветерком», а я повезу вас в ней аж до самого Городца! Это вам не деревня какая-нибудь, а город. Будете вы у меня «городские»! Ну, как, договорились?!

Ножки сыроежек толсты и упруги, а шляпки пахнут лесной свежестью. Грибные мушки и комарики, должно быть, приказали долго жить: ни одного червивого гриба, даже крупные экземпляры — как огурчики. Истину глаголют: осенний свинух стоит летних двух!..

Обману ведь, подлец! Ошпарю дома кипятком, набью в банки, залью рассолом — и увезу к тётке в погреб: своего-то — нет! И будут облапошенные девчонки с побелевшими от горя шляпками куковать там долгую зиму средь тьмы и плесени, пока не попадут на обеденный стол. Не брать, что ли, оставить встречать конец неизбежный среди родных мхов? Всё веселее погреба! Ну и что? Постоят девчонки ещё недельку, хватит их ядрёным морозцем первого утренника, и повиснут бессильно некогда изящно загнутые края одряхлевших шляпок. Станут девчонки старушками… Нет уж, давайте лучше в корзину: помирать — так с музыкой!

Я собираю всех без исключения обитательниц моховых околиц и бережно, стараясь лишний раз не встряхнуть, несу всю честную компанию прочь от родимых мест…

Ещё около часа я буду кружить по здешним лесам, переходя голосистую речушку по поваленному бревну, вспугивая притаившихся в раззолоченных березняках зайчат, ища идущую в нужном направлении просеку. А нашедши таковую, — размашисто шагать по ней, пока не увижу за свежим вырубком светлые присодомовские рощи. Там я немного передохну, а после продолжу свой путь, унося в корзине завсегдатаек грибных посиделок, сыроежек, последний грибной урожай 1986 года.

Сентябрь 1986 года — ноябрь 2002 года

Росы в жёлтых блюдцах

Искрятся росы в жёлтых блюдцах
Груздей в берёзовой глуши —
И озорные блики вьются,
И, как с рассветом мураши,
Снуют по пням, травой поникшей,
Тихоголосою листвой…
И не забывший, не отвыкший,
Я замираю: «Лес! Я — твой!»

Бежевый «ижак» с коляской, надрывно тарахтя двигателем в утренней тишине, несётся по матовой стезе асфальта навстречу начинающему розоветь горизонту. Дорога абсолютно пустынна, что и неудивительно для столь раннего часа, и потому мотоцикл, презрев все правила движения, вместе взятые, упорно держится её середины.

Трое седоков, несмотря на тёплую одежду, чувствуют себя не очень комфортно: ядрёный сентябрьский заморозок понизил температуру воздуха почти до нулевой отметки! Студёные встречные потоки, проникая под свитера и фуфайки, выдувают оттуда драгоценное тепло, заставляя людей ёжиться, скрючиваться, втягивать голову в плечи… Тот, что в люльке, ещё умудрился, несмотря на своё нехилое телосложение, свернуться там в клубок, да вдобавок накрыться сверху чехлом из кожзаменителя. Зато остальным, открыто сидящим верхом на «стальном коне», достаётся по полной программе…

Двигатель завывает, мотоцикл сотрясает мелкая дрожь, ледяные потоки ветра свистят в ушах. А навстречу плывут и плывут осенние пейзажи. Сиротливые поля в щетине стерни, смахивающие в робком свете утра на небритых чапочных забулдыг. Луга, покрытые подросшей отавой, посеребрённой поблёскивающим инеем. Хмуро маячащие в отдалении хвойники, не спешащие выпускать из своих объятий синеватую темень. Дивным видением проносятся начинающие золотиться лесополосы, мелькают, проплывают мимо, остаются позади, за поворотами и километрами, уходя за пределы окоёма, словно их и не было…

Просёлок, идущий через убранное ржаное поле, к счастью, не отличается ни особой протяжённостью, ни обилием ухабов. Через пару минут тряской езды «ижак» плавно подруливает к полуразрушенным, сквозящим обречённостью и запустением останкам скородумовской церкви. Трое слезают с него, разминая затёкшие члены, попутно поминая чрезмерную, по их мнению, утреннюю свежесть. Просифонило, не заболеть бы!

После недолгого совещания, транспорт решено оставить тут же, на лужке, у местного магазина. Роль этого кладезя мирских благ играет здесь небольшая избушка, видом своим более смахивающая на обычный сарай. Особая же «изюминка» кроется в том, что магазин почти всегда закрыт на огромный амбарный замок, а редкие счастливчики, коим довелось всё же каким-то чудом попасть внутрь, утверждают, что тамошние полки представляют столь же печальное зрелище, как и расположенные напротив руины…

Зады Скородума выводят на низинную луговину, совершенно поседевшую от окатившего её инея. Прибывшие бредут по ней углом, и там, где они прошли, на серебристом покрывале трав остаются тёмные тропы. Связанные до того в гроздь и притороченные к багажнику корзины уже разобраны по владельцам. В расположенной через небольшое поле соседней деревеньке, зачуяв пришельцев, тявкает собака: с ленцой, без злобы, просто исполняя свой собачий долг.

Солнце, робко выглядывая из-за края поросшего вековыми деревьями старого кладбища, бросает длинные синие тени на тихие, пустынные поля с высящимися посередь них тёмными горбами стогов, окрашивает в золотисто-розовые тона верхушки дальних березняков. Мирная картина нарождающегося дня трогает сердца людей, заставляет теплеть их глаза, гонит прочь неприятные мысли, каким-то необъяснимым волшебством возвращает их сознание в безмятежные годы далёкого детства…

Преддверие леса сходу преподносит людям один из своих сюрпризов.

— Свежемороженые челыши! Классная вещь! — держа в руках пару найденных подберёзовиков, подаёт голос один, судя по ухваткам, исполняющий роль главного. — Вот тут и поищем!

Двое других — плотный пассажир люльки и сухопарый владелец мотоцикла начинают покорно кружить меж побурелыми, местами полегшими наземь погремушками люпина, заполонившего сквозную опушку. К немалому их изумлению, в этом, казалось совсем не грибном месте, они то и дело натыкаются на насквозь промороженные утренником ознобные черноголовые подберёзовики…

Классная вещь — это, конечно, чересчур. Хваченный морозом гриб безвозвратно теряет и во вкусе, и в аромате. Так что радоваться особо нечему. Но опушка — это ещё не сам лес, в его глубинах всегда теплее, и гриб наверняка не успел заиндеветь, как на открытых местах. Хотя обильного роста его уже не жди…

От поляны к поляне, от рощи к роще, всё дальше и дальше уходят трое грибников. Лес, начинающий расставаться со своими одеяниями, изредка балует их то десятком выросших прямо в колее маслят-перепонников, то вымахавшим под осиной крепким красноголовиком, то стайкой угнездившихся меж елями волнушек…

Если бы люди были хорошими физиономистами, они смогли бы прочесть на застенчивом лице раннеосенних кущ искреннее смущение за необилие грибного урожая, подобное смущению радушного, но временно обнищавшего хозяина. Того, что предлагая последние крохи скудного угощения нежданно нагрянувшим гостям, покраснев и потупясь, говорит:

— Вы уж, того, не обессудьте. Время сейчас такое…

К сожалению, для большинства людей лес безличен, следовательно и умиляться его бескорыстию глупо. Вообще, отношения большинства «царей природы» с окружающей средой складываются по одному принципу: «дай!». А ведь для того, чтобы считаться высоконравственным существом, надо, как минимум, отдавать столько же, сколько и берёшь. В какой «валюте» — это уже иной вопрос. Настоящая же духовность, на которую сейчас уже мало кто способен, подразумевает диаметрально противоположное: «возьми!». Так, на поверку, выходит, что лес, вроде бы просто скопище безмолвных и неподвижных растений, по сути своей более духовен, нежели многие из тех, кто мнит себя «искрой божьей». Но трое компаньонов, промышляющих ныне увядающими кущами, не дают себе труда задумываться о столь высоких материях. Их желания сейчас куда более прозаичны: наполнить корзины благоухающими лесными дарами. Главное, чтобы покачественнее и побольше. И видя это их настойчивое стремление, кто-то незримый, но на удивление могущественный, исполняет его…

Поросль берёзовой молоди и разлапистые кусты лещины поглотили неприметную стёжку, ведущую в светлое берёзовое редколесье. Оно, пронизанное вдоль и поперёк старыми замшелыми колеями, широко разлилось по сторонам, порождая небольшие полянки, кое-где отороченные пушистым еловым подгоном. На иных высятся небольшие стожки, издали похожие на исполинские муравейники. То крестьяне из окрестных глухих деревушек запасают корма для своих бурёнок на долгие зимние месяцы. Пятна солнечного света облагораживают буроватую поверхность стожков, соперничают с золотистыми листьями, рассевшись по блеклым травам, колючим еловым лапам и плешкам нагой тёмной земли. И там же, неприметные сперва среди этой феерической игры света и тени, угнездились статные подосиновики, пошедшие последним слоем белые грибы, хлипкие длинноногие обабки, мохнатые грузди особого, синеющего на изломе вида…

Грибникам, отмахавшим лесными бездорожьями незнамо сколько вёрст, становится жарковато. Таков нынешний сентябрь: с утра вроде как и зима, а ближе к полудню — почти лето. Кто-то просто расстёгивает «молнию» на куртке и сдвигает на затылок кепку, кто — снимает стёганый ватник и вешает тот на куст близ стожка: не город, не украдут! А затем люди просто рассыпаются по полянам, каждый на особицу. Начинается таинство поиска, напоминающее обряд поклонения языческому божеству: кружение на месте, напряжённое застывание, частые поклоны до земли, сопровождаемые иногда невнятным бормотанием себе под нос или восторженным вскриком. Чьё ещё сердце, кроме сердца истинного грибника, сможет так искренне радоваться этому?! Как здорово, двигаясь меж стволами в ритме, сходном с ритмом медленного танца, чувствовать себя одной из мириадов живых частиц, что, слившись воедино, и составляют сложнейшее образование, называемое лесом. Даже время, которому подчиняется всё в нашем бренном мире, и оно словно бы перестаёт существовать для всецело отдавшихся своей излюбленной страсти…

Но вот березняки исхожены вдоль и поперёк. Грибники стягиваются на полянку, служившую отправной точкой, ставят наземь тяжёлые плетёнки, закуривают «болгарских». В корзинах, как говорится, всякой твари по паре: здесь и подосиновик, и челыш, и волнушка, и небольшая толика кряжистых белых грибов, и попавшаяся на пути стайка груздей-чернушек. Но больше всего здесь жёлтого груздя, чьи смахнутые вровень со шляпкой пеньки уже подёрнуты лиловой патиной мгновенно окисляющегося на воздухе млечного сока. Ничего, что синеют. Зато эти представители грибного царства куда как вкусны в засоле! Плотные, дышащие свежестью, лежат они поверх остального гриба, источая тонкий фруктовый аромат. Золотистые мохнатые шляпки размером от рублёвой монеты до чайного блюдца, и в их вогнутых серёдках, словно в настоящих блюдцах, ярко сверкают капли чистых сентябрьских рос…

Завершив перекур, троица нехотя поднимается с земли, разбирает ставшие вдруг неимоверно тяжёлыми корзины и, вытянувшись гуськом, нога за ногу тянется в обратный путь. Покинутые поляны и стожки ещё некоторое время слышат удаляющийся шум их шагов. А один из шустрых солнечных лучей, пробивающих редкие кроны, видит, что идущий последним вдруг оборачивается к светлым березнякам и прощально машет им рукой.

Сентябрь 1987 года — март 2003 года

По белой тропе

Кудрявый лист не сброшен
С растительных голов,
А ранняя пороша
Уже промеж стволов.
Вверху пылает осень,
Внизу — царит зима…
Природу строго спросим:
«Ты что — сошла с ума?!»

За окном автобуса — темнота, но если приблизить лицо к самому стеклу, то видно, что поля, проплывающие мимо в предутренней мгле, одеты снежным покровом. В иные минуты мне кажется, что сейчас — самая что ни на есть коренная зима. А то, что у меня на коленях корзина и еду я в лес по грибы — это результат «поехавшей крыши», спутавшей сезон студёной летаргии природы с золотою порой пышного увядания и грибного изобилия. В такие мгновения ощущаешь себя полным идиотом! И только лишь свет фар встречных машин, выхватывающий из мрака придорожные деревья, позволяет убедиться, что с головой у меня всё в порядке. Просто природа мило пошутила: в ночь на тридцатое сентября из неожиданно налетевших снеговых туч навалило этого добра почти по щиколотку…

Ещё вчера никто ни сном, ни духом не ведал о сегодняшнем казусе, и ровно сутки назад я катил на этом же самом автобусе до тех же самых Погуляек. Вообще-то, катить мы должны были вдвоём с другом, но, как оказалось, этот негодяй имеет привычку слишком крепко спать по утрам. Поэтому, сколько ни глядел я в окно, в надежде увидеть спешащий на всех парах долговязый силуэт, надежды мои не оправдались. Дверцы автобуса с шипением сомкнулись — и я поехал один, навстречу тьме и неизвестности…

Как выяснилось впоследствии, товарищ опоздал ровно на пятнадцать минут: как раз настолько, чтобы успеть заскочить в закрывающуюся уже дверь смольковского автобуса, идущего вслед за линдовским. Несколько лишних минут блаженного сна обернулись для него шестью километрами вынужденного кросса от Смольков до Погуляек, который, как мне кажется, был для этого длинноногого дылды не столь уж и обременительным. Во всяком случае, когда я сидел на опушке и разбирал найденные грибы, он выскочил из чащи, как чёрт из табакерки, полный сил и энергии, а главное — с полукорзиной белого гриба, что насобирал, следуя по моим стопам. В каком месте были мои глаза во время сбора?! Ответ так и просится на язык, но об этом я здесь умолчу.

Нынешняя летняя засуха породила множество слухов о страшных грибах-мутантах. Ими, на вид вполне безобидными подосиновиками и маслятами, якобы травились целые семьи и даже деревни. Так это было или нет, останется на совести дошлых газетных репортёров. Одно я знал точно: этим летом грибами в Городце и его окрестностях не суждено было отравиться никому, ибо в здешних лесах от жары перевелись даже поганки. Лишь в самом конце августа, после нескольких затяжных дождей, мицелий, наконец, начал подавать признаки жизни. По обочинам лесных дорог начали потихоньку выскакивать из-под земли брюхатые дядьки в красных и коричневых колпаках. А спустя пару недель начался массовый рост белых, чем завзятые поклонники тихой охоты не преминули воспользоваться…

Автобус высаживает меня на остановке ещё затемно, и я медленно (а куда спешить?) бреду по скользкому, в накате, асфальту вослед его удаляющимся огням. Я смотрю в поля, сплошь укрытые пушистым белым одеялом, и вновь меня обуревают сомнения. Зачем я здесь, что найду сегодня в этих кущах, коли сама природа позаботилась об идеальной маскировке для детей тени?! Будь она неладна, эта жадность, пригнавшая в леса, заваленные снегом! Ведь именно семь десятков найденных вчера боровиков и раззадорили на сегодняшний поход! Но отступать уже поздно, и поэтому я иду вперёд, навстречу смутно пробивающемуся с востока сероватому свету нарождающегося дня…

День, против всякого ожидания, постепенно разведривается, в разрывы меж пухлых туч проглядывают ласковые лучи. Затем облака исчезают вовсе, и последний день сентября, день именин Веры, Надежды и Любви, предстаёт во всём своём великолепии. Вверху — глубокая голубая лазурь, ниже — золотистые и оранжевые кроны берёз и осин, а под ними — чистейшие, девственные, розовато-белые россыпи…

Сколь диковинен и непривычен взору не успевший сбросить листвы, но уже запорошённый снегом лес! Ничто не укроется, не ускользнёт ныне от намётанного глаза следопыта, привычно читающего листы белой книги, на которых, так или иначе, оставляют свои автографы все лесные обитатели. Росчерки лап и крыльев хитрой сойки, что-то искавшей на земле, крохотные следы-цепочки, напоминающие старинную вязь, что оставили домовитые лесные мыши, длинные скачки зайцев-беляков — всё как на ладони. А с пригретых солнечными лучами густых еловых лап сползает подтаявший снег, срывается вниз, и вскоре чистое и гладкое вначале лицо земли оказывается обезображенным многочисленными ямками-оспинами от упавших комьев.

А вот и человеческий след! Вынырнувший из чащи, с какой-то малоприметной тропинки, он заворачивает на большую дорогу и идёт в попутном направлении. Минут через десять я нагоняю того, кто его оставил. Худощавый молодой парень в камуфляжной куртке, с переброшенной через плечо двустволкой, медленно идёт по лесу, крутя головой по сторонам. Наверное, выискивает дичь, а может, просто любуется красотами нежданной причуды природы. Несколько минут мы идём вместе, перебрасываясь шутливыми замечаниями по поводу поиска грибов по первой пороше, затем он сворачивает в сторону, к своим, одному ему известным охотничьим угодьям. А я подаюсь на свою охоту, бесшумную и бескровную…

Близкие, родные, часто приходящие ко мне в зимних снах заповедные рощи! Я брожу по заснеженным березнякам, в первый (а кто знает, может и единственный?) раз собирая боровики прямо из-под снега. Солнце поднимается выше и выше, заметно теплеет, и нежданная зимняя сказка, невесть как оказавшаяся во владениях золотой осени, тает, исчезает на глазах. На открытых местах, словно в конце марта, образовались проталины, с еловых лап — самая настоящая апрельская капель, но в тенистых уголках снег ещё лежит безмолвный, нетронутый, словно в возлюбленном стылой стужей январе. И над всем этим — пышные краски поры увядания. Словно в сказке о двенадцати месяцах, три сезона встретились одновременно в одном месте. Не хватает только истомного и знойного лета!

Маленьких грибов, конечно, сегодня не найти, но подростков и матёрых, при желании, отыскать можно. Тем более, что со скользких шляпок снег сплывает в первую очередь. Тёмные, блестящие пятна куда как хорошо видны на белом фоне! И действительно, после не очень-то уж и продолжительного кружения меж берёз, я становлюсь счастливым обладателем ровно трёх десятков свеженьких, отдающих ядрёным морозным запахом белых грибов. Казалось, такое начало должно бы разжечь азарт, но сказывается усталость от предыдущих походов, да ноги и начинают мёрзнуть. Поэтому я решаю прекратить дальнейшие поиски. В половине одиннадцатого идёт пустынский автобус, на нём и уеду обратно…

Ясный, солнечный денёк. В талых лужах на асфальте отражается небесная лазурь. Звонко, совсем по-весеннему, галдят воробьи в придорожных кустах, и на душе от того так же звонко, тепло и весело.

Абсолютно пустой «пазик», мягко притормозив, гостеприимно распахивает свои двери. Водитель с некоторым недоумением смотрит на странного человека с корзиной, вышедшего из заснеженных лесов, где впору проводить лыжные соревнования.

— Ну как, грибы есть? — спрашивает он, пока я отсчитываю деньги за проезд.

— А как же! — отвечаю я, широко улыбаясь.

Водитель недоверчиво трясёт головой, но, заглянув в корзину, почтительно умолкает, улыбается в ответ и нажимает на педаль газа.

Сентябрь 1992 года — ноябрь 2002 года

Слётки

Желторотый пернатый тихоня,
Он из тех, кто спокоен в беде —
И сидит у меня на ладони,
Словно в тёплом уютном гнезде.

Тюкнул в палец мне крепко: знай наших!
Спит июль в прошлогодних стогах,
А над ними папаша с мамашей
Верещат о каких-то врагах.

Чибис в поле протяжно долдонит.
От стогов — сладкий запах гнилья.
Он сидит у меня на ладони
И не знает, что враг — это я.

Сказочная, пригожая пора раннелетья. Тёплый ветерок, качающий на прогалинах фиолетовые султаны люпина. Начинающие золотиться ковры из лютиков. Буйная зелень, затопившая всё вокруг. Занудливые звоны комаров — какой же июньский лес без них!

Да уж! Комаров и зелени вокруг хватает с избытком, но в наших корзинах — шиш с маслом. Вообще-то, сегодня мы вышли на разведку, но тару умудрились прихватить с собой отнюдь не разведочную. Первые подберёзовики и подосиновики, большинство из которых только собирается проклюнуться на опушках и обочинах дорог, просто не в состоянии наполнить её. Всех наших находок хватит лишь на то, чтобы прикрыть таловые донца, потемневшие от бессчётных грибных походов.

Вообще-то, истинный грибник — всегда одиночка. Но друг детства — исключение из правил: сколько лет кряду мы бороздим здешние чащи! Как-то нечистый дёрнул нас взять с собой довольно многочисленную компанию, состоявшую из людей, ни бельмеса не смысливших в тихой охоте и имевших весьма расплывчатое представление о способах ориентирования. Тогда я чувствовал себя донельзя озабоченной клушей, обречённой несколько часов сряду следить за разбегающимися во все стороны глупыми цыплятами. До грибов ли тут?! С этих пор я дал себе строгий зарок: никаких «студентов», умудряющихся заплутаться в трёх соснах, а по поводу каждого найденного валуя или мухомора орущих благим матом:

— Миш! Поди, посмотри, что я за гриб нашёл!?

Тем более, что «студент» вообще непредсказуем. Вы можете сорвать весь голос, окликая его, а он будет преспокойно сидеть в тридцати шагах на найденных лисичках или груздях — и не издавать ни звука. Но стоит страху возобладать над жадностью, он начинает вопить и аукать на весь лес, а при встрече поспешит обвинить в том, что вы его бросили. Какой уж тут сбор, какие вдумчивые поиски с такой публикой?! Вообще, тихая охота — это своеобразная медитация, требующая тишины и сосредоточенности.

Свежий воздух и пешие прогулки — отменные возбудители аппетита. Иной раз люди приходят из леса, готовые съесть что угодно, вплоть до своих домашних тапочек. И мы — не исключение из общего правила. Несмотря на расстроенные чувства, наши желудки недвусмысленным урчанием дают понять, что неплохо было бы и перекусить! Благо, провизии у нас не в пример больше, нежели трофеев…

Место для пикника долго искать не приходится. Дорога, влекущая нас в непознанные глубины леса, раздваивается, образуя в серёдке узкий клин в бархатистых светло-зелёных мхах. В самом начале раздорожья стоит толстенная чопорная осина с круглым дуплом-летком в паре метров от земли. Как раз у её комля колея образует уступ: ни дать, ни взять — лесной диванчик с сиденьем из моховелюра. Все удобства!

Мы садимся под дерево, достаём из котомок немудрёный харч и принимаемся за трапезу. Изредка уши улавливают странные звуки, идущие невесть откуда: то ли сороки на опушке орут, то ли осина на жизнь жалуется. Мы с наслаждением пожираем припасённую снедь, когда окружающая тишина взрывается пронзительными воплями. И не успеваю я сообразить, что к чему, на мою голову, увенчанную, к счастью, спортивным колпачком, падает сверху нечто неопределённое. У Шуры, смотрящего на меня, отвисает челюсть и изо рта вываливается кусок варёного яйца.

Первая пришедшая мысль: сверху упал кусок коры или сучок. Но «сучок» начинает слишком живо для этого неодушевлённого предмета перебирать чем-то похожим на лапы и оглушительно верещать. В ужасе, разбрасывая провизию, я вскакиваю с места — и тут возмутитель лесного спокойствия планирует с головы на мох в метре от меня. Не кто иной, как птенец большого пёстрого дятла! Удачно совершив мягкую посадку, он продолжает широко раскрывать красный рот, издавая при этом возмущённые крики: наверное, искренне недоумевает, почему эти странные бескрылые существа внимательно разглядывают его, вместо того, чтобы совать в открытый зев вкусных личинок лесных насекомых?

Шура начинает лихорадочно рыться в поисках фотоаппарата, дабы запечатлеть идеально позирующего, распушившего перья юного лесного обитателя. Осина вновь начинает кричать: из тёмного провала дупла появляется на свет божий взъерошенная физиономия ещё одного слётка. Вовсю помогая себе лапками и крыльями, птенец сноровисто выбирается наружу, делает несколько торопливых шагов по шершавому стволу и планирует наземь. А в летке уже видна голова следующего дятлёнка…

Три чёрно-белых комка перьев суетливо скачут, путаясь во мхах, а четвёртый их собрат, не пожелавший снизойти на землю, наблюдает за этим с одной из нижних ветвей, метрах в трёх над нашими головами.

Товарищ находит, наконец, свою технику. Но тут гвалт, вроде бы притихший, возобновляется с новой силой: к месту развивающихся событий подоспели взрослые птицы. Они возбуждённо носятся кругами, испуская громкие крики, словно укоряя неразумных сорванцов за то, что те неосмотрительно покинули родное дупло и тем самым навлекли на себя смертельную опасность.

— Бегите! Бегите! Скорее летите в чащу от этих двуногих чудовищ, которые пришли, чтобы сожрать вас! — слышится мне в этих отчаянных криках.

Птенцы, до этого момента вполне безбоязненно созерцавшие странных пришельцев, реагируют мгновенно: мы и глазом не успеваем моргнуть, а они уже порскнули кто куда.

Ну уж нет! А как же фото на память?! Стремглав бросаемся в погоню за улепётывающими во все лопатки дятлятами, и хотя одному из них удаётся-таки улизнуть, двое других оказываются на время нашими пленниками.

Осторожно держу в руках маленькие тельца. Сердца пичужек бьются так, что, того и гляди, выскочат из груди. Наверное, мы до смерти напугали их! Ничего, если уж позволили себя поймать, потерпите ещё пару минут! Да и нет худа без добра: научитесь теперь опасаться нашего брата.

Несколько раз глухо щёлкает затвор фотоаппарата. Одному из птенцов удаётся, выскользнув из ладони, удрать ко мне на плечо, и там пару раз сердито клюнуть в ухо. Затем позирует приятель. Этим снимкам суждено будет украшать наши фотоальбомы, являясь неоспоримым доказательством неповторимого случая, ибо в природе всё обыденное, если внимательнее приглядеться, удивительно и непостижимо…

Ну вот, птенчики, наконец-то ваши мытарства закончились! Летите с миром, живите, растите новое потомство, выполняйте то, с чем пришли в этот мир! А мы будем делать своё: приходя в лес и с благодарностью принимая его дары, взращивать отнюдь не иждивенчество, но — духовность. До свидания, маленькие пернатые создания! Возможно, наши пути ещё пересекутся под этими зелёными сводами!

В последний раз гладим мягкие пёрышки на головах приушипившихся дятлят. Затем ладони сами собой разжимаются, и слётки, несколько раз крикнув на прощание, где скоком, где лётом исчезают в родной чаще. Лес погружается в тишину.

Июнь 1993 года — ноябрь 2002 года

Пока кукушка не подавилась колосом

Ещё чуть-чуть, ещё полшага…
Не улетела: знать, судьба!
Обезголосишь ты, бедняга,
Как горизонт зальют хлеба.
И изумлённый, на опушке
Внимаю чуду наяву:
Когда я слышу плач кукушки,
Я понимаю, что живу.

Пролетают последние деньки румяного июня. Уже две седмицы минуло с той поры, как покинули дом-дупло в старой осине слётки большого пёстрого дятла. За это время успело прошелестеть несколько дождей, а так безраздельно царило солнце, и природа, умытая и обновлённая, хорошела всё больше и больше. К фиолетовым сполохам люпина теперь прибавилась ярко-розовая, благоухающая медовым дурманом кипень — то на вырубках и прогалинах буйно плещется цветущий иван-чай. Благая пора обрядила луга и поляны в невиданные, сказочные наряды, кои впору разве только царицам; словно кудесница какая, щедро, горстями разбросала по малахитовой мураве рубиновые россыпи поспевающих земляник…

Земляника — это, конечно, неплохо. Но её черёд настанет позднее. А пока же заветная цель двух людей, бодро поспешающих мимо пошедшей в колос пшеницы, — похожие на подземных гномиков создания, грибы-колосовики.

Сегодня отнюдь не разведочный рейд, идём вкоренную. Прошёл слух, что первые подосиновики уже начали в здешних лесах свои извечные июньские посиделки. А посему не грех и проверить, как там поживают рыжеголовые карапузы, рассевшиеся на мягкой травке под беломраморными берёзовыми колоннадами?

Стоящее на отшибе, озарённое диадемой восхода Содомово ещё во власти сладких утренних снов. Обычно мы с приятелем оставляем его одесную, но на этот раз решаем сменить маршрут. Не доходя до домов, резко берём вправо — и по задам усадов, покрытых пышно разросшейся картофельной ботвой, травянистым просёлком подаёмся к неистово зовущему наши сердца лесу.

За последние годы старые хвойники в этих местах были почти начисто сведены. И сейчас, подойдя к опушке, мы воочию зрим последствия тесного контакта разумной и неразумной форм жизни. Порубки и порубки, как недавние, так и успевшие зарасти густейшим молодняком. Единственное место, куда можно сунуться — узкий берёзовый клин, пощажённый догадливыми заготовителями древесины. Но за ним — опять пни, развороченная земля, груды неубранного валежника на свежем вырубке.

— Всё вырубили, шакалы! — в сердцах бросает мой товарищ.

Я молчу, хотя полностью с ним согласен. Конечно, шакалы, хоть и на двух ногах. На востоке имя этого животного, трусливого, но крайне наглого, давно уже стало синонимом злобного и вероломного человека. Валить сплошь и рядом безответные деревья, чувствуя себя в это время вершителем судеб, попутно наживаясь на гибели леса — что может быть отраднее для мелкой и подлой душонки?! А ведь недаром сказано: не руби сук, на котором сидишь, не плюй в колодец, из которого пьёшь! Отрыгнутся, ох, отрыгнутся эти глупые «победы» над природой и вам, господа губители, и нам, вас не удержавшим. Всем отрыгнётся: и детям, и внукам нашим, до седьмого колена. Безбожная цивилизация, неспособная, несмотря на все потуги, создать ни единого живого макового зерна, весьма преуспела в обратном: создала тысячи тысяч способов эту жизнь уничтожить!

Печальные мысли вмиг затуманивают, обволакивают скорбью ясное солнечное утро, и сама жизнь перед моим мысленным взором облачается в серый погребальный саван. И душа, великая бессмертная душа, стонет и вопиет в бренном, в мгновение ока оказавшемся таким хрупким и слабым теле, будто узник мрачного каземата в смертной тоске сокрушается о навеки утраченной свободе. И вдруг…

Сквозь мрачные заслоны тревог и разочарований в грешном мире, сквозь безысходную, заставляющую в бессилии опускать руки пелену непонятости и безразличия пробивается нечто иное. Светлым и жизнеутверждающим звуком, звуком милого, безмятежного детства, со стороны выступившего из стылых туманов и вновь залитого добрым солнцем березняка раздаётся:

— Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

И здесь, на самой грани, стыке явного с неведомым, обычное, заурядное кукование кажется мне сейчас необычайно чистым, почти неземным звуком, отголоском высших сфер, способным тут же, в мгновение ока, созидать миры и исцелять сердца.

 — Кукушка-кукушка, сколько лет мне жить? — шепчут мои губы заученную с детства фразу, но считать ответы я и не думаю…

Несколько минут мы стоим, очарованные.

— Не подавилась ещё, знать, колоском, кукует… Лет семьдесят верных накуковала! — нарушает молчание напарник тогда, когда зов кукушки даже не умолкает, а как бы растворяется в глубине леса. — И натаскаем мы с тобой грибков, коль проживём постольку! Но пора идти, однако: время-то, оно тоже идёт!

Сбивая с трав золотистые росы, мы трогаемся вперёд. Берёзовый клин, где только что ворожила кукушка, насквозь пронизан лучами поднявшегося над лесами светила. На густо зеленеющей траве, на листве низкорослого подлеска, везде расселись сотни, тысячи крошечных детей солнца. Кажется, что перелесок населён только ими, и кроме растений, валежника и пятен света здесь нет ничего. Но чутьё опытных грибознатцев обмануть трудно! Что-то, идущее от сладко занывшего сердца, подсказывает, что цель нашего похода — она здесь, совсем недалеко, стоит только приглядеться повнимательнее…

Так оно и есть! Среди пышного белоуса, маскируясь под солнечные блики, почти незаметные в их чередовании, торчат небольшие, ещё нераскрывшиеся, приросшие к толстым крепеньким ножкам, светло-оранжевые головки. Подосиновики!

Осторожно, стараясь не раздавить невидимок, мы ходим по облитой солнцем траве — и одного за другим выселяем оттуда коренастых жильцов. Но губителями при этом себя не чувствуем: ведь то, что в обиходе называется грибом, не более чем плод. Самому же живому существу, паутинообразному мицелию, эти действия никакого вреда не наносят. И с каждым новым грибом остатки горестных дум, сидящие в моей голове, словно нищие на паперти, встают — и уходят в небытие…

Сквозь гектары варварских порубок, сквозь густую мешанину кущ подаёмся мы на дальние делянки, собрав весь здешний урожай. Где продираясь напропалую, где — тайными лосиными тропами держим путь в лесные глубины, к стоящим всей красе, пока ещё нетронутым урожайным рощам. Ведь там, вытягиваясь над травами и нетерпеливо вглядываясь в мягкий золотистый туман, ждут нашего прихода малютки-подосиновики, бодрые рыжеголовые крепыши, ранний и обильный урожай этого года. Там мы набьём со стогом наши корзины, там же, под тихие шёпоты листвы, вкусим от щедрот котомок с провизией. А потом, утирая льющийся пот и отгоняя от лица наиболее рьяных комаров, направим свои стопы назад. Туда, где близ отороченной берёзами опушки, под ослепительным июньским солнцем и вековечной небесной лазурью пока ещё робко, не спеша, начинают наливаться колосья озимых пшениц. И где вослед нам, едва выйдем из белолесья на залитый полуденными лучами просёлок, внезапно, словно ниоткуда, полетит чистый, завораживающий зов кукушки, ещё не успевшей подавиться июньским колосом…

Июнь 1993 года — ноябрь 2002 года

Тёплое счастье

В час, когда полдень обнимал
Голубоватым небосводом,
Я, лёжа в травах, вспоминал
С улыбкой все грибные годы,
И добрый лес, куда влекло
И в распогодье, и в ненастье…
Я ощущал душой: тепло!
И понимал всем сердцем: счастье!

Небо, бездонное небо, кажущаяся сапфиром чистейшей воды лазурь. Прозрачный, словно хрусталь, день. Воздух, напоенный особым, присущим лишь раннему сентябрю ароматом. Суетливая возня птичьей мелюзги. Слегка приугасшие, но всё ещё тёплые и ласковые солнечные лучи.

Я лежу, закинув руки за голову, на крошечной полянке, среди мягких пожухлых трав и сухих красноватых мхов. Благоухающая лесными дарами корзина поставлена в изголовье. Три вечные истины — я, лес и небо — слиты сейчас в единой гармонии. Как хорошо, что никуда не нужно спешить!

Да, спешить особо не к чему. С сего года я начал путешествовать по лесам с помощью велосипеда, до того благополучно пылившегося в недрах сарая. Благодаря этому отпала необходимость, ежеминутно посматривая на часы, нестись с полупустой плетёнкой мимо как на озорство попадающихся под ноги грибов. И всё потому, что выходит время, а автобус ждать не будет!

После первой поездки, а это двадцать вёрст в один конец, ноги ломило с непривычки несколько дней, но потом ничего, втянулся. Вот и сейчас мой транспорт надёжно запрятан в самой гуще берёзовой посадки. Увести его оттуда бесшумно, буде сие взбредёт кому-то в голову, весьма проблематично. К тому же лес — не город, и жулья тут не в пример меньше.

Главный грибной марафон стартовал нынче поздно. В «колосовики» да «жнивники» шли одни прозаические подберёзовики, а хитрые боровики уклонились тогда от своей почётной обязанности. Но уже неделю стоит великолепная, солнечная погода, и белые, наконец, начали проявлять некоторую сознательность. Словно старые деды, стали выбираться они из-под лесной подстилки погреться на мягком осеннем солнышке, хотя и не столь обильно, как хотелось бы…

На это местечко я наскочил ещё в прошлом году. Пара рослых подосиновиков, словно швейцары у парадных дверей, стояли тогда близ прохода, ведущего вглубь молодой поросли. Готов прозакладывать сегодняшний урожай против облезлого мухомора: пройди я мимо, и те побежали бы за мной вприпрыжку, во весь голос умоляя посетить их скромное заведение. К счастью, ничего подобного не случилось, а заведение стоило того, чтобы в него зайти. Среди приземистых обитателей укромной поляны было, что говорится, яблоку негде упасть. Не знаю, слушали или нет обалдевшие от изумления грибы мои россказни о прелестях городской жизни, но большинство из них всё же сменило место жительства на крепкую таловую корзину. С тех пор я частенько пользовался доверчивостью здешних обитателей, хотя, на поверку, мои обещания оказывались, мягко говоря, не совсем соответствующими истине…

А сегодня утром, ещё затемно разбуженный стрекочущим вздор будильником, я одевался, садился на велосипед, и снова медленно плыли мимо погружённые в сон улицы родного города. Лишь голенастые фонари молча смотрели на беспокойное существо огромными янтарными глазами.

Надвигаясь мрачно и зловеще, тянулась тёмная стена деревьев городского кладбища, в кронах которых пронзительно кричала пророчества какая-то ночная птица. Затем велосипед вырывался на простор. Среди едва прикрытых вуалями туманов полей расплывчатыми призраками маячили стога и омёты. Мост горбился над оцепенелой Узолой, в таинственный предрассветный час кружились средь дымки испарений тихие русалочьи хороводы. Вспугнутая ненароком с обочины, бесшумной тенью старой колдуньи металась птица-козодой, летела впереди, словно пытаясь сказать что-то на языке виражей и зигзагов. Но я, самодовольный и тупой человечишка, не внял слову Извечного Танца, и птица в сердцах метнулась в сторону, бесследно растворившись в густом сумраке…

В объятия нежной утренней зари, вечной дамы моего сердца, я попал в преддверии сторожко замершего леса. Проносясь по лесным дорогам, слушал я похожие на стрёкот швейной машинки песни пташек-сверчков, доносившиеся из сырых низин, вспугивал отъевшихся на полёвках толстых канюков, вводил в искушение горластых соек. А те закатывали в ответ такую истерику, что обо мне узнавали все, кому нужно, в радиусе трёх миль.

Когда же лучи взошедшего светила окрасили макушки древних осин, я, протискиваясь с велосипедом меж тонких стволов, уже входил сюда, на своё заветное место. Словно праздничное гуляние выплеснулось на приволье сентябрьских полянок! Пёстрыми стайками заполонив моховые проплешины, небольшие, недавно народившиеся маслята и подосиновики, подберёзовики и моховики, белые и сыроежки, волнушки и грузди вышли встречать долгожданное бабье лето. Неторопливо, с оттяжкой, пытаясь растянуть удовольствие, с каким-то детским трепетом брал я каждый грибок, бережно очищал от сора, клал в корзину. И не как попало, а именно на своё, тому уготованное место. А когда труды были завершены, с удивлением, будто бы впервой, разглядывал всё разнообразие, все краски грибного царства. И была корзина уже не корзиной, а неким подобием грибного интернационала, собранным вместе с непостижимой, одному Всевышнему ведомой целью…

Я лежу навзничь в сердце лесов и смотрю в небо. Любопытные московки и лазоревки, обследующие каждый уголок своих владений, сноровисто прыгают по поставленной в изголовье корзине, деловито попискивая, шныряют среди ещё не тронутых увяданием ветвей. Серебристая паутинка-путешественница, подхваченная с сосновой мутовки лёгким дуновением, невесомо плывёт над вершинами молодняка. Одинокое облачко, с которого, должно быть, видно не только мой родной Городец, но и добрую часть Нижегородчины, неподвижно парит прямо в зените.

Я поднимаю руку — и пичужки, доселе безбоязненно сновавшие рядом, испуганно вскрикнув, улетают подальше от греха. Ладонь натыкается на тёплый, прогретый полуденными лучами тал плетёнки. И разум, дремавший до того в невозмутимом созерцании, пронзает одна простая и предельно ясная мысль: счастье! Вот оно, это тёплое счастье, которое мы так бесплодно ищем где-то за тридевять земель, не понимая, что оно всегда близ нас, больше — в нас! Для окружающей природы и Того, кто ей управляет, безразличен твой статус в мирском обществе. Они обращают внимание только на чистоту помыслов, исходящих из любящего сердца, и воздают своим друзьям сторицей: такой же чистой и беспримесной любовью. И я впервые ощущаю, как тепло, струящееся от обычной, прозаической плетёнки по протянутой к ней руке, затопляет всё моё существо…

Как здорово, что никуда не нужно спешить!

Сентябрь 1994 года — ноябрь 2002 года

Когда непогода — не помеха

Рассопливилась природа,
Сеет дождик-лиходей.
Не помеха непогода
Для восторженных людей!
И приму решенье смело,
И среди лесных чащоб
Наломаю столько белых,
Что у всех — глаза на лоб!

Раннее воскресное утро одиннадцатого сентября 1994 года начинается для меня с раздражающего дребезжания будильника. Всю ночь напролёт наглые дождевые капли барабанили в окно, бренчали по оцинкованному отливу, как будто какие-то бездомные бродяги хотели напроситься на ночлег. Но под утро вся эта какофония вроде как приутихла. Я забылся сладким сном, и теперь, продирая глаза, пытаюсь вспомнить: приснился мне ночной ливень или нет?

Открываю фрамугу, высовывая на улицу свою заспанную физиономию. Наш двор облачён в негустой полупрозрачный туман. Сквозь него размыто пробиваются лучи фонарей и редких освещённых окон: ещё совсем темно. Но люди, разбрызгивая лужи, уже снуют по ранним улицам: ведь сегодня — День города!

— Подфартило землякам с погодой! — иронизирую я, высовывая руку подальше из окна.

Так и есть: настоящий дождь закончился, но в воздухе рассеяна мельчайшая морось. Хорошо ещё, что довольно тепло! Нет, определённо: ехать сегодня в лес на велосипеде — верное самоубийство. Не исключено, что осадки возобновятся! Но что я забыл на празднике в такую слякоть?!

— А ведь за те дни, пока тебя не было в лесу, грибов там наросло — видимо-невидимо! — нашёптывает мне в ухо бес-искуситель, чем-то смахивающий на толстенный боровик.

Терзаемый сомненьями, я смотрю на чирикающий, словно весенний воробей, будильник: половина пятого. Искушение побеждает. Эх, была, не была! Автобус на Линду отправляется в пять двадцать. Корзина готова ещё с вечера, но амуницию надо менять. Вихрем слетаю в подвал, где на стенке в сарае висят видавшие виды болотные сапоги и жёлтый клеёнчатый дождевик. Вот это сегодня — в самый раз!

Словно кто-то подсказывает мне выйти из дома чуть пораньше. Мокрая автостанция — в огнях уличного освещения, отражающихся в лужах на чёрном, блестящем, как нефтяное озеро, асфальте. На прилегающей к рынку территории — несвойственное такой рани оживление: готовится выездная торговля. Но где же все автобусы? Лишь два из них сиротливо примостились рядом со зданием автовокзала…

Захожу внутрь — и тут безлюдно, хоть шаром покати. Что за притча?! Видимо, этот же вопрос мучит и растерянную бабушку, зашедшую вослед за мной. Но старушка соображает куда быстрее: она тут же барабанит в окошечко кассы, и спустя полминуты получает информацию о том, что движение в центре города перекрыто, а все отправления будут происходить от пожарной части.

Ах, чтоб тебя!!! Гляжу на часы — пять десять. Прыгая через лужи так, что брызги летят выше маковки, я несусь по улице Кирова настолько быстро, насколько позволяют это тяжеленные сапоги. Гаишники, стоящие близ своего автомобиля на перекрёстке, с недоумением смотрят на этот необычный спринтерский забег. Дыхание моё срывается, что-то колет в боку, но я всё-таки успеваю заскочить в полупустой автобус за минуту до его отправления…

За стёклами в мелких бисеринках воды смутно проплывают неясные тени. Народу в салоне — десятка полтора, грибников из них — и того менее: нынче едут лишь самые ярые!

Кто-то выходит в Смольках, кто-то — у Кипрева. Близ окутанных серой предрассветной мглой Погуляек, кроме меня, сходят трое. Они сходу забиваются под крышу остановки, решив, видимо, устроить перекур. Я незамедлительно облачаюсь в дождевик (нудная морось и не думает прекращаться!) и медленно, вразвалочку иду по асфальту в направлении Чернолесской Пустыни. Торопиться сейчас некуда: в лесу хоть глаз коли. Дойду до поворота на Содомово — сверну. Так, конечно, длиннее, чем полями, но по раскисшему просёлку идти и вовсе неохота…

Когда я подхожу к первым деревьям и расправляю отвороты болотников, на поле уже рассвело, но меж берёз ещё сумрачно. Будто темень, изгнанная с открытого пространства, где ей просто не за что зацепиться, намертво впилась своими щупальцами в их замшелые комли.

Несмотря на полумглу, удача сразу улыбается мне: прямо в колее нахожу с пяток подосиновиков с ножками толщиной чуть ли не в руку. Пока срезаю и чищу добычу, подтягиваются и те трое. Укладывая грибы в корзину, вижу, как понуро бредут они по дороге, как сворачивают на тропку к лесу. Да, куда уж там до искромётного летнего азарта! Я подхватываю плетёнку — и удаляюсь вглубь лесов…

Погода — дама капризная! Не успело ещё как следует посветать, а наползшие откуда-то тёмные дождевые тучи вновь снижают видимость до минимальных пределов. Мелкие капли начинают выбивать дробь по благоразумно поднятому капюшону. А ведь прогноз на сегодня был — точно помню! — «дожди маловероятны». Чёрт бы побрал этих синоптиков! Правда, сколько их ни проклинай, а погода от этого не улучшится. Да и вымокнуть до нитки я не рискую. Но всё равно какая-то толика влаги находит путь вовнутрь, особенно, если задеваешь ветви или наклоняешься за грибом. Хорошо, что хоть хватило ума оставить дома своего двухколёсного друга!

Голос, искушавший меня поутру наплодившимися грибными выводками, оказался не так уж далёк от истины. Докондыляв до дальних прогалин, я застаю эти места оккупированными целой ротой рослых коричневоголовых гренадеров. Дождь бравым солдатам явно не в тягость! Блестя мокрыми шляпками, стоят они на часах близ стволов, маршируют, высыпав на открытые места, сидят в «секретах», едва заметно выглядывая из-под пеньков и гнилушек. Стараясь не задевать серебристых от влаги ветвей, прогуливаюсь я по этому импровизированному плацу, подобно разводящему, снимаю служивых с постов и секретов…

В среде городецких грибников принято называть боровиком подосиновик, частенько вырастающий на палой хвое в борах. Но настоящий боровик — это белый гриб, обитатель хвойного или смешанного леса. Такого, где я навожу свои порядки, будто главнокомандующий, нагрянувший с внезапной инспекцией. Да и пёс с ними, со всеми этими терминами! Главное, что всё подразделение белых сидит, как на гауптвахте, в моей корзине, заполняя ту почти наполовину!

Покинув обобранное, как мне кажется, место, спешу проведать и иные. Наверное, и на других полигонах меня ожидают роты славных лесных удальцов! Но вот тут наполеоновские планы с треском рушатся. Часа два я хожу по напоенному влагой лесу, вдоль дорог, местами превратившихся в подобие ручьёв — и почти никаких успехов. Лишь кроны деревьев, потревоженные неожиданным дуновением, сбрасывают на жадную и дурную голову целые водопады дождевой водицы. То ли был здесь кто, то ли гриб повывелся? Встречаю лишь несколько рыжих подосиновиков, да такого же рыжего мужика с Красногорки, ещё более остервенелого грибника, чем я сам, до пят закутанного в брезентовый пастушеский плащ. Посетовав немного насчёт скверной погоды и оскудения здешних грибных угодий, мирно расходимся с ним в разные стороны. Мой улов предусмотрительно закрыт плёнкой, но думаю, что собеседник прекрасно знал, что под ней таится. Я ведь тоже краем глаза приметил, что и его корзина заполнена отнюдь не сыроежками. А всё туда же: гриба мало, в лесу делать нечего! До чего же мы лукавый народ, грибники-одиночки!

Потерпев фиаско, я решаю вернуться на прежнее место: выловить, если удастся, нескольких «уклонистов». Свинцовую пелену туч к этому времени уже утянуло в даль, и хотя небо подёрнуто жемчужной завесой, становится не в пример светлее. И здесь я воочию убеждаюсь в неоспоримой важности качества освещения. Никогда бы не подумал, что такой глазастый малый, как я, может пропустить столько грибов на небольшой территории, досконально обследованной всего пару часов назад! Большинство бойцов грибного фронта, пленённых мною на сей раз, были далеко не малышами, что в самом зародыше убивало теорию о том, что они-де народились за время отлучки. Так или иначе, но уже через час вторичного прочёсывания в корзине осталось места ровно столько, чтобы пропустить предплечье меж её ручкой и чистыми, омытыми слезами осенних туч увесистыми лесными крепышами…

Медленно, неторопливо, часто перекидывая с руки на руку тяжёлую ношу, иду я по сырой лесной дороге мимо занавешенных туманным тюлем полян и просек, мимо суровых елей и гордых сосен, мимо осинников и березняков с затаившейся в их глубинах светлой грустинкой. Но, проходя, не прохожу мимо своей вечной любви к российской природе. И кажется, что она, эта любовь, скопившаяся в сердце за долгие годы лесных странствий, в определённый момент, словно лава из кратера вулкана, извергается оттуда. Не сжигая и разрушая, нет! Обновлённая человеческим началом, в виде незримых глазу лучей, вырывается она — и исчезает в кронах промокших деревьев, а те с поклоном принимают дар…

На остановке нет ни души, лишь огромные лужи в белой пене, взбитой колёсами редких проезжающих машин. Я один, не перед кем даже похвалиться сегодняшней удачей. Но постойте! В сторожком, щедро напитанном тёплой влагой воздухе хорошо слышно, как за потемневшими от дождя избами придорожных Погуляек, в неразличимом за туманами Мамакинском лесу звонко перекликаются новоприбывшие любители тихой охоты. Воистину: настоящему грибнику непогода — не помеха!

Сентябрь 1994 года — ноябрь 2002 года

Осенний поцелуй

Осенних туч чреда бежит,
И папоротник, бур, лежит,
Лишь на опушках кисть рябин
Сквозит закатом.
Но глянь: в пустеющих лесах,
Как будто воин на часах,
Встал боровик в зелёных мхах —
Солдат солдатом.

Осеннее грибное изобилие угасло в засмольковских лесах так же неожиданно, как и началось. Там, где ещё пару дней назад встречались целые россыпи этих полуподземных созданий, к последней декаде сентября попадались лишь отдельные экземпляры. А к концу месяца исчезли и они.

Скучное, тоскливое безгрибье поразило покрытые золотистым пологом увядающие берёзовые рощи, ставшие сразу прозрачнее и звонче смешанные леса. Да и в старых хвойниках не водилось ничего лучше подозрительного вида горькушек, из тех, что настоящий грибник положит себе в корзину не раньше, чем красный мухомор. Лишь на опушках, среди залитых неярким осенним солнышком пожухлых трав, там, где произрастала сосновая молодь, ещё можно было встретить стайки поздних маслят-перепонников. Но не гудели уже леса от зычной переклички любителей грибной охоты, не скрипел валежник под ногами рыщущих по кущам ватаг. Маслята росли, никем не востребованные, и доживали в родных колдобинах до естественной кончины…

То, что белый гриб начал расти в заромановских хвойных лесах, я узнал совершенно случайно. Просто родственники, решив пощипать на одном из тамошних болотец клюквы, набрали вместо неё отличного белого боровика…

Смутно выделяясь средь окружающей темноты, асфальт петляет меж тёмными стенами лесопосадки. Густой, чёрно-синий сумрак бродит средь стволов, парит над сиротливыми, пустыми полями, ползёт из придорожных кюветов. Лишь изредка сноп света из встречных фар рассеивает его над полотном трассы. Но мрак по сторонам ещё более уплотняется, становясь почти непроницаемым, и кажется, что не исчезнет никогда. Но я твёрдо знаю: лишь несколько десятков минут — и он начнёт редеть, высветляться, уступая место запоздалому раннеоктябрьскому утру…

Когда я достигаю придорожного Романова, уже почти рассвело. Остаётся лишь только порадоваться: покуда одолею оставшийся пяток километров, в лесу посветает как раз настолько, что можно будет безо всяких проволочек приступить к поискам…

В лес я сворачиваю у остановки по требованию, в просторечии именуемой «Бекет». Вообще-то, на старых топографических картах, кои мне довелось в своё время полистать, это место обозначено как «кордон Пикет». До сих пор помню, что когда я в детские годы хаживал сюда с мамой за черникой, на месте нынешнего пустыря высилось несколько бревенчатых бараков. Но теперь их снесли, название переврали, да и я из ребёнка вымахал в здоровенного бугая…

Дорога на Блиново ведёт через старый бор, основательно, если не сказать более, прореженный порубками. Но нет худа без добра! Не в глухих непроходимых чащобах, а именно на границе молодой поросли и зрелого леса, по замуравелым дорогам и просекам и встречается более всего гриба любой породы. И белые здесь — не исключение.

Вот, прямо у дороги, несколько стаек довольно приличных елей. Под ними — мох, побуревшие резные листья отжившего свой век папоротника. Перспективное местечко!

Ноги мягко утопают в зыбких перинах, а глаза внимательно, метр за метром, обшаривают их поверхность. Успех приходит незамедлительно: кажись, есть! Под сенью покрытых серебристыми лишайниками еловых лап, изо мха выглядывают тёмно-коричневые, «зажаристые» шляпки. Вот они, ядрёные, без малейшей червоточинки, ибо время грибных вредителей уже ушло, грибы-листопадники последнего, завершающего сезон слоя!

— А ну, ваши благородия, подьте сюда!

И я степенно, без лишней суеты, добываю из мшистых схронов потные, прохладные, источающие непередаваемый осенний аромат боровики, поражающие чудным совершенством форм. Удача, чёрт возьми! Надо детально обследовать эти ельники, где по зелёному бархату мхов рассыпаны целые созвездия чопорных красных мухоморов. И наросло же вас тут, ребята! А впрочем, подтверждается одна из лесных примет: где мухомор — там и белый! Вторая же примета — вон, у ствола, покрытого сероватыми потёками застывшей живицы, — муравьиная куча. Закупорили трудяги ходы-выходы, ушли вглубь на зимовку, и смотрится сейчас это, в летнюю пору всегда пребывающее в суете сооружение, мёртвым и покинутым. Да сие — лишь видимость. Затаилась просто жизнь до тёплых деньков апрельских. Лишь только солнышко вешнее пригреет поприветливее, закипит муравейник, ровно большой котёл…

С несколькими десятками новоприобретённых боровиков я пускаюсь в дальнейший путь. Тишина осеннего утра уже нарушается пересвистом рябчиков, доносящимся с мохового болотца, дрожащими колокольчиками кочующих свиристелей. А позади, у закраины леса, слышится далёкое пока ещё ауканье вновь прибывших грибников. Над алыми гребнями придорожных осин суетливым, прерывистым полётом следуют друг за другом несколько стаек птичьей мелкоты. От неожиданного порыва невесть откуда прилетевшего ветра, с лиственных деревьев золотистыми и пунцовыми струями стекает и начинает плыть по воздуху палый лист. Разбойник он, ветер осенний! Пока берёзки да осины, липы да клёны не пустит по миру, не обдерёт дочиста — не отступится…

Широченные обочины, а за ними — старый хвойный бор. А верная примета тому, что гриб здесь водится, — пеньки да очистки. Зорил уже кто-то здешние места, да только не до конца: вон одна шляпка торчит, а вон — ещё несколько. И беляки здесь другой масти, сосновой. Трудно спорить, какой из боровиков маститей: берёзовый, еловый аль сосновый? В разных книгах по-разному пишут, и у друзей-грибников мнения на этот счёт расходятся. А по мне — так все хороши, лишь бы побольше да попригляднее!

Я долго колешу по многочисленным ответвлениям, разбегающимся от главной дороги. Иные заводят в болото или дебри, где гриба отродясь не бывало, другие же из этих стёжек оказываются на редкость уловистыми. По их заросшим обочинам не таясь, в полный рост стоят гренадерского вида и осанки грибы. Впечатление такое, что безмерно скучают они в эдакой глухомани, словно привыкшие к блеску столичной жизни гвардейцы, волею судеб оказавшиеся вдруг в глубоком провинциальном захолустье. Грех не забрать отсюда этих бедолаг! И всего-то немного не хватает грибу, чтоб через край не перехлестнуть. Удачно скатался, дядя Миша!

Словно бы желая опоганить напоследок мою радость, небо, между тем, заволакивается смурными волокнистыми облаками, внушающими очень мало доверия. На осеннюю погоду — надёжа ох как плоха! Не хватало ещё под дождём мокнуть…

 — Сматывайся, братец, отсюда, и чем скорее, тем лучше! — говорю я сам себе. — Сам знаешь: жадность до добра не доведёт. Насушено у тебя этого гриба — хоть гирлянды из него вей да вешай на новогоднюю ёлку!

Я разворачиваю велосипед и поспешаю к опушке. Вовремя! В воздухе уже висит мелкая водяная пыль. Тёмные вереницы низких туч своими пухлыми животами, кажется, чуть не задевают курчавые шевелюры мачтового сосняка. Налетающий порывами ветер вновь начинает снимать с деревьев их цветастые одеяния. Он подхватывает большой, ярко-алый, уже смоченный изморосью осиновый лист и, закружив над дорогой, внезапно припечатывает его к моим губам. А я, оцепенев от неожиданности, растерянно смотрю на него, скользящего вниз по борту куртки, ещё не сознавая, что это сама Золотая Осень дарит мне свой последний, прощальный поцелуй.

Октябрь 1994 года — декабрь 2002 года

Грибы-первопроходцы

На солнечном пёке апрельских опушек,
На плешках полянок, средь блещущих вод,
Строчки в разноцветных папахах из смушек,
Весну поздравляя, ведут хоровод.
И кажется: нету явленья чудесней,
Чем роды землицею юной травы,
И возгласы птичьих ватаг в поднебесье
Победно проносятся средь синевы.

Вторая декада апреля. Ослепительно яркий, золотой день. Протяжно поскрипывают педали старенького велосипеда, лениво шуршат покрышки. Солнце печёт вполне по-летнему, и серый половик асфальта уходит прямиком в дрожащее прозрачное марево…

По слухам, в лесах появилось множество строчков. Эти грибы-первопроходцы, проклёвывающиеся на свет одновременно с первыми ростками новой зелени, год от года неизменно открывают мои сезоны тихой охоты.

Неторопливо, но упорно кручу я педали, а мимо проплывают весенние поля. Иные из них, покрытые изумрудным пухом озими, покуда пустынны, другие, только что вспаханные, дымящиеся тёплым паром, усеяны галдящими толпами птиц, слетевшихся на дармовой пир со всей округи. Лесные горизонты подёрнуты прозрачной зелёной дымкой. Почки растений раскрылись на три недели раньше средних сроков — результат усилий погоды-торопыги, по ошибке, или просто от излишнего усердия пригнавшей лето в середину весны. В оставшихся талых лужицах у обочин отражается чистая небесная синь, осеняющая великий праздник Возрождения и Обновления. И от созерцания всего этого на душе так же радостно, светло и привольно…

За Погуляйками, маленькой придорожной деревушкой, я сворачиваю на узкий асфальт, плавно утекающий меж полей, и через некоторое время неспешно подруливаю к Содомову. Дед и бабка, копающиеся на усаде, поднимают головы от земли и с недоумением смотрят на странного мужика со здоровенной корзиной, невесть зачем пожаловавшего в их края.

Небольшое поле перепахано с осени, и новый просёлок ещё не накатан. Приходится спешиться и тащить велосипед поперёк крупных борозд почти просохшей глинистой земли. А в небесах надо мной вовсю заливается жаворонок, как будто невидимый глазу бубенчик рассыпает свои звоны в восходящих токах тёплого воздуха.

Через несколько минут меня обступает светлый, прозрачный березняк. На прелой прошлогодней листве буйно высыпали, словно пускаясь в пляс, хороводы белых ветрениц. В кронах, среди крохотных клейких листочков, начинают пробовать голос возвратившиеся из заморья зяблики. Чистая, девственная природа, невинная, как дитя!

Сотня-другая шагов — и большой вырубок, успевший частично зарасти молодой порослью, является взору. Вот я и на месте.

Не знаю, откуда пошло название «строчок». Вылезшие погреться на бровку уходящей вглубь лесов дороги, заговорщицки выглядывающие из блеклой прошлогодней травы грибы желтовато-коричневой масти об этом ничего не говорят. Но более всего походят они на огромные, с кулак размером, ядра очищенного грецкого ореха. Опускаюсь на колено перед найденным строчком, осторожно касаюсь пальцами его прохладной извилистой поверхности. Первый гриб сезона!

А вот и его многочисленные собратья, притаившиеся вблизи и поодаль! Не торопясь, с расстановкой, начинаю срезать их один за другим, стараясь брать как можно выше: в складки нижней части гриба порою набивается много земли и сора. Солнце на окружённом лесом вырубке начинает ощутимо припекать, и очень скоро мне приходится расстаться с ветровкой, благо, срок гнуса ещё не наступил. Я хожу, путаясь сапогами в длинных прядях сухой травы меж кучками кокетливо приподнявших подолы елей и, подобно водящему в игре «прятки», одного за другим нахожу схоронившихся сорванцов.

Поодаль, оглашая воздух звонким «ги-ги-ги!», вьёт в небе круги серебристая птица. Временами она планирует на вершину сухой сосны, и сидит там, внимательно озирая окрестности, подобно пресловутому петушку царя Додона. Дальнейший путь, как нарочно, лежит именно в эту сторону. Птица, заметив приближение чужака, немедленно взлетает. Но вместо того, чтобы удалиться на порядочное расстояние, начинает кружиться прямо надо мной. По характерной, скользящей манере полёта и пепельно-серому тону оперения с чёрными вершинами крыльев, безошибочно определяю самца полевого луня. Несколько минут любуюсь виражами изящного хищника, а затем следую дальше, через малинник. Сейчас прошлогодние прутья лежат на земле, как поверженные солдаты на поле битвы, а меж ними — тьма отменных строчков, отличающихся от прежних тёмно-бурой, почти чёрной окраской.

Я увлечённо срезаю гриб за грибом, когда сверху раздаётся пронзительный вопль. Резко вскидываю голову — и вижу, что лунь, сложив крылья, камнем пикирует на меня! Инстинктивно прикрываю лицо руками, но птица, не долетев до цели какую-то пару метров, показывает чудеса высшего пилотажа, круто выходя из пике. Набрав высоту, маленький храбрец вновь устремляется в атаку, заставляя невольно ёжиться и вздрагивать существо, многократно превосходящее его по размерам и силе. Что за чёрт?!!

Загадка разрешается через полминуты. Не успеваю я сделать нескольких шагов к тёмной куче валежника, как встаю столбом от неожиданности: с громким хлопаньем крыльев, напоминающим выстрелы хлопушек, с земли поднимается большая бурая птица. Самка! У луней они куда больше самцов. Потревоженная самка устраивается на верхушке сушины, к ней тотчас присоединяется самец, и оба супруга начинают настороженно наблюдать за моими действиями.

В валежнике — гнездо: кучка прутиков различной толщины, слегка прикрытых сухим мхом, лежащая прямо на земле. Пять белых яиц, вдвое меньших куриного, матово лоснятся в солнечных лучах. Так вот в чём секрет поведения птицы! Лунь отважно защищал гнездо и будущее потомство от опасного чужака. Как бы из-за моего любопытства птицы не бросили кладку! Но тревоги напрасны. Отойдя на значительное расстояние, вижу, что наседка планирует вниз и скрывается у груды валежника, совершенно сливаясь с той. Самец же вновь начинает патрулирующий облёт своих владений…

Ещё с полчаса брожу я здесь, то находя небольшие выводки грибов, то впустую похрустывая сухими ветками и меряя глубину талых вод в старых колеях. Затем возвращаюсь к велосипеду. Как говорится, спасибо этому дому, пойдём к другому!

Колеса велосипеда, вкупе с моими ногами, нудно вязнут в раскисшей почве лесной дороги. К счастью, путь недалёк, и вскоре я выбираюсь на залитое солнцем пространство, прямиком к месторождению строчка…

Корзина добирается легко, без приключений. Но сюрпризам сегодня, кажется, не будет конца. На разомлевшем распутье, словно по волшебству, из-за поросли осин-малолеток поднимаются два огромных рыже-коричневых зверя. Прежде, чем я успеваю что-то сообразить, лоси круто разворачиваются — и грациозно, хотя и стремительно, скрываются в чаще. Лишь пару раз трещит вдалеке задетая на бегу ветка — и всё стихает. И опять я остаюсь наедине с пробуждающимися силами апрельского леса, полной корзиной грибов-подснежников и царящей над всем этим жаркой ослепительной высью…

Прогретый весенними лучами асфальт. Вновь стонут, словно жалуясь, педали, в ответ что-то неразборчиво лепечет резина покрышек. Велосипед выравнивается — и набирает скорость. Я возвращаюсь домой.

Апрель 1995 года — октябрь 2002 года

Пасынки грибной корзины

Не неделями — днями
В рост идут клевера.
Кущи полны слепнями.
Донимает жара.
Поле молится грозам.
Птичий хор — ни гу-гу.
Валуёв по берёзам —
Как людей на торгу.

Начало июля. Самый пик лета, его макушка. Зной словно налит в неподвижный воздух. Вошли в полный рост, набрались соками полевые травы, заматерели, стоят в ожидании сенокоса. Среди луговин, там и сям, солнечно-жёлтые канделябры зверобоя. Поле озимой ржи, чуть кивая потяжелевшими колосьями, смотрит в белесое, полинявшее от жары небо тысячами синих глаз: расцвели полевые васильки. Дали — в розовой пене: буйно цветут клевера, привлекая неимоверное множество пчёл, и над полями стоит монотонный слитный гул. Не отстают и другие пчелиные пастбища, липы. У иных деревьев аж не видно листвы, так затопила их золотистая, медово-духмяная кипень. Обвораживающая, чарующая сознание красота спелого лета…

Давно минул необычно тёплый апрель с его урожаями строчков, сдвинувший с насиженных мест все календарные сроки пробуждения, цветения и плодоношения. Жара перекочевала в май, а тот, как водится, передал эстафету ещё дальше. Неудивительно, что землянику, королеву июльского леса, вовсю собирали по привольным солнцепёкам опушек уже с середины июня. Она обильно плодоносит и сейчас, отойдя вглубь лесов, в высокие травы у комлей берёз и вековых сосен, к подножиям пней на свежих вырубках, близ которых огнисто полыхают вымпелы кипрея, и где сторожат красну девицу бесчисленные полчища лютых слепней. Проскочила и рыжая плутовка, лисичка, уродившись не по опалённым суховеями редколесьям, а по мшаникам и низинам заповедных еловых урочищ…

На днях над изжаждавшей землёй сгустились долгожданные грозовые тучи, пронизали их бело-голубые зигзаги молний, прошумели, один за другим, несколько сильных ливней. Целые водопады влаги, низвергшиеся с небес, напоили, наконец, окрестные леса. И хотя известно, что грозы гриб не очень-то жалует, но я всё же веду свой «велик» по полевой дороге, без помех наслаждаясь всеми прелестями июльской поры…

Ещё на самых подступах лес, вконец обезголосевший птицами, высылает навстречу мне своих опричников. Жирные надоедливые слепни начинают с угрожающим гудением носиться вокруг. Своеобразное испытание на прочность: не сдрейфит ли, не повернёт ли назад незадачливый пришелец? Не начнёт ли он бесконечную битву со слепнями, остервенело отмахиваясь и давя присевших на одежду насекомых? Лес частенько кажется живым, единым, весьма разумным существом! Да так оно, по сути дела, и есть…

Я давно понял, что война с кровососами ни к чему хорошему не приводит: на место выбывших из строя мгновенно слетаются десятки других. Поэтому, покряхтев, всё-таки облачаюсь в прихваченную энцефалитку из плотной ткани. Открытым остаётся лишь лицо, от которого всегда можно отогнать наиболее обнаглевших насекомых. Экипированный таким образом, я, поскрипывая педалями, медленно удаляюсь вглубь лесов по укатанной лесовозами колее…

Тридцать градусов жары, не меньше! Вновь жадно припадаю к бутылке, вода в которой уже успела нагреться до температуры парного молока, хотя была налита в Смольках почти ледяной. Пот тихими струйками ползёт по спине, склеил волосы на лбу. Слепней, кажется, стало в десять раз больше. Тревожа травы, я нацеплял с сотню этих адских созданий, и зловещее гудение начинает действовать на нервы.

Обследовав несколько урочищ и получив там полный «облом», я хочу напоследок попытать счастья на дальних местах, которые не раз выручали в самое глухое безгрибье. Наверное, потому, что там не погулял ещё вволю топор недоумков…

Долговязые лесные берёзы не могут дать достаточно тени, чтобы защитить почву от пересыхания. Поэтому сходу, не утруждая себя кропотливыми поисками, проскакиваю белолесье, зараз наглядно убеждаясь, что грибу здесь — ещё рано. Но вот местность чуть понижается, деревья густеют, берёза сначала слегка, а потом всё более и более разбавляется елью. Наряду с травами, под ноги начинают попадаться небольшие моховые коврики. Близ одного из них взгляд натыкается, наконец, на вожделенные коричневые головки.

Сердце взлетает на гребень волны, затем, сладко замерев, ухает вниз. Неужто белые?! Бросив велосипед, в три прыжка оказываюсь около обнаруженных лесных обитателей, протягиваю к тем руку — и с трудом подавляю вздох разочарования. Несмотря на то, что сходство с боровиками — поразительное, одного прикосновения к скользким шляпкам хватает, чтобы понять: передо мною обычные валуи, называемые в наших краях «кулаками». Сломленный гриб позволяет окончательно убедиться в ошибке: полая, хрупкая ножка, пластинчатый, а не губчатый, как у белых, испод…

Разочарованный, поднимаюсь с колен. Сказать откровенно, от этих лесных обитателей я не в восторге, как, впрочем, и многие коллеги-грибники. Пожалуй, надо двигать отсюда! Но, сделав всего несколько шагов и взглянув окрест, останавливаюсь в раздумье. Теперь я вижу, что волею судеб оказался свидетелем какого-то своеобразного слёта валуёв. И откуда их столько в одном месте?!

Потоптавшись с пару минут и решив, что на безгрибье — и это гриб, принимаюсь за кулаков. Беру только одни нераскрывшиеся «кубанчики», но всё равно корзина наполняется ими сверхбыстро. Странно: истый поклонник тихой охоты, сейчас я не чувствую никакого удовлетворения — ни от количества трофеев, ни от самого процесса сбора. А неимоверное количество грибов так и продолжает, как ни в чём не бывало, пребывать на своих насиженных местах. Воистину: для моей корзины валуи — скорее пасынки, нежели желанные и любимые сыновья! Но недаром говорится, что на вкус и цвет — приятеля нет! Вполне возможно, некто заглянет сюда на днях, пока головные уборы валуёв не достигли ещё размеров аэродрома, возрадуется великой радостью — и обберёт всё до последнего грибка. И, может статься, путешествуя в более гостеприимной корзине, грибы-плаксы перестанут сопливиться. Скорее всего, они и делают это только из-за того, что часто обойдены людским вниманием!

Не желая столь скоро покидать любимые места, я возвращаюсь в чистые рощи и ещё некоторое время «пасусь» там, целыми пригоршнями поедая сладкую, душистую землянику, в изобилии попадающуюся на прогалинах между светлых стволов. Не беда, что день не слишком удачен! Не беда, что вконец достали слепни! Ещё только самое начало июля, и впереди — целый месяц, который успеет не единожды одарить меня от своих небывалых щедрот.

Июль 1995 года — ноябрь 2002 года

Заревой август

Опять спешу к грибным победам.
Сквозят туманы, чуть дыша,
А впереди велосипеда
Рванулась в даль моя душа.
Она летит, она стремится,
И побеждать ей — не впервой!
А на востоке жаро-птицей
Пылает август заревой.

Там, на востоке, за небольшим, начинающим желтеть полем, за синей полоской леса, небо уже играет оттенками алого коралла. По задам, окольными путями огибаю безмолвное Содомово. Вдоль небольшой низины тишком проскакиваю в узкий берёзовый клин, что остался после недавних порубок. Спешиваюсь, погружаясь в тёплую, исходящую испарениями немь. Как пьяняща здешняя тишина!

— А ведь сглазил! Истинно говорят: помяни нечистого — он тут как тут! — бранюсь я про себя маленьким язычком, едва моё ухо улавливает слабый треск метрах в тридцати впереди. Не ходи к гадалке: содомовский дед вышел сегодня пораньше — взять реванш за вчерашнее…

В конце июля частенько приходилось обсуждать со знакомыми удивительное безгрибье, поразившее местные леса. Как потом выяснилось, то было затишье перед бурей. Пару дней назад, вломившись, ни свет, ни заря, в этот самый березняк с одним из товарищей, мы сходу стали запинаться за высоченные боровики. Чтобы сохранить в целости наши носы, мы просто срезали этих богатырей под самый низ сахарно-белой ножки, доверху набив ими так кстати прихваченные огромные корзины.

Содомовский дедок, припозднившийся явиться к месту описываемых событий всего-то на полчасика, застал родимый березнячок изрядно ощипанным, чем и был немало удручён. Внешне разочарование деда проявилось в потрясании сивой бородой и нескольких весьма колоритных выражениях, приводить кои я здесь не рискну. Выражался, правда, старый всё больше обращаясь в пространство, нежели к нам, из разумной, надо сказать, предосторожности. Затевать свару в раннем лесу с двумя здоровенными лбами, согласитесь, рискнёт далеко не каждый, будь у него борода хоть метровой длины! Так что я не очень-то удивлюсь, если узнаю, что злопамятный старикашка провёл ночь в лесу только для того, чтобы натянуть нос своим обидчикам.

…Однако, что это за странная месть такая? Трески впереди слышатся, а гриб стоит целёхонек! Целые ватаги белых кидаются мне под ноги, словно ошалевшие самоубийцы под колёса грузовика. А рядом, на голой проплешине, чёткие следы. Судя по ним, дед не иначе, как обзавёлся раздвоенными копытцами! Уж не оборотень ли божий старичок?!

Однако скоро обнаруживается, что разгуливает здесь явно не дед. Не он же, отрастив в одночасье свиное рыло, основательно разворошил лесную подстилку близ трухлявой берёзы?! Скорее всего, это дикие свиньи, кабаны, бродят меж стволов в каких-то десятках метров от меня.

Признаться, становится немного не по себе: о свирепости и буйном нраве этих лесных обитателей ходят легенды. Но прежде, чем я успеваю что-либо предпринять, всё решается само собой. Под ногой с громким хрустом ломается сухая ветвь, в ответ раздаётся стремительно удаляющийся в сторону густых зарослей треск и топот. Теперь можно спокойно собирать остатки грибов без боязни получить клыком под зад. До ближайших сумерек звери здесь не появятся…

Солнце брызжет лучами, показываясь из-за рощи, похожей на гигантский язык, высунутый в поля полускрытым туманами сизым лесом. Я продолжаю копошиться в перелеске, выуживаю из трав и прелой листвы отменные экземпляры боровиков, прищёлкиваю указательным пальцем по их ножкам и шляпкам, изредка добавляя вполголоса:

— Эк и разнесло тебя, батенька! Ну а ты что какой заморыш?!

Я орудую в березняке, а солнце поднимается всё выше и выше — и укоротившиеся тени явно дают понять, что всё хорошее, равно как и плохое, рано или поздно кончается …

Таскаться с нагруженным велосипедом по заросшим вырубкам — занятие далеко не из приятных. До иного заветного местечка прямой путь настолько тернист, что раз проделавший его, я не соглашусь более повторить это ни за какие коврижки. Лучше уж отделаться малой кровью: сделав крюк, выйти на более-менее сносную дорогу. Во всяком случае, на ней не надо будет поминутно шептать проклятия приставучим веткам и сучкам, норовящим ухватить за педаль или колесо. Так я и поступаю, пройдя часть пути настоящей лосиной тропой. Не погибает, видать, зверьё, держится, не сдаётся!

Ещё одно доказательство тому я получаю на лесной дороге. Изрядный участок её сплошь перекопан. Впечатление такое, что какой-то весьма «поддатый» селянин пытался рыть на этом месте картошку, приняв его за свой огород. Опять кабаны!

Принесла же нелёгкая эту напасть в наши края! А попав сюда, кабаны, следуя библейской строке, стали плодиться и размножаться. Приходя поутру в леса, можно было только удивляться или негодовать по поводу деятельности «пятачков». Главное, что эти негодяи перевернули вверх дном многие урожайные березняки, где гриб после этого исчез всерьёз и надолго. Днём хитрые бестии скрываются в малопосещаемой низине за Долгушей. Там, среди густых зарослей и моховых зыбунов, устраивают они свои лёжки. В сумерках же кабаны, как самые настоящие тати, выходят на разбой, подрывая окраины полей, делая набеги на крестьянские огороды, безобразничая в белолесье и сосновых посадках. Но не мне судить свиней: я здесь в гостях, а они — дома. А ежели повнимательней разобраться, то от людской деятельности вреда лесу в тысячи раз больше.

Но кабаньи рытвины вскоре остаются позади, и уже ничто не мешает мне упиваться спокойной красотой августовского леса…

Август… Излюбленная, прекраснейшая пора для грибника! Поиск детей тени не затруднён густой растительностью, как в июне, ибо листва редеет и травы полегают; не донимают орды гнуса, как в июле, ибо к началу августа тают комариные полчища, а к серёдке — постепенно исчезает и строка. Но нет ещё такого листопада, как в сентябре, когда гриб довольно трудно заприметить под ковром опавшей листвы. Лишён этот божественный месяц знойной духоты макушки лета, но достаточно тёпел, чтоб не дуть грибнику на озябшие пальцы, как это бывает во время осенних утренников. Иными словами — золотая пора, зелёный свет любителям тихой охоты, лишь бы гриб рос!

А древнее название августа, зарев, — от изумительной красоты его зорь. И какими словами передать всё обаяние раннего августовского утра, когда над плотными покрывалами низовых туманов, там, у недосягаемых далей горизонта, нарождается алое зарево востока?! Словно возлюбленный жених зари, на виду у притихших, зашедшихся в немом восторге полей и перелесков, поспешаешь ты в её объятия. Вот-вот грянет с расцвеченного колерами золота и киновари небес марш Мендельсона!..

Осторожно объезжая торчащие из трав гнилушки, качу я к своим заветным делянкам. Я ещё не знаю, что застану их дочиста обобранными приехавшей на легковушке весёлой компанией, и потому мне придётся забираться в самую глушь. Не знаю и того, что дальнейшие поиски увенчаются успехом, и я даже буду ломать голову: куда же девать грибы, не убравшиеся в корзину? А тем более неведомо мне, что гриб будет расти лишь до двадцатых чисел августа, а затем в здешних лесах, вплоть до снега, не будет даже мухоморов…

Всего этого я ещё не знаю. Но твёрдо знаю одно: любовь к лесам, взлелеянная годами, никогда не угаснет в моём сердце, заставляя меня искать удовлетворение и умиротворение отнюдь не в обрыдлых утехах, коими так богата сейчас «цивилизованная» жизнь, но в единстве и гармонии с первозданной природой, в ощущении себя её неотъемлемой частицей.

Август 1995 года — ноябрь 2002 года

Под золотой напев листвы

Под золотой напев листвы
И колыхание,
У озорной грибной братвы
Найду признание.
К нерукотворным тайникам
Открою двери я —
И к молодым сосёночкам
Войду в доверие.
И научившись понимать
Их откровения,
Пообещаю вспоминать
Про те мгновения…

Пронизанные медовым солнцем мутовки сосновой посадки оцепенелы и недвижимы. Мягкие янтарные блики дремлют на длинноигольчатой хвое. Увядающие конуса берёз золотой насечкой в малахит вкраплены в тёмную зелень взрослого сосняка, охраняющего молодую поросль от северных ветров. Их листья медленно плывут в прозрачным воздухе, беззвучно оседая на поникшие травы. Временами кажется, что жаркий и сухой сентябрь, уже ушедший в небытие, вдруг вновь вернулся сюда, в середину октября. Вернулся, одарив этот, по обыкновению слякотный и дождливый месяц небывалым теплом…

Хотя я и скольжу меж рядов сосенок медленно и неслышно, подобно привидению, но спина под потёртой кожанкой начинает неуклонно взмокать. Из-под фуражки на лоб сползают капельки пота. Уф-ф! Градусов двадцать тепла будет! Вот тебе и Покров! Но не надо быть ясновидящим, чтобы понять: постоит ещё пару дней загостившаяся в наших краях благодать — и всё. Подует северный ветер, обрывая золотистые одежды растений, погонит прочь, к югу, тёплый воздух, нанесёт табуны хмурых туч. Начнут те проливать студёные слёзы над обречённо ждущей холодов землёй, а то ещё и раннего снежку подбросят. Пока же не случилось такого, нашему брату, грибнику, и карты в руки!

Ныне ломляевская посадка находится на самом пике плодоношения. В конце лета, после спокойных, безветренных дождей, здесь за считанные часы нарождается маслёнка — хоть косой коси! Множество народа шастает тогда тут, и ни один не уходит пустым. Но изобилие маслят, коли смотреть в перспективу, явление временное, недолговечное. Урожайность их напрямую зависит от возраста сосен: перепонник дружит только с молодёжью! Так что пройдёт лет пять-шесть, — и поминай как звали склизкие ароматные грибки…

Последние маслята уже не залезают под подолы сосновых сарафанов, не скрываются табунами в высоких придорожных травах. Нет! Они, как и первые майские грибы, норовят вырасти на отскоке: в старой, заброшенной колее, на поросшей коротким мхом проплешине… Но даже там обнаружить гриб с первого взгляда ох как непросто! Низкорослый, приземистый, он зачастую сливается с окружающим фоном, и нужно довольно долго вглядываться под ноги, чтобы впопыхах не раздавить схоронившегося от людских глаз гномика. А наклонившись, чтобы сорвать его, с удивлением отмечаешь, что он, оказывается, здесь не один. Пяток-десяток его младших братьев, как правило, толпятся поблизости…

Я пробираюсь по безмолвной посадке, а под ногами задумчиво шуршат сухие травы. Колючие ветви сосенок подаются вперёд, скользят по куртке, тихонько взвизгнув, отлетают назад, обдавая ноздри запахом живицы. На гладкой коричневой коже остаются крохотные, янтарно-блестящие капельки. Поздние паутинки, кое-где ещё извивающиеся на ветвях, прилипают к смолистым росинкам, и от этого одежда становится похожей на карикатурное подобие расшитого шнурами гусарского мундира. В бледной лазури изредка раздаются бодрые колокольчики пролетающих московок и гаичек. А я хожу, расшаркиваясь перед молчаливыми жеманными барышнями, отбиваю земные поклоны лесу, небу, солнцу. Общение с природой давно стало для меня столь же необходимым, как и потребность дышать! Слова любви и признательности рождаются, хотя и невысказанные, где-то в глубине зашедшегося в сладкой истоме сердца, и всё окружающее отвечает мне тем же…

На многое я не претендую, ведь свал маслёнка давно уже закончился. Лишь одиночные экземпляры этих хитрых прощелыг могут попасться сейчас в чинном, разомлевшем под солнцем пансионе благородных хвойных девиц. Но на одной из прогалин мне, наконец, улыбается удача. Уютно устроившись на пологом склоне длинной канавки, несколько «гнёзд» маслят радуют глаз светло-охристыми шляпками. В иные, благоприятные для перепонников годы, мне случалось находить на одном месте и до полусотни склизких разнокалиберных грибочков. И сейчас, не мешкая ни минуты, я разоряю гнёзда маслят, выбирая их дочиста: небольшие грибы, оставленные подрасти рядом с пеньками срезанных товарищей, неизменно пропадают. А даже мелкие, замаринованные целиком маслята — украшение любого стола…

Золотистые блики на пожухлых стеблях. Золотистые листья, что сойдя с берёзовых стапелей, маленькими отважными корабликами оседлали гребни волн серебристого травяного океана… Как хорошо сидеть на тёплой сухой земле, прислонившись спиной к гладкому берёзовому стволу и блаженно щуриться на ласковое солнышко! Сколь отрадно разглядывать свои скромные трофеи, приставшие к шляпкам травинки и хвоинки, мельчайшие бисеринки влаги на девственно-чистых, ненарушенных покрывалах! А сколько прошлых, минувших встреч с грибным царством вспоминается в такие минуты!

Вот и пару дней назад я так же сидел, прислонившись спиной к древесному стволу, только места были иные. Но и там, раззадоренные последними тёплыми лучами, появлялись из-под земли таинственные невидимки с нежной мякотью и изысканным запахом. Так же попадали они, обнаруженные средь трав и мхов, в мою небольшую корзиночку, и так же тёк с берёз золотой лист. Правда, обильнее, чем сегодня, ибо свежий ветерок, налетающий с покрытых юной озимью полей, шнырял среди ветвей, заставляя листву, ещё не пустившуюся в полёт, петь на чарующем, неведомом языке. Не понимая в совершенстве слов этой песни, я всё же мог уловить основную её суть. Там пелось о тленном и о вечном, о горестном и необычайно прекрасном, о неизбежном угасании и предначертанном грядущем возрождении. И так завлекающ и волшебен был этот золотой напев листвы, что разум мой готов был оставить бренную оболочку — и нестись прямиком к порогу Вечного и Неизведанного…

Малый пёстрый дятел, недомерок, размером едва больше воробья, прилепившись к иссохшей вершине соседней сосны, начинает выбивать на ней свои незамысловатые мелодии. Мерное, ритмичное постукивание, словно долгожданный стук в ночное окно, пробуждает от грёз, возвращает к действительности. Пора и до дому! Ведь на чистку и переработку маслят требуется время, а сей нежный продукт долго ждать не станет…

Серебристая лента асфальта, изгибаясь гигантским, не успевшим уйти в землю ужом, тянется к западу, туда, куда начинает клониться не забирающееся слишком высоко по небосклону октябрьское светило. Она глубоко режет приузольскую пойму, превратившись в мост, перескакивает задумчивую Узолу, кряхтя, вползает на пологий склон близ Налескина.

В конце подъёма я останавливаюсь передохнуть, цепко вглядываясь с верхотуры в тёмные стены заузольских лесов, в светлые пятна увядающих рощ, в тянущиеся вдоль дороги лесополосы. Ветра так и нет, и листва, кажется, молчит. Но я знаю, что это не так! Просто лишь моё ухо способно уловить тогда, когда рокот очередного одолевшего подъём автомобиля растает вдали, её тихий шёпот:

— Не забывай о нас, друг!

Октябрь 1995 года — февраль 2003 года

В объятьях тумана

Колдовские туманы встают от земли,
Красят в белое синь небосвода.
Как невеста фатою, прикрыла свой лик
Первозданная матерь-природа.
Что-то тёплое в воздухе — чудо чудес,
Радость тихая, коя не тает,
И туманом окутаны, поле и лес
Улыбаются, дышат, мечтают.
Побреду я наощупь по мягкому льну
В край благой и волшебный незвано:
Так хочу иногда я уйти в тишину,
Растворившись в объятьях тумана!

Туман, густой и плотный туман, затопивший всю округу, вижу я, выглянув поутру в окно. Туман, появившийся после прошедшего накануне тёплого и тихого дождя! А что гласят народные приметы? Грибы пошли, не иначе! Значит нужно, не теряя ни минуты, спешить на свидание с заветными кущами! Так за чем же дело стало? Вперёд, батенька, шевели ходулями!

Молочный туман, поглотивший улицы и дома, столбы и деревья, ласково и влажно принимает меня в свои объятия. Фонари, льющие рассеянный свет, как бы зависли в воздухе, подобные фантастическим НЛО, явившимся на улицы провинциального городка из иных миров.

За спиной раздаётся тарахтение мотоцикла. Из густой пелены осторожно выползает «ижак» со знакомыми мужиками. В их коляске — связанные в пучок удилища и подсаки. Поклонники рыбалки не уступают в преданности своему любимому занятию нам, грибникам!

Мотоцикл, зачихав, идёт на обгон, и через два десятка метров полностью пропадает из виду. Туман попросту глотает его, подобно белесому гигантскому слизню. Несколько минут слышно удаляющееся бормотание, потом стихает и оно…

За городом хмарь становится ещё гуще. Если бы не путеводная лента асфальта, с влажным шелестом трущаяся о покрышки велосипеда, запросто можно было бы заплутать. Притягательное, волшебное, нежное марево таит в себе подчас и незримую, смертельную угрозу. К сожалению, не ведают об этом многочисленные живые твари, которых тёплый и влажный асфальт привлекает, как никогда. Даже виртуозы полёта, стремительные и резкие козодои, часто становятся жертвами своей привычки сидеть ещё не успевшем остыть дорожном полотне. Их, застигнутых врасплох, сбивают и обращают в кучки крови и перьев стремительно мчащиеся рукотворные болиды. Куда спешат? Зачем? Бессмысленно уничтожить чужие жизни, а не повезёт — и свою собственную? И в тумане ли тут дело? А может, в той неверной дорожке, называемой техническим прогрессом? Я внутренне содрогаюсь, и манящая и загадочная утренняя дорога вмиг превращается в дорогу смерти…

Рассвет всё более заявляет о своих правах. Молочно-белое марево неожиданно начинает заливаться позолотой: восходит солнце. Невидимое глазу, сокрытое за распылённой по воздуху мельчайшей водяной взвесью, оно, тем не менее, значительно улучшает видимость. Словно из небытия, размытыми, неясными силуэтами выступают, проявляются ближние посевы, деревенские избы, лесополосы… В клубящейся меж берёзовых стволов хмари медленно двигаются какие-то неясные тени. Грибники, что ли?

Когда я подъезжаю к Содомову, туман ещё более редеет. На асфальте — огромные лужи, в колеях просёлка стоит вода. Ох, и вымокну же я в лесу, где каждый куст, всякая ветка норовят окатить тебя прохладным душем! Кстати, одежда уже успела изрядно отсыреть. Но тут ничего не поделаешь: коль хочет кошка рыбку поймать, не миновать ей, как лапки мочить…

Кто же знал, что мои философские рассуждения сбудутся лишь наполовину? Лапки-то я, конечно, замочил, а заодно с ними промочил и всю одежду, отчего верхняя часть рубахи противно липнет к спине. Вот насчёт «рыбки» вышло посложней. Лес был и мокр, и тёпел, и светел, но абсолютно пуст! Налюбовавшись вдосталь красотами местных пейзажей и несколько раз чертыхнувшись на пустую корзину, я пришёл к заключению, что нужно убираться отсюда несолоно хлебавши. Но на этом злоключения не закончились. Близ самого выхода на опушку на меня с громким лаем набросились две здоровенные гончие, у хозяина которых, по-видимому, вместо головы — ночной горшок со всем его содержимым. Эти милые собачки сочли праздно шатающегося по лесам грибника недурной дичью! И мне, несмотря на своевременно подхваченную увесистую дубину, пришлось пережить несколько пренеприятных минут, прежде чем псы отстали и убрались восвояси. Штаны я сохранил, но на своей шкуре узнал, что чувствует загнанное этими друзьями человека животное…

Удручённый всеми этими обстоятельствами, я, промокший и пустой, выбрался, наконец, из лесов. Делать нечего: придётся возвращаться так. Как говорится, не всё коту масленица! Сколько их было, сколько их ещё будет, серых неудачливых дней! Но колесо фортуны непредсказуемо, так что сегодняшний день всё же не попал в обречённую забвению унылую череду…

Какие-то люди до сих пор бродят по лесополосе. Не их ли силуэты видел я пару часов назад? И что это они там ищут? Корзин не видно, но котомки в их руках явно набиты чем-то более тяжёлым, нежели воздух! Грибы, конечно, и раньше попадались средь здешних берёз, но я зачастую проезжал мимо, не желая из-за десятка подберёзовиков ходить по лесополосе, ровно стреноженная лошадь. Однако после такой невезухи, как сегодня, чваниться не приходится.

Влажные травы лесополосы хлещут по ногам. Вброд через заросли люпина и молодого кустистого березняка иду я к выстроившимся, словно невесты на смотринах, белоствольным красавицам. Но не успеваю выйти на открытое пространство, как упругий белый гриб, поддетый носком сапога, пролетает по воздуху и приземляется у переднего колеса. Ого! Так вот чем промышляют здесь с раннего утра эти субъекты с сумками! Наверное, они успели изрядно проредить ряды боровиков, покуда я обивал росы с присодомовских кустов и сражался с проклятыми псами!

Захваченный в плен чарами поиска, я внимательно кружу меж берёз. Спустя некоторое время выясняется, что мои невольные конкуренты — верхогляды. Срезанных пеньков оказывается гораздо меньше, нежели коренастых темноголовых крепышей, отысканных в гуще трав. Удивительно! Казалось бы, всё на виду, но взять здешние грибы куда как непросто: лишь опытный грибознатец сможет вызволить их из травяного плена! Впрочем, записав в категорию ротозеев скрывшихся из глаз грибников, я неожиданно понял, что главный ротозей — это я сам. Ведь это же надо: бросить велосипед на настоящий грибной дом, где проживало не менее двух десятков жильцов! Я бы так ничего и не заметил, не хрустни под ногой один из них…

А затем я неторопливо шёл по лесополосе. Яркое августовское солнце сияло с освободившихся от объятий тумана лазурных высей, всеми цветами радуги переливалось в крупных, как жемчужины, каплях чистейшей влаги, что не успела ещё скатиться наземь с трав и листвы. И от всей моей одежды, припекаемой его лучами, шёл самый настоящий пар, как от чугунка со сваренной в нём молодой картошкой…

Я вывожу велосипед на полотно дороги, вымочив напоследок уже было высохшие штаны в густых придорожных травах. Медленно, не спеша, осёдлываю его, и рулю по направлению к дому. Туман, даже дремавший в низинах, весь рассеялся, и безоблачный голубой небосвод, словно заботливая гигантская длань, мягко накрыл щедрую городецкую землю. Лёгкий ветерок, прилетевший откуда-то с юга, проскальзывая меж прутьями корзины, притороченной спереди, доносит до обоняния чудесный, ни с чем не сравнимый аромат свежего белого гриба. И я, всё быстрее крутя педали, уже предвкушаю в мыслях, как буду похваляться дома первыми в этом сезоне беляками, а моя добрая мама, вдохнув этот славный запах, улыбнётся — и скажет, как говорила когда-то в детстве:

— Молодец, сынок!

Август 1996 года — декабрь 2002 года

Дети мая

В неимоверном стоголосье
И перелески, и боры,
И формируются колосья
Ржаной подросшей детворы.
Брожу, бесстыдно поднимая
Подолы юненьких берёз:
Там схоронились дети мая,
Благой земли и вешних гроз.

— Всё сидишь дома да баклуши бьёшь! — говорит мне мама, возвратившись с рынка ранним утром середины мая. — А люди-то, вон, из леса грибы чалят!

— А что, поганки всё так и растут? — ехидно спрашиваю я, подразумевая под этим эпитетом строчки, относящиеся к условно-съедобным грибам.

— Какие там поганки! Самые что ни на есть настоящие грибы — маслята да челыши. Говорят, вовсю растут!

Я недоверчиво хмыкаю, мама продолжает доказывать своё. Сведения, говорит она, из источников — надёжнее нет. Ну что тут сказать? С трудом, конечно, верится. Брал я грибы и в июне, но чтоб «путёвые» — и так рано? Хотя проехаться, посмотреть, что к чему, всё же не мешает. Ежели не найду грибков, то хоть травок целебных привезу, они теперь — в самой силе. Вот прямо сейчас и поеду, благо день выходной.

Вдоль асфальта, прогретого золотистым весенним солнышком — волшебное величие майской поры. Молодая, не успевшая ещё запылиться листва, луга, одетые жёлтым цыплячьим пухом одуванчиков, первые пробные звоны вернувшихся к местам гнездовий соловьёв. Всё кругом дышит надеждой и оптимизмом, желанием жить и любить.

Чудные, сказочные закраины и опушки, форпосты древнего, великого царства растений, к сожалению, изрядно потеснённого человеком, но всё ещё потрясающего своей весенней славой, открываются моему взору, когда я подъезжаю к лесу. Буйно идущая в рост зелень всех мыслимых оттенков. Стоголосье птичьих перезвонов. Словно залитые белой пеной подножия берёз и сосен: так цветёт земляника! Ели начинают пылить, сыплют жёлтой пыльцой прямо на голову, когда останавливаюсь нащипать нежно-зелёных побегов молодой хвои. Бросаю несколько штук в рот — довольно приятный кисло-вяжущий вкус. Одни из первых весенних витаминов! Всё это, конечно, недурно, но где же грибы?!

Вообще-то, понятие «маслёнок» в моей голове неразрывно связано с молодыми соснами. Но небольшая посадка за кипревскими фермами успела вымахать высотой в два человеческих роста, тесно сомкнуться ветвями и зарасти дремучей травой. Какой уж тут гриб! Словно кот возле чулана с запертой в том сметаной, походил я у этой посадки, оставив велосипед отдыхать на крохотном изумрудном пятачке. Ни шиша нет! Обманули, наверное, и маманю, и меня заодно, чтоб им! Да, незадача… И я понуро бреду краем леса, уже просто так, без какой-либо видимой цели…

Пока ещё не вошло в моду распахивать поля аж до самого края леса. Меж слабо наторенным просёлком и стеной деревьев — полоса нетронутой целины. Я веду велосипед, выглядывая: где бы набрать земляничного листа так, чтобы без ущерба для будущего урожая? Пара бранчливых соек сопровождает меня в этих поисках, перескакивая по верхушкам ближайших к закраине деревьев. С охапки полусгнившей прошлогодней соломы с хриплым бормотанием взлетает огромный угольно-чёрный ворон. Птица долго парит над лесом, осматривая свои владения с поднебесных высот, затем планирует на верхушку кряжистой, но высокой сосны. Сквозь редкую хвою видно большую кучу прутьев в развилке верхних ветвей — его гнездо.

Внизу, у комлей, словно сорвавшийся со стеблей и гонимый ветром земляничный цвет, несётся взапуски стайка бабочек-белянок. А поле, насколько хватает глаз, зеленеет молодыми клеверами. И над всем этим — чистая весенняя лазурь. Чарующая, вековечная идиллия!..

Надо же, наконец, собрать земляничного листа! Вот и место подходящее. Делаю несколько шагов к молодым пушистым берёзкам… Позвольте, а это что такое?! Средь смешанных, бурых и зелёных пучков прошлогодней и молодой травы, в неглубоких бороздах, оставшихся, видимо, от какого-то сельхозорудия, небольшие светло-кремовые шляпки!

Нагибаюсь, чтобы сломить одного из обитателей канавок. Так и есть: зернистый маслёнок. Не обманули, растут. Знать, зря грешил…

Как тут не вспомнить, что кроме пресловутых поздних маслят, именуемых перепонниками, в наших лесах встречается и маслёнок ранний, или зернистый, именно тот, что я и держу сейчас в руках! От своего позднего собрата он отличается менее склизкой и более светлой шляпкой, отсутствием плёночного покрывала, а так же хрупкой ножкой, покрытой мелкими наростами, за что и получил своё название. Хотя он и зовётся ранним, но в иные годы растёт бок о бок со своим перепончатым сродником вплоть до первого снега. И по вкусовым качествам мало в чём тому уступает…

Бросив велосипед на обочине, я медленно, согнувшись, прохаживаюсь по бороздам, подобно тому, как ходит по заливному лугу аист, выискивая средь растительности неосторожных лягушат. На многое я, разумеется, и не рассчитываю, но пройдя вдоль всего поля, обрывающегося у сырой низины, пронизав орлиным взором жидкую ещё траву, набиваю русоголовыми первенцами аж половину пластикового пакета. По меркам мая — очень неплохой улов, к тому же, что ни говори, а первый в этом сезоне! Ведь строчки и сморчки я за настоящие грибы и не принимаю, так, баловство. А здесь и грибок отменный: ни тебе червивых, ни дряблых…

Присев на травку под крутобокой сосной, глядя куда-то в изумрудный туман полей и блаженно щурясь от тёплого солнышка, я неспешно, смакуя каждый кусочек, съедаю привезённый из дома обед — пару экзотических бананов. А потом, словно вдруг осознав нечто, с невольным удивлением смотрю на останки эквадорских гостей, прибывших с другого конца планеты, желтеющие в тёмной меже захолустного российского поля. Дивны Твои дела, Господи!

Солнце склоняется за полдень. Маслята уже перестали попадаться мне на глаза. Наверное, я выбрал их здесь дочиста. Пора подаваться поближе к дому. Пройти, что ли, часть обратного пути краем леса?

Привольные, струящиеся меж пошедших в дудку озимых хлебов просёлки и тенистые лесные тропки. Звенящая жаворонками высь над полями. Трепещущие юной листвой концертные залы зябликов и зеленушек. Голубые глазки незабудок, с удивлением смотрящие вослед человеку, медленно ведущему мимо них жалобно дребезжащий велосипед…

В невысокой травке посередь берёзового молодняка нахожу целый табунок толстокоренных веснушчатых подберёзовиков. Им, прозываемым городецкими грибниками «челышами», радуюсь так же, как пожилой ветеран радуется встрече с однополчанами. Эти дети мая и становятся последним штрихом в моей сегодняшней эпопее. Дома меня похвалят, это безусловно!

Я осторожно вешаю на руль пакет с первыми трофеями сезона. По ярко расцвеченной желтками одуванчиков луговине, вспугивая со стеблей робких весенних насекомых, вывожу велосипед на асфальтовый пятачок близ крайних деревенских изб. Придирчивым взглядом домовитого хозяина оглядев технику, легко вскакиваю на неё и, налегая на педали, качу мимо селения с бойким названием Стрелка к трассе, идущей на Городец.

Май 1997 года — ноябрь 2002 года

Куда уводит лесополоса

Здесь горизонт лазури чистой,
Нетороплив полёт шмелей,
И длинный ряд берёз пушистых
Стоит на страже у полей.
По-матерински, без кокетства,
Хлебов лаская волоса,
К невозвратимым звонам детства
Уводит лесополоса.

Самый пик июля. Безмолвные лесные стены тесно обступили укромное озеро. Чело тихой, зеркально-неподвижной глади, в которой отражается бледно-голубое небо, увенчано диадемой из сочных изумрудных осок. Меж их пышными султанами небольшими плешками попадаются островки пушистого мха. В небе над озером, в восходящих токах тёплого воздуха, медленно и лениво взмахивая широкими крыльями, патрулирует свой гнездовой участок старый сарыч. По закраинам илистой отмели, успевшей обнажиться за то время, пока здесь властвовала жара, бойко перебирая лапками, снуют взад-вперёд несколько куликов-чернышей. Птицы то и дело прощупывают ил своими тонкими клювами, отыскивая в бурой спёкшейся грязи разнообразную снедь. Мирная, идиллическая картина жизни крохотного лесного уголка, ещё не до конца осквернённого вмешательством цивилизации…

На одном из моховых пятачков, под корявой берёзкой-горбуньей прислонён крашеный зелёной краской дорожный велосипед. Солнечные блики, рикошетом отлетающие от напоминающей кусок серебристого стекла поверхности озера, загадочно мерцают на его хромированном руле. Чуть поодаль — высыпанная прямо на мхи груда грибов, рядом — видавшая виды потемневшая таловая корзина. Человек средних лет, одетый в поношенные джинсы и застиранную, побелевшую энцефалитку, присев на корточки, складным ножом чистит грибы. Бережно, по одному вытягивает он их из общей кучи, и так же бережно, стараясь не повредить, отправляет в корзину. Несколько жирных слепней вьются рядом, но человек почти не реагирует на них, и поползновения крылатых кровососов не идут дальше сопровождаемого угрожающим гудением военного танца…

Встав ещё до зорьки, отчалил он от своего дома. Устремляясь в окружающую мглу, крутил он педали — и мимо, словно в каком-то дивном видении, плыли силуэты погружённых в сон деревень. Лишь он, темнота, и крохотный обмылок, оставшийся от полнотелого недавно «волчьего солнышка», существовали сейчас в этом мире! Были ещё и звёзды, крохотные, мельчайшие пылинки, и сияющая крупным алмазом Утренняя Звезда, низко зависшая на восточном небосклоне. Но они пока были не в счёт. Человек на минуты, что оставались до рассвета, сливался с темнотой, становился как бы её частью, и её чувства и думы становились его чувствами и думами. Он неоднократно слышал, что тьма — это что-то недоброе, тупое и беспощадное, но в то же время понимал, что противоположности лишь затем и созданы, чтобы помочь понять истину желающему пребывать в вечной гармонии. Ибо кто же лучше познавшего мрак, побывавшего в его липких объятиях, может по-достоинству оценить золотое зарево утра?

Небо на востоке светлело, прогоняя в обратном порядке цвета побежалости, затем розовело. Утренняя Звезда в этом свете начинала пылать ещё сильнее, тревожить, звать за собой. Но его ли звездой она была? Сколько раз, очарованный сияющими посулами, стремился он к ней в надежде ухватить красавицу за трепетный луч! Но заря, неумолимая заря разгоралась всё ярче — и Звезда, поманив на прощание последним проблеском, исчезала, оставляя его в горьком недоумении, близком к полному разочарованию…

Заря вставала над миром, раздув свой чудо-хвост, подобный хвосту сказочной жар-птицы, и над поверхностью посевов розовато плавали лёгкие пенки туманов. Коростель нескладно скрипел где-то в сырой низинной луговине. Перепела звали из хлебов: «Подь-полоть!» Мелким, прохладным бисером сонных утренних рос сыпали полевые травы, расступаясь перед бегущим по просёлку велосипедом. Лес, дивный российский лес, несгибаемый витязь, нещадно попираемый далеко не лучшими существами человечьей породы, и всё-таки стоящий наперекор этим потугам, встречал его во всём своём мудром величии. Словно неподкупные стражи у врат Предвечного Чертога, застыли суровые молчаливые ели. Уже золотились в первых лучах макушки царственных сосен: солнце словно бы короновало их на власть над миром растений сказочно сияющим ореолом. Скопища берёзок и осинок стояли, скромно потупившись, подобно простым пастушкам, зрящим всю славу и великолепие набольших мужей. И он также благоговейно, столь же трепетно входил, спешившись, под зелёные своды, хотя давно уже был здесь в доску своим…

Человек близ озера взял в руки последний гриб, специально оставленный напоследок. Украшение его сегодняшней коллекции, настоящий сосновый беляк. Боровик вырос тут же, рядом, на высокой, похожей на чью-то гигантскую голову моховой кочке. Сейчас человек даже жалел, что некому, разве что таращившимся на него из прибрежной ряски лягушкам, похвалиться великолепной находкой: тёмная шляпка вишнёвого оттенка, наследственное коренастое сложение, и весу — грамм триста с гаком! Но пара шумных ватаг, пришедших следом за ним, давно бесследно растворилась в здешних чащобах, и сейчас ничто уже не нарушает заповедной тишины… Поэтому, полюбовавшись грибом, человек опускает его в корзину. Всё! Трофеев, правда, маловато, но, может, что-то ещё попадётся на пути? Да и не в грибах, в конечном итоге, дело. Всегда, всегда он что-то обретает, даже если корзина по возвращении почти что пуста!..

Редкие деревья березняка, сквозь которые просвечивает даль. Устье лесной дороги, вливающееся в золотистую реку просёлка. А напротив — зелёное море широкого луга, по поверхности которого, словно седая пена по гребням волн, буйно расплескалась цветущая ромашка.

Подобно кораблю во время качки, велосипед плавно ныряет с ухаба на ухаб, держа курс на блестящие под солнцем, будто заправские маяки, оцинкованные купола силосных башен. В воздухе витает необычная, пряная смесь запахов: утренней свежести, цветущих трав, смолистой хвои и коровьих лепёшек. Несколько слепней, увязавшихся от самого озера, носятся вокруг, показывая чудеса высшего пилотажа…

По дороге, мощённой двумя рядами бетонных плит, медленно течёт живой чёрно-белый поток коровьего стада. Зычно щёлкают пастушеские бичи. Воздух, кажется, сгущается от трёхэтажного мата, которым кроют пастыри нерадивых бурёнок, осмелившихся податься в сторону.

Человек, вынужденно притормозивший сзади, смотрит на происходящее, порождающее в уме его различные аналогии. Да, всё — как в безбожном обществе: дерзнувшим отбиться от стада — угрозы и поношение, врождённое миролюбие вознаграждается кнутом, а за бескорыстно выданные тонны молока — почитание давателей тупыми «лохами», у которых в перспективе лишь бойня. Зато крутящаяся под ногами, хрипло тявкающая шавка носит гордый титул «друг человека». Попробуй-ка пнуть такую, норовящую без вины ухватить тебя за штанину! Тут же попадёшь в «живодёры». Но кто же подаст голос в защиту коров, забиваемых миллионами? Или они не чувствуют боли? Или не испытывают страданий? Или жизнь коровья менее ценна, чем жизнь пса или кота? Людям, кормящим одних животных мясом других и называющих сие любовью к братьям меньшим, даже не приходит в голову, что это на самом деле — просто одна из форм примитивного фашизма. Воистину, мудрость народная — непреходяща: скажи мне, кто твой друг…

Такие вот мысли возникают иногда в голове у людей, ждущих, пока стадо безропотных животных, пройдя просёлком, пересечёт автомагистраль и устремится на тучные луга…

Цветущая макушка лета. Пыль, поднятая стадом, лениво оседает на поднятые травы, и разлапистые кустики цикория и долговязые стебли пижм кажутся подручными мельника, припорошёнными низкосортной серой мукой.

Ряд стройных берёз лесополосы, выстроившихся вдоль поля, уходит куда-то к горизонту. Человек долго, пристально смотрит на деревья, затем, будто вняв их безмолвному зову, решительно поворачивает велосипед. Наверное, он вспомнил, как давным-давно, ещё несмышленым мальчуганом, хаживал по такой же полосе, отыскивая близ кряжистых комлей первые в своей жизни грибы. Вспомнил, должно быть, и то первое, непорочное чувство, полученное им от общения с природой, чувство, которому суждено с годами развиться и окрепнуть, не потеряв, однако, ни грана в своей первозданной чистоте… Медленно, шаг за шагом, переходит он от ствола к стволу — и так же медленно, незаметно скрывается вдали…

Он ещё не знает, что ему сегодня сказочно повезёт. За те дни, пока никто не ходил едва заметной, заросшей травами стёжкой, вдоль неё наросло множество белого гриба, и он будет идти пару километров, срезая боровик за боровиком, пока старенькая плетёнка, довольно поскрипывая, не заполнится ими доверху. Не знает и того, что будет долго чистить добычу, присевши на травку возле толстого шершавого ствола, а прилетевший с юга послеполуденный ветерок начнёт, словно рука ласковой матери, гладить по голове серебристые ржаные поля, вызовет на откровенный разговор молчаливую доселе листву берёз. Не ведает он пока и то, что все грибные походы, вся жажда общения с природой — этапы, вехи на великом пути к поискам истинной духовности, осознанию своего подлинного «я». Но для пытливых и искренних всегда наступает такое время, когда сокровенное становится явным. А пока что лесополоса уводит его к востоку, туда, где около маленькой деревушки с весёлым названием Погуляйки срежет он сегодня свой последний белый гриб.

Июль 1997 года — декабрь 2002 года

В цитадели перепонников

Дожди прошумели, умчались куда-то,
И блещет луч солнечный в тучки разрыв,
И влажная почва рождает маслята —
Не демо, а грибографический взрыв!
И хочется всё побросать — и на деле
Из книжного плена уйти за мечтой:
Ведь в хвойной посадке, грибной цитадели,
Туман меж ветвями — и тот золотой!

Вошедший в силу август заботливо укрыл золотистые посевы ржи тончайшими вуалями туманов. За дальними заузольскими лесами девчонкой-недотрогой, впервые услышавшей признание в любви, стыдливо рдеет утренняя зорька. В мудром молчании задумчиво застыли вековые сосны — патриархи Авдеевского леса. Средь бледной небесной голубизны невесомо парит серовато-розовая тучка-недомерок.

Миниатюрный зелёный велосипед бодро отсчитывает метры серой глади выспавшегося асфальта, на котором вдруг, словно по волшебству, возникает россыпь мелких тёмных крапин, густеющая с каждой минутой. Тучка надумала всплакнуть! Я быстро подруливаю к будке остановки, благо та рядом, и скрываюсь в её сумрачных недрах вместе со своим «Салютом».

Дождь, между тем, припускает не на шутку. И было бы откуда! Крупные, частые капли выбивают барабанную дробь на крыше остановки, заставляют приплясывать молоденькие рябинки напротив, с силой врезаются в блестящую спину асфальта, разлетаясь мириадами мельчайших брызг…

К счастью, всё это длится не более пары минут. Тучка, наделавшая столько переполоха, медленно уползает на север. Влажное полотно дороги слегка дымится: настоящий грибной дождь! А сколько их уже прошумело за предыдущую декаду! Грибы должны, просто обязаны полезть недуром: недаром же я взял такую большую корзину! Рассуждая подобным образом, выбираюсь на дорогу из своего убежища, подмечая, что небо там, куда лежит мой путь, оставалось чистым. Обильно орошённые дождём сосенки молодой посадки и намокшая трава под ними — отнюдь не плюс при сборе маслят! Я сажусь на своего конька-горбунка и он, разбрызгивая тёплые лужи, несёт меня прямиком в объятия зари, в волшебное, незабываемое утро…

Маслёнок поздний — непревзойдённый лидер урожайности среди всех трубчатых грибов: соперничать здесь с ним могут разве что бурые моховики. Робко и несмело начинают появляться первые перепонники под соснами-трёхлетками, а в последующие годы урожайность лавинообразно возрастает. Затем плодоношение резко идёт на убыль и прекращается полностью. Любой мало-мальски грамотный грибник знает: как только деревья в молодом хвойнике начинают густеть и смыкаться, ему здесь делать уже нечего. Только единичные маслята напомнят о канувшем в Лету грибном изобилии…

Притихшая, дремотная деревенька; лишь в дальнем конце её как-то неуверенно, хрипло пробует голос петух. За ней — дымящиеся розовыми туманами поля и рощи. А рядом, напротив — застывшие воины в зелёных игольчатых доспехах, словно стражи, охраняющие врата волшебной страны. Спешившись, с благоговейным трепетом прохожу мимо безропотно несущих свою службу часовых. Пропуск на вход в это дивное царство — моё открытое сердце. И вот уже первые капли сбитых с трав рос заставляют глянцевито блестеть резиновые сапоги.

Довлеющая над посадкой тишина неожиданно взрывается звонким заливистым лаем. Из самой гущи хвойных зарослей прямо под ноги мне выкатывается светлый пушистый комок.

— Мишка! Мишка! — раздаётся неподалёку знакомый голос. — Пошёл отсюда, охальник!

Пустобрех, к тому же оказавшийся моим тёзкой, стремглав летит на зов, в глубине собачьей души, верно, весьма довольный собой.

Из сиреневого сгустка тумана меж рядами сосен неслышно возникает, как материализуется, дородный дядька с добродушным красноватым лицом и светлой кепкой на посеребрённых сединой вьющихся волосах. В руках у него — небольшая корзинка, уже доверху наполненная блестящими шоколадными шляпками. Верный Мишка, тихонько поскуливая, ластится к его ногам.

Мы обмениваемся приветствиями. Я знаю, что его зовут Анатолием, что он балагур и мировой мужик, готовый каждому встречному поведать обо всех новостях леса и родной деревни. Вот и сейчас он с готовностью докладывает мне, что гриб пошёл только со вчерашнего дня, и про это событие ещё мало кто знает, так что я подоспел как раз вовремя. А они с Мишкой уже «отстрелялись», и теперь направляются домой, разбирать и чистить добычу… Мы раскланиваемся, и дядька вместе с собакой исчезают за пушистыми стенами хвойных бастионов.

Восходит солнце. Его лучи простреливают навылет пространство, дырявят легчайшую паранджу туманов, проявляют неброские, незаметные ранее глазу детали. Они выхватывают из тени то брошенную паутину в мельчайших капельках влаги, засверкавшую, как бриллиантовое колье, то оцепенелых насекомых, прикорнувших среди ветвей, словно несчастные бездомные бродяги, то отставший от ствола кусочек коры, цветом своим соперничающий с янтарём. И даже сам туман в их сиянии становится золотым…

Золотой туман! И моё сердце, что с самого рождения было сердцем поэта, заходится в сладкой истоме. Золотой туман, золотой туман! Влейся в моё сердце, окутай его своим сияющим ореолом, сделай его золотым!

С трудом отрываюсь от сказочного зрелища. Уже достаточно рассвело, и можно с головой окунуться в своё излюбленное занятие! Велосипед временно находит прибежище у ствола юной берёзки, невесть как попавшей в сосновое окружение, словно монашка в солдатскую казарму, а я кружу рядом, зорко вглядываясь в пышные пряди пожухлой травы. Хотя и считается, что грибы густую траву не любят, но здешний маслёнок появляется именно в траве, на отскоке. И лишь спустя недельку — у стволов, под раскидистыми нижними ветвями, откуда его непросто добыть, и ещё труднее — увидеть.

Уже через минуту поиски увенчиваются успехом. Я мельком замечаю несколько склизких головок, чуть приподнявшихся над ворсистым растительным ковром. Травяные маслята — длинноноги, в отличие от своих собратьев, появившихся на голой почве или низкорослом мху. Вытащив этих долговязых акселератов на поверхность, я несколько секунд разглядываю первые трофеи. У них светло-коричневые конические шляпки, снежно-белое покрывало, целиком закрывающее испод, и ещё — чудеснейший, ни с чем не сравнимый аромат, обонять который не препятствует свежий утренний воздух.

Маслята более других грибов не жалуют шустрых верхоглядов. Особая тактика при их сборе просто необходима. Ладонями, ровно слепец, ощупываю я окрестную траву, вершок за вершком, а в результате — около трёх десятков крепеньких малышей, которые я никогда бы не разглядел под столь густым покровом. Видимо, этот же приём использует и Анатолий, именно в этом секрет его успешных визитов в посадку почти затемно!

Шаг за шагом я осматриваю, ощупываю цитадель перепонников, и теперь уже отнюдь не в одиночестве. Мимо пролетел какой-то парень, экипированный пластмассовым ведёрком, заполненным едва ли на четверть; проплыли бесплотными привидениями несколько старушек, для которых набрать в свою ягодную корзиночку два-три десятка «маслятишек» на супец — уже большая удача. Но их я за серьёзных конкурентов не считаю, тем более, что давно утвердился во мнении, что грибы, которые суждено найти мне, не соберёт никто другой! А следовать примеру завидущих бегунов, норовящих залезть наперёд других, вообще гиблое дело.

«Поспешай тихо!» — говаривали древние римляне. «Тише едешь — дальше будешь!» — вторили им русичи. И я на практике реализую несомненную мудрость этих изречений, медленно, словно ползущая улитка, поспешая от дерева к дереву и, тем не менее, обретая безусловное лидерство в здешнем грибном марафоне. И когда всё сосновое сообщество оказывается осмотренным, корзина, устало поскрипывая, заполняется до отказа. А как она благоухает!

Обратные сборы, как водится, недолги. Держа велосипед за руль, я бросаю последний прощальный взгляд на плотные ряды молодых сосенок, подаривших мне сегодня несколько волшебных часов и щедро, от души, поделившихся своими чудесными сокровищами. Туман над их макушками давно рассеялся, но сказка в сердце осталась навсегда.

— До свидания, мои маленькие зелёные сёстры! Не раз ещё вернусь я в ваши смолистые объятия! Готовьте для грядущих встреч золотой туман: он так нужен нам, людям!

И пока мои глаза не увлажнились от нахлынувших чувств, я с силой нажимаю на педаль…

Август 1997 года — октябрь 2002 года

Тайна солнечной поляны

Быть пленником города я не дорос —
Туда поспешает нога,
Где тропы коровьи ведут средь берёз
Куда-то, куда-то в луга,
Где дремлет под ряской агатовый пруд,
Застыв в обрамленьи кустов,
Под солнышком нежась, поляны плетут
Венки из отборных цветов.
И в час откровения сладкий, когда
Останемся наедине,
Поляны и тропы, кусты и вода
Все тайны поведают мне.

Правду говорят: земля слухами полнится! Иначе как бы приверженцы тихой охоты узнавали последние грибные новости? Ведь объехать даже часть лесных угодий, чтобы воочию убедиться, есть там гриб или нет, весьма проблематично.

Жаркое и засушливое лето 1997 года вообще наделало дел, и в конце его гриб, опровергая все «законы жанра», рос непонятно где и как. То прошёл слух, что белые полезли у Бекета. Но количество грибников в тех краях явно превышало поголовье боровика! Почти под каждой ёлкой копошилось несколько бабушек или орудовал здоровенный мужик. Исколесив и обшарив всю округу, я едва наскрёб три десятка захудалых еловиков. К тому же, по выезде из леса обнаружилось, что одна из педалей держится практически на честном слове. Как я умудрился доехать тогда до дому, для меня до сих пор загадка. А буквально через день один знакомый принёс с этих мест лишь две дюжины трухлявых сыроежек и благую весть: гриб приказал долго жить, зато, говорят, пошёл в перелесках у Романова.

Реакция последовала незамедлительно, и мы с товарищем затемно крутили педали в предвкушении ожидавшего грибного изобилия. На деле же, пробродив несколько часов по хвалёным перелескам и сосчитав все пеньки срезанных кем-то боровиков, я пришёл к выводу, что в грибном королевстве что-то неладно. И потому известие о том, что в березняках у Сбоихи некто зацепил полную плетёнку «добреца», воспринял сначала довольно критически. Но не сидеть же сиднем в четырёх стенах, когда на воле такие дни — прозрачные, солнечные, с бездонной лазурью и непременными паутинками-путешественницами! Да и чем чёрт не шутит…

Свежее сентябрьское утро. Солнце ещё не взошло, и в приузольских ельниках — глубокая, первозданная тишина. Пейзажи, словно бы сошедшие с шишкинских полотен. Притихшая Узола — во власти туманов, не видно даже противоположного берега. Шаткие мостки под ногами стонут, жалуются, словно досадуя на раннее пробуждение. Под мостками почти бесшумно проносится тёмно-оливковая вода. Не чирикнуться бы в неё! Столь раннее купание не входит в мои планы! Но Узола неширока, и спустя минуту я уже выхожу на другой берег.

— Что ж, дружок, — похлопывая рукой по прохладному металлу, говорю я велосипеду, обращаясь к нему, словно сказочный Иван-дурак к коньку-горбунку, — неси теперь на самое грибное место!

Леса здесь не ахти велики: просто покрытые хвойным древостоем узольские склоны, ближе к полям переходящие в берёзовые перелески. Пройдя немного высокоствольным сосняком, я миную заросший лиственной молодью старый песчаный карьер, по пути переходя речушку Городиславку, что-то возмущённо гудящую в железобетонной трубе. Зарываясь ногами и колёсами в глубокий песок, выползаю из карьера. Вот они, березняки!

Видимость пока ещё неважнецкая, но восход не заставит себя долго ждать: на востоке, сквозь колеблющееся марево туманов, уже просвечивает волшебница-заря. И покуда я топчусь на краю большой прогалины, солнце, брызнув лучами со стороны полей, золотит макушки деревьев, словно бы венчая их на долгое и праведное царствование над нашей грешной землёй.

Здешний гриб сокрыт в травах, и заметить его не так-то легко. Нога за ногой плавно скользят в нескольких сантиметрах от почвы; иногда носок сапога натыкается на что-то упругое. Это что-то — молоденькие белые, особый подвид, палевая шляпка которых кажется покрытой бронзовым налётом. Только обнаружить грибные россыпи тут не удаётся, хотя одиночные беляки изредка попадаются мне…

Из болотца, по дну глубокой канавы, с задумчивым посвистом осенней чечётки струится крохотный ручеёк. Перейти канаву — плёвое дело, правда, роль седока временно переходит к «Салюту». Но далее гриб совсем исчезает, что мне вовсе не по нутру. Несмотря на редкостное прилежание, я сумел огоревать едва ли три десятка беляков.

— Лес-лесок, дай грибок!

Словно бы в ответ, частокол стволов нехотя раздаётся в стороны. Берёзы, словно девушки по лугу, разбегаются, образуя обширную поляну. По ней, уходя в золотистые луга, тянутся многочисленные борозды — коровьи тропы, протоптанные не одним десятком поколений круторогих тружениц.

Навстречу мне неторопливо бредёт тётка с плетёнкой, доверху заполненной темноголовыми крепышами. Настоящие сосновики! И наросли где-то здесь: вот они, сосны-отроковицы с пушистой зелёной шевелюрой, выступающие в роли второго яруса.

— Опоздал, паразит, явился к шапочному разбору! — не забываю ругнуть себя за излишнюю медлительность. — Собирай теперь взамен грибов коровьи лепёшки!

— Как грибки, мамаша? — вопрос, обращённый к тётке, явно дурацкий.

— Спал бы дольше! — довольно недружелюбно отзывается та. — Можешь оглобли заворачивать, всё повыбрали!

Встречная как-то незаметно скрывается из виду, а я воочию убеждаюсь, что времени она тут даром не теряла. Одни пеньки, а больше ни шиша… Похоже, не видать мне сегодня вожделенного изобилия!

От охватившей меня досады я уже готов плевать с высокой ёлки на все грибы — и найденные, и ненайденные. Но вот редкие берёзы вновь обступают обкошенные солнечные полянки, так и сверкающие пятнами изумрудно-зелёной отавы. Серебристые жерди старой поскотины — смехотворная преграда для разозлённого неудачей грибника!

— А травка-то вроде как не примята! Ну-ка, ну-ка… — говорю я себе, заметив что-то темнеющее средь густой травяной поросли.

Да, хитра ты, тётка, а на поверку я хитрее тебя вышел! Теперь я отлично вижу, что меж плотными пучками трав уютно, словно патроны в патронташе, угнездились невысокие боровики с тёмными, словно спелая вишня, шляпками. Они самые, сосновые!

Осторожно, словно заправский сапёр, стараясь не дышать, я ползаю по земле на коленях. Обнаруженные тяжёлые, плотные и влажные «мины» отправляются прямиком в котомку. И уж совсем как всамделишный минёр, я страстно желаю, чтобы здесь, пока я не закончу свою работу, никто не появился…

Упорные поиски вознаграждаются сторицей. Укладывая грибы в корзину, пересчитываю их, так, ради спортивного интереса. Ого! Более полутора сотен! И ни одного желтяка — все молодые да крепкие.

Гостеприимные поляны поделились с пришельцем одной из своих тайн…. А кто знает, сколько ещё секретов хранят они? Какие птицы вьют гнёзда в кронах их деревьев? Какие слова шелестит листва под порывами ветра? Что грезится лапчатке, примостившейся у комлей, в тот таинственный час, когда легчайшее покрывало ночного тумана облекает её? Какие зверята, шурша палой листвой, проходят под колоннами стволов, направляясь в затяжелевшие хлебами поля?

Сколько их, этих вопросов, на которые я едва ли когда получу ответ… Но я никогда не забуду доброту этих полянок, и отплачу им тем же: напишу о них славный, хороший рассказ, в котором не будет места печали. Пусть наши встречи будут наполнены счастьем, а разлуки лишены тягостного уныния!

Я круто оборачиваюсь, и с полным радостной истомой сердцем толкаю велосипед туда, где у покрытого изумрудной ряской сонного болотца гулко, словно выстрелы, щёлкают хлопки пастушьего кнута.

Сентябрь 1997 года — ноябрь 2002 года

Аристократы леса

Красны шапки, важна стать,
Нравом — не тихони.
Что, ребята, вас искать?
Вы — как на ладони!
Вот стоят, как на часах:
Рыжеватый, алый…
Подосиновик в лесах —
Самый видный малый!

— Ба, сколько же вас тут наросло! Наконец-то ребята, уважили старика! — так вполголоса бормочу я, встав на колени перед бархатистыми моховыми плешками, вся поверхность коих усеяна вытянувшимися в рост бравыми гвардейцами в оранжевых шляпах.

Если бы кто-то наблюдал эту сцену со стороны, наверняка посчитал бы меня чокнутым. А может, так оно и есть: я здорово прибабахнут на тихой охоте, потому что занятие это, взлелеянное с детства, доставляет мне неописуемую, ни с чем не сравнимую радость.

Место, где я сейчас нахожусь, представляет собой молодую поросль берёзы, зажатую меж клиньев средневозрастного леса. Делянка уже начала разрежаться: более сильные деревца попросту душат слабые. Местами попадаются живописные полянки, кое-где покрытые мшистыми лоскутами. На одной из них я и бью поклоны обильно высыпавшей грибной братии…

Подосиновик плодоносит здесь уже третий год. Всё минувшее лето я периодически заглядывал сюда в надежде на то, что красноголовики, наконец-то, пошли слоем. Но гриб рос вяло, в основном по зрелому лесу, а в молодняке не было даже поганок. Однако в конце августа, после тёплых проливных дождей, дети тени стали поднимать голову. Так что первые дни сентября я напропалую пропадал в пронизанных добрым солнцем приузольских перелесках. Там, на прогалинах и светлых полянах, почти неделю сряду обильно шли отменные белые грибы. Но слой их закончился так же неожиданно, как и начался. Сегодня я решил проверить добрые старые места — и не ошибся в своих ожиданиях…

Вообще-то, в наших лесах два типа подосиновиков. Первый, с красной шляпкой и ножкой в бурых чешуях, оправдывая своё прозвище, держится сырых осинников, низин, заросших дорог. Головной убор другого играет всеми оттенками жёлтого и красного цветов: от почти белесого — до красно-бурого. Столь же широк и диапазон мест произрастания: от придорожных канав, сосновых посадок и чистых березняков — до старых еловых боров.

По своей выправке подосиновик если и не занимает первое место, то успешно конкурирует за него с белыми грибами. И коли кряжистые скрытные боровики — воеводы грибных ратей, нарядные красноголовики — это грибные офицеры, бесстрашные дворяне-гвардейцы. Помнится, у военной аристократии считалось высшей доблестью не гнуть спину по окопам, а стоять во весь рост под пулями противника. Вот и стоят подосиновики открыто, не желая прятаться, унижать своё достоинство, надев яркие щегольские шляпы, всем видом показывая полное пренебрежение к опасности. К тому же, синеет свежий срез красноголовика! Воистину: как ни поверни — грибы голубых кровей!

…Сколько же, однако, грибной аристократии высыпало здесь! Что ни шаг — то гриб, а то и сросшиеся у корня двойняшки и тройняшки. Чем, к примеру, эти трое — не три мушкетёра? В центре — дородный Портос, справа — такой же высокий, но более сухощавый Атос, слева — небольшой, хрупкий, изящный Арамис. А неугомонный Дартаньян — вон он, впереди своих верных товарищей поспешает прямо в объятия крохотной пушистой ёлочки. Экий же ты, братец, бабник! Угомонись, полезай в корзину: твои соратники уже там! Да и моя корзина — не Бастилия!

Шаг за шагом я неторопливо хожу по молодняку, чванливо отворачиваясь от попадающихся здесь же подберёзовиков, сыроежек и волнушек. Нынче я гордый. Подумаешь, велика заслуга — взять в плен каких-то простолюдинов! И со стариками воевать не хочу: обхожу грибы преклонного возраста, что успели и народиться, и состариться за моё почти двухнедельное отсутствие. Век гриба — всего-то одна декада!

Присев на корточки, я делаю последние штрихи в сегодняшней баталии с воинством красноголовиков: выкладываю последний, верхний слой гриба, куполообразно возвышающийся над бортиком корзины. Ну вот, кажется, и виктория!

Неожиданно поблизости раздаётся какой-то шорох. Не успеваю я и глазом моргнуть, как что-то большое и мохнатое прыгает на меня сбоку. От неожиданности теряю равновесие, а когда вновь обретаю его, упитанная годовалая овчарка, подскочив на сей раз спереди, длинным розовым языком проводит по моему лицу — от всей собачьей души. Невдалеке хрустят сучья, треск приближается, и на прогалину выходят двое парней.

— Найда! А ну, ко мне! — кричит щенку тот, что пониже и помоложе. — Не бойся, не кусается она, просто такая игривая! — успокаивает он же, видя мою растерянность.

— Да, милая собачка! — думаю я про себя, отирая лицо рукавом куртки.

Весёлая Найда в это время козлом прыгает у ног хозяина и, тихо повизгивая, преданно заглядывает ему в глаза.

— Мы давеча это место заприметили, а сегодня собрались! — подаёт голос второй парень. — Вон и мотоцикл в Игнашках оставили. Приходим, думаем: мы первые, никого нет. Ан хвать — велосипед чей-то в посадке, да и сливки-то все собраны! А сейчас вот на тебя вышли…

— Там, дальше, гриб не тронут — машу я рукой в ту сторону, которую ещё не успел прочесать. — Да и здесь подосиновик есть, крупные я не брал.

— Лады! — соглашаются парни. — Нам размер-то значения не имеет, лишь бы не червивые. А в русской печке любые грибы просохнут! Уйдём и мы с полными корзинами: место-то вон какое, урожайное место!

Вновь прибывшие грибники без промедления скрываются в указанном направлении, и вскоре лишь слабый хруст веток да редкие повизгивания Найды выдают их присутствие в посадке. Что же до меня, то я даже рад этим неожиданным визитёрам: хоть не пропадёт втуне лесное добро, осиновики-переростки! Ведь постоят такие ещё два-три дня — и скиснут, станут похожими не на грибы, а на студень. А так — всё хоть люди попользуются!

Без труда, по знакомым приметам, нахожу запрятанный в чапыге велосипед. Прежде, чем приторочить корзину, по традиции любуюсь собранными грибами. Один к одному, упругие, дышащие лесной свежестью, они уложены плотно, не растрясутся в пути! Надо бы сюда через денёк наведаться. Завтра-то, наверное, бесполезно: ребята эти, видать, грибники серьёзные, капитально место подчистят. А вот через день, глядишь, и новое поколение подрастёт. Он, осиновик, и тут все рекорды побил: быстрее остальных из земли лезет. Всем взял, чёрт голубокровый! И на рынке аристократы эти ох как в цене! Продадим грибки, картошки на зиму купим, никто не в убытке! Такие мысли дельно, степенно, по-хозяйски ложатся одна на одну в моей счастливой всклокоченной голове. Я закрепляю корзину, беру велосипед за «рога» и, вовсю хрустя сучьями, вывожу его прочь из посадки.

Сентябрь 1997 года — ноябрь 2002 года

На тропах июля

Всё прекрасней зорь обличье,
Всё свежее, всё алей.
Захлебнулось пенье птичье
В раскудрявости полей.
И пылит бело дорога,
И звенит в душе струна:
Ешь глазами статность стога!
Свет восхода — пей до дна!

Скорость велосипеда невелика. Осторожно скользит он лесной дорогой, буйное разнотравье под напором шин мягко расступается в стороны.

Раннее утро. Воздух, настоянный на дивных ароматах хвои и цветущего по вырубкам кипрея. Полный, абсолютный штиль. Мягкая, облапистая тишь. Изумительная акустика: отчётливо слышно, как на Стрелке, в паре километров отсюда, заливисто лает собака и наперебой, словно бы соревнуясь друг с другом в громкоголосье, приветствуют восход лучезарного светила петухи.

Тише едешь — дальше будешь, в этом народная мудрость права! В высоком, непримятом травостое могут скрываться коряги и валежник. К тому же, на дне солидных размеров таловки, намертво притороченной к багажнику, нашли пристанище около трёх десятков молоденьких белых грибов, уроженцев засмольковских лесов. Эти шедевры природы настолько пленяют глаз изяществом форм, что я везу их, стараясь лишний раз не встряхнуть, дабы сохранить в целости удивительные эталоны грибной красоты.

Резко вильнув напоследок, замуравелая стезя выскакивает на песчаную насыпь, испещрённую отпечатками шин и разномастными людскими следами. Видимый конец той теряется где-то близ уходящих к горизонту зелёных стен. Если прокатиться по ней вглубь лесов, то можно, проканителившись вёрст десять вязким песком, достичь глухих закоулков болотистого урочища Рязанки. Но июльскому грибнику вообще не след забиваться в глубины леса, его путь иной: светлые рощи по опушкам, поляны, прогалины, ненаезженные дороги. А опушка — вот она. Ещё немного — и я вырываюсь на пролитый оранжевыми лучами луг.

Благодаря полнейшему безветрию, нежный, прозрачный шлейф испарений над оцепенелыми травами лежит не шелохнувшись. Дали окрест также подёрнуты этой муаровой поволокой. Но жить ей осталось — всего ничего. Лишь только висящее над тёмными зубцами дальних боров солнце сделает несколько шагов в безоблачные выси, она растает, исчезнет, подобно лёгкому утреннему сну; уступая место ярой духоте июльского дня. А пока она безмятежно парит, делая неясными, размытыми контуры лесополос, обступивших пустынное полотно линдовской трассы.

Окоём абсолютно неподвижен. Лишь над отвалами навоза у кипревских ферм вьются несколько чёрных птиц, да промелькнув в разрывах подступившей к асфальту растительности, пролетает жёлтая, словно цыплёнок, молоковозка. Несколько минут — и гул её двигателя замирает в отдалении…

Решение следовать вдоль кромки леса, оказалось, мягко говоря, не совсем удачным. Если бы знать, что под покровом парной дымки, окутавшей луга, скрывается такая пакость, как дождёвки! Эти кровососы наверняка ждали момента, когда местное стадо, оглашая округу зычным мычанием, выплеснется на пастбище. Но дождались меня…

К тому времени, когда я выруливаю на пыльный просёлок, число крылатых разбойников, устремившихся в погоню за нарушителем утреннего спокойствия, достигает астрономической величины. Причём, чем активнее попытки сбежать от них, тем с большим остервенением продолжается преследование. Приходится, размахивая перед лицом свободной рукой и отчаянно чертыхаясь, изо всех сил стараться предотвратить поползновения наиболее рьяных особей тяпнуть меня за нос.

Перекрывая на время гудение докучливых насекомых, со стороны асфальта доносится звук мотора. Он приближается, нарастает, на минуту стихает за избами Долгуши, и опять раздаётся, набирая в тоне и постепенно удаляясь. Надо поспешать, ибо целая прорва народа, сошедшего с рейсового автобуса, вперегонки устремляется сейчас к синеющим на горизонте лесам! Но есть одно дельце, что надо обтяпать до того, как я рвану к неблизким грибным делянкам. Здесь, совсем неподалёку, есть укромная полянка, известная своим плодовитым земляничником. Там, в густых травах у подножий медноствольных сосен, земляника поспевает позднее, нежели на открытых привольях, зато куда как крупнее, да и сокрыта от большинства любопытных глаз. Надо бы проведать, как там обстоят дела.

Сопровождаемый неотступной свитой, знакомой, уже почти совсем заросшей стёжкой я сворачиваю в заросли. Пышные травы поляны в сединах прохладной росы не примяты: верный признак того, что любители полакомиться земляничкой ещё не успели сюда добраться. Оставив велосипед у шершавого соснового ствола, опускаюсь на колени, раздвигая руками сочное разнотравье. Так и есть: земляники довольно много, и она сейчас — в самой поре. Завтра, кровь из носу, наведаюсь сюда!

Довольный произведённой разведкой, я вновь выбираюсь на просёлок. А головы первых грибников уже мелькают над метёлками овсов на задах Душенькина! Натянув до глаз спортивные колпачки, трое мужиков торопливой рысцой поспешают к лесу. Пускай себе бегают! Конкурировать с ними в окрестных кущах мне не с руки: путь мой лежит много дальше — в благодатные игнашинские березняки…

А ведь совсем недавно не было нужды забираться столь далеко! Достаточно было спозаранку пройтись краем леса, и полная плетёнка отборного молодого гриба была тебе обеспечена. Ныне же — то ли грибница повыродилась, то ли грибников много расплодилось, но можно до бесконечности ходить по некогда урожайным закраинам — и насобирать лишь жалкие крохи. Правда, несколько дней назад я нарезал здесь с пяток килограмм отличной лисички, но какой же грибник думает о ней в то время, когда пошёл в рост белый боровик?!

В небе — солнце, на травах — росы, под ногами — тропинка к урожайным местам. Позади, на оставленных присодомовских вырубках, раздаётся ауканье незадачливых конкурентов. Мягкая, шелковистая листва нависших над стёжкой берёзовых ветвей с тихим шелестом скользит по лицу и одежде. Только что добыча пополнилась десятком новых беляков, найденных среди стеблей заполонившего обочины люпина, фиолетовые султанчики которого уже начали блекнуть, усыхать, превращаясь в глухие погремушки. Семейка веснушчатых подберёзовиков, несколько статных осиновиков с почти белыми шляпками… Ныне всё это богатство, появившееся на свет в здешних кущах, принадлежит мне! Впрочем, только ли грибы? Мне, странствующему сейчас июльским лесом, принадлежит и он, и простёртая над ним голубая лазурь, и сияющее на ней яркое летнее солнце! И стоит лишь подумать об этом, как душа, родная сестра солнечного света, улыбается тихой и застенчивой улыбкой — и от сердца по всему телу разливается благодатное тепло…

Жаркие тропы июля! Сколько часов и километров исхожено вами! Сколько ярких, незабываемых впечатлений получено от общения с живой природой! Какое количество гриба и ягоды унесено за эти годы с ваших обочин! Но и я не оставался в долгу: искренней любовью и признательностью платил я вам, оберегал, как мог, от нечестивых взоров, слагал стихи и писал прозу. И только сейчас я смутно начинаю осознавать всё величие грандиозного замысла, что позволяет людям, следующим тропами чистой любви, выйти, наконец, на прямой и единственный путь. Выйти — и пойти по нему в Извечное Духовное Царство, для описания славы и величия коего в человеческом языке едва ли сыскать слов…

Редкий, доступный свету и воздуху берёзовый древостой с подлеском из молодых ёлочек — вот где надо держать ухо востро! Не стыдись, задери подол у колючей недотроги, загляни под укрывистые нижние лапы: ведь именно туда обожают прятаться от прямых солнечных лучей белые боровые грибы первого коренного слоя! Не сочти за труд, остановись над порослью белоуса, раздвинь её руками! И следуя этому негласному совету, я, по-птичьи склонив голову набок, развожу руками колючие хвойные ветви…

Близ тонкого, в руку толщиной, ствола, прободав укрытую хвоинками лесную почву, появилась на свет сразу пара боровичков. Шляпки их ещё не успели загореть, но грибки плотны, округлы и тяжелы, как камушки. Благоговейно, затаив дыхание, я извлекаю их из почвы, очищая корешки от мусора, кладу на почётное место в корзине. Похоже, здесь стоит поискать повнимательнее!

Я битый час хожу по березняку, отдавая поклоны еловой молоди, и за это время становлюсь счастливым обладателем ещё полусотни белых грибов, в дополнение к собранным ранее. Насвистывая полюбившуюся мелодию, я слушаю заполонившие тихие до того рощи восторженные вопли других грибников, внезапно, словно мухи на мёд, слетевшихся сюда со всех сторон. И пока не ведаю того, что найденные ныне боровики — лишь первые ласточки грядущего на днях невиданного грибного нашествия.

Июль 1998 года — апрель 2003 года

Грибное нашествие

В раннеиюльской полумгле
Лесные кущи занимая,
Грибы плодятся по земле,
Как будто полчища Мамая.
Но, не терзая мир живых,
Они уселись мирно в травах
Среди угодий боровых,
В рассветных рощах и дубравах.

Июнь, да и начало июля не скупились на влагу. Весело пробарабанив по листве, испещрив рябью золотистую поверхность просёлков, проносились сиюминутные грибные дожди. Над умытыми и освежёнными лесами, красивейшим зрелищем земным, вставала семицветная арка радуги, словно волшебный мост в иные миры. Иной раз, затмив горизонты, подгоняемые огненными бичами молний, проносились под грохот громов косматые стада грозовых туч. Потоки воды низвергались тогда на леса, находя дорогу к почве и сквозь густые еловые шатры. Просачиваясь в поры земные, небесная влага будила от спячки белесые нити мицелия, самого потаённого и удивительного существа во всём царстве Берендеевом. Затем тучи уходили — и солнце вновь вступало в свои права. Лучи его пронизывали листву и хвою, прогревали щедро напоенную землицу, порождая тёплые испарения, и тогда в верхних слоях почвы начиналось одно из самых величайших таинств — таинство зарождения плода…

Обычно горячие деньки для грибников начинаются со второй декады августа. Почти все виды грибов можно встретить в это время в лесах, и потому романтикам с корзиной всегда гарантирован недурной улов. Но в иные годы, при стечении благоприятных условий, грибница начинает плодоношение гораздо ранее положенных сроков. Подчас оно такое, что затмевает по размаху золотую пору конца лета и начала осени! Таковым оказался и год нынешний.

Находиться в жару на солнцепёке — удовольствие сомнительное, в холодок тянет не только людей, но и грибы. Единственная отрада детям тени — появиться на свет на палой хвое сумрачного елового древостоя. А если уж довелось народиться в смешанном лесу, так забиться там под юбки небольших ёлочек-подростков, схорониться средь густого черничника. Или же угнездиться во влажных недрах густых мхов соснового бора…

На небе — ни облачка, лишь по горизонтам затянуто оно туманным маревом, сквозь которое отлично виден большой ярко-оранжевый диск, уже полностью появившийся над горизонтом. Заспанный сиреневый асфальт течёт прямиком в объятья низко висящего светила. Лик солнца ещё не блистает, его лучи приглушены, и оно беспомощно, подобно младенцу, барахтается в отсвечивающих розовым пелёнках низких туманов. Ну да ничего! Младенец быстро мужает: не пройдёт и нескольких минут, как это лучезарное дитя, приподнявшись над горизонтом, засверкает во всём своём нестерпимом великолепии.

Кто сказал, что ночь — лучшее время для стихосложения?! Ляпнувший это человек наверняка имел привычку почивать до полудня, вследствие чего всё великолепие заревой утренней поры оставалось для него тайной за семью печатями. Ни льющим закатную негу вечерам, ни бархатистой чаровнице ночи, несмотря на привлекательность и несомненные достоинства, ни за что не сравниться с непередаваемым обаянием великого земного чуда, называемого рассветной порой. Поэтому я и взял в обычай возить в грибные экспедиции блокнот и карандаш. И сейчас, при виде дивной, предвечной картины восьмистишье рождается само собой. Мне остаётся лишь спешиться и поместить новорождённого в уютную белую колыбель, рядом с его старшими братьями и сестрами:

Солнце в люльке нежится спросонок,
Всё ещё во власти дрёмных уз.
Из туманных розовых пелёнок
Кажет щёчку красный карапуз.
Пот прошиб в полях колосья хлеба.
Отчего? Да жарко будет днём!
А над всем над этим — просто небо,
Небо — и ни облачка на нём.

Минут через сорок я уже на месте. Утренний лес — тих и смиренен: ни ауканья грибников, ни треска сучьев под торопливыми шагами. Оно и понятно: у сельских жителей сейчас разгар сенокосной страды, мужики с самого рассвета вовсю машут литовками по луговинам. Что же до городских, так первый автобус, следующий в этом направлении, должно быть, ещё только-только успел вырулить на посадку…

Отвесная стена старых елей возвышается прямо передо мной. Местами деревья смыкаются настолько плотно, что их нижние ветви, тесно переплетаясь друг с другом, образуют почти непролазную чащу, передвигаться по которой приходится, согнувшись в три погибели. Но чапыга эта, как ни странно, довольно урожайна на белый гриб! Натянув по брови капюшон энцефалитки, стараясь уберечь лицо от острых сучьев, по твёрдости напоминающих кость, пробираюсь я по ельнику. И мои усилия вознаграждаются целыми россыпями белячков-длинноногов, там и сям попадающихся у сумрачных подножий стволов.

От неудобного привязывания-отвязывания корзины давно пришлось отказаться: собирать удобнее в лёгкую котомку, специально для этой цели пошитую. В ней же можно и перевозить часть урожая, буде выпадет удача, и корзина не вместит всего найденного…

Едва только плетёнка успевает принять первую партию лесных переселенцев, как невдалеке, разбивая чуткую идиллию, слышится урчание мотора. Сквозь переплетение ветвей мелькает медленно ползущий замшелыми колеями «козелок». Вот и радуйся после этого, что конкурентов нет! Может, пронесёт? Но машина останавливается точнёхонько напротив меня и из её недр, с зычным хлопаньем дверок, высыпает ватага дюжих мужиков с корзинами наперевес. Плюнув с досады — будет сейчас здесь мамаево нашествие! — ухожу назад, спеша перейти на необранное место, покуда туда не подоспели незваные гости.

Метрах в тридцати в сторону густой ельник постепенно редеет, уступая место голенастым берёзам, под сенью которых нашли пристанище десятки молоденьких ёлочек. Деревья, ровно приёмные матери, пестуют еловых детишек, отвергнутых собственными родителями! А под пушистыми юбчонками малолеток…

Я приставляю велосипед к первому попавшемуся стволу, и стремглав бросаюсь выгребать из-под еловых ветвей набившиеся туда целыми десятками грибные семейства. Какое там детальное прочёсывание, несуетливость и осмотрительность, когда грибы — на каждом шагу! Махом набираю я первую сумку, вываливая добычу на спешно расстеленный клеёнчатый дождевик. Почищу потом! И вновь устремляюсь на сбор, потому что гриб и искать не надо, он сам лезет под ноги, только корчуй! Быстрее, быстрее, пока новоприбывшие не подоспели!

Но те так и не показываются на глаза. Если судить по отдельным доносящимся репликам, они решили начать с весьма неразумного, на мой взгляд, мероприятия — дегустации горячительных напитков. Ну, что тут сказать? В конце концов, каждый оттягивается, как умеет. А пока они возносят молитвы Бахусу, я, пользуясь неожиданной отсрочкой, опрометью бегаю по березняку, поднося и высыпая на дождевик очередную порцию лесных даров. И испытываю огромное облегчение, когда голоса начинают удаляться прямо в противоположную сторону. Знать, местный лешачок отвёл-таки глаза людям, прибывшим в его вотчину осквернять первородную тишину!

Только обыскав все окрестности и успокоившись, я могу трезво оценить масштабы нежданно свалившейся на меня милости. Близ велосипеда, словно омёт в поле, высится огромная груда грибов, белых и подосиновиков — самый обильный мой улов за все странствования по лесам. Первая мысль: жаль, нет фотоаппарата, чтобы зафиксировать сей момент! Ведь рассказы грибников, равно как и охотников с рыболовами, не подтверждённые подобными документами, мало кто принимает всерьёз! И другая мысль, более конкретная, более насущная: а как же справлять из лесу всё это добро?!

Поразмыслив, я прихожу к выводу, что эта задача выполнима. Недаром же у моего велосипеда два багажника, а я догадался захватить из дома целых три котомки! Поэтому, не мешкая, принимаюсь чистку и разборку урожая. Небольшие грибки — в сумки, что покрупнее — в корзину, отделяя у шляпки от ножек, чтобы лежали плотнее. Поражённые личинками экземпляры немедленно бракуются и отбрасываются в сторону. Я чищу грибы, а вокруг всё залито солнечным светом, зудят над ухом наглые июльские комары, да где-то в отдалении аукают незадачливые грибники, заплутав, наверное, спьяну в здешних кущах…

Несмотря на все ухищрения, около трёх десятков экземпляров остаются лишними: вся тара заполнена под завязку! Выложить, что ли, их на видном месте? Может, пойдёт кто сегодня, приберёт, а то ведь пропадут. Сломанный гриб, да в такую жару, продукт скоропортящийся!

Стараясь не задевать болтающимися на руле котомками за сучья и ветви, я выбираюсь на дорогу, крепко вцепившись в велосипед, так и норовящий потерять устойчивость. Медленно шествую мимо автомобиля, приехавшие на котором, видимо, нашедшись, звонко ржут среди поросли молодого осинника. Дойдя до сравнительно ровного участка, где колея позволяет какое-то время ехать верхом, взгромождаюсь на своего многострадального помощника. Навьюченный сверх меры, велосипед жалобно поскрипывает, но всё ж, сдюжив и на этот раз, неторопливо катит мимо кущ, оккупированных невиданным грибным нашествием. А я, изо всех сил стараясь не растрясти свои трофеи, сдувая со лба капли выступившего там пота, говорю сам себе:

— Ничего, доеду потихоньку! Бог не выдаст — свинья не съест!

Июль 1998 года — декабрь 2002 года

Глухие ропоты дождей

В зелёных кровлях крон звучат
Глухие ропоты дождей.
Из-под земли своих внучат
Выводит дедка Берендей.
И неуёмна сердца дрожь,
И непонятно почему,
И выбивает марши дождь
По капюшону моему.

Наконец-то пришёл он, кутающийся в парные туманы месяц, ибо нет для гриба лучшей поры, чем тихий, погожий август…

Однако, минуло уже две недели, а гриба в лесах — кот наплакал. И это после прошлогоднего изобилия, сделавшего чрезвычайно разборчивыми и последних дилетантов! Даже они, брезгливо поджав губы, стали обходить стороной столь желанные прежде валуи и волнушки, предпочитая охотиться за рослыми подосиновиками и толстокоренными боровиками. Нынче же самые маститые грибники не гнушаются сбором сыроежек и гладышей. А всё потому, что сухо в царстве Берендеевом! Грибы же все, как один, водохлёбы, любят тёплую сырь. Но всё в мире переменчиво, и давно обещанный синоптиками циклон добрался, наконец, и до наших краёв…

В среде грибников имеется своё «сарафанное радио». Стоит только народиться каким-либо из «детей тени», как весть об этом с быстротой курьерского поезда распространяется по округе. И тогда при встрече собрат по «лесной болезни» сходу выпаливает в тебя:

— Слыхал? Красноголовики растут! Вчера Санёк полкорзины припёр, сам видел!

Так, благодаря безвестному, хотя и реально существующему Саньку, эта новость отправляется гулять по городу, обрастая по пути, как и полагается, потрясающими подробностями. В иных версиях полкорзины превращаются в целую, наполненную одними белыми под самую ручку. Но так или иначе, а дыма без огня не бывает. И поэтому, услышав накануне, что гриб за Смольками вроде бы пошёл, я решился на вылазку, несмотря на неутешительный прогноз погоды: обложные, местами сильные дожди…

Хмурое, насупленное утро проливает тусклый свет на дремотные, заспанные леса. Обещанных осадков ещё нет, но их предчувствие словно разлито в воздухе. Тёплая влажная хмарь повисла над мшистыми низинными зыбунами, средь понурившихся берёзовых ветвей, в седых от лишайников космах древних елей. Стоит задеть их ненароком — и целые каскады мельчайших бисерных брызг, остатков давешнего ливня, обдают тебя нежданным прохладным душем. Но это меня не страшит: прорезиненный плащ с капюшоном и высокие «болотники», которые я раскатываю на всю длину, едва только спешиваюсь, надёжно защищают от перспективы промокнуть насквозь, ещё не успев попасть под грядущий дождь.

Неширокая, отороченная пышным папоротником прогалина — идеальное место для появления на свет слоевых грибов. В подтверждение незыблемости лесных канонов, средь перистых листьев виднеются шляпки золотистой масти. То проклюнувшиеся подосиновики, поблёскивая влажными макушками, приглашают открыть сезон, отдаваясь на милость нашедшего. Конечно, дать бы им, сердешным, немного подрасти, но увенчается ли это успехом? Ведь место не ахти укромное, а безмолвные фигуры грибников-одиночек уже мелькают между стволами…

В изящных блюдцах жёлтых груздей застоялась дождевая вода. Кудряшки бледно-розовых волнушек поблёскивают капельками влаги. Негусто пока в плетёнке, но многоцветна та, ровно богатая ярмарка. Тут и подосиновики со шляпками всех оттенков, волнушки, гладыши, грузди, что успели основательно обогнать в росте своих соплеменников, по паре разновидностей моховика и подберёзовика. А ещё, украшением коллекции, найденные близ моховой кочки три толстопузых белых гриба, плотных и упругих, со складчатыми тёмными шляпками. Настоящие еловые боровики!

Проходит совсем немного времени — и начинают сбываться прогнозы синоптиков. Просветлевшее было, ставшее серебристо-серым небо с повисшим на нём размытым и блеклым солнечным диском опять темнеет. Окоёмы быстро заволакивает мутной пеленой — и первые, ещё робкие капли дождя уже выстукивают свои немудрёные мелодии в кронах деревьев и кустарников…

Спустя полчаса дождь расходится не на шутку. Это не случайный гость из залётной тучки, после которого умытые окрестности озаряются солнечным светом, а в небо взлетает весёлый радужный мост; не грозовой ливень, сопровождаемый шквалами ветра, неистовые струи которого, низвергаясь с небес на оцепеневшую от ужаса землю, порождают мутные бурлящие потоки. Нет, это занудно сеющий обложной дождь, из тех, что не прекращаются, иной раз, сутками. Крохотные фонтанчики часто-часто прыгают по поверхности луж, стоящих в дорожных колеях, надуваются пузырями, бесшумно лопаются, опять надуваются. Это ли не одна из верных примет грибника?! Пойдут грибки, да ещё как!

Но будущий урожай — это одно, а вот для сбора нынешнего погода куда как нелётная! Будь моя экипировка менее солидной, пришлось бы познать все «прелести» мокрой, гадко липнущей к телу одежды. Всё это уже испытывают на себе спешащие навстречу, возвращающиеся в Смольки грибники. Несколько знакомых мужиков, стайка нахохленных, съёжившихся женщин уходят из леса несолоно хлебавши, до срока: им уже явно не до грибов. Вероятно, они мечтают лишь о том, чтобы поскорее усесться в сухой автобус, что мигом домчит их до кажущихся сейчас такими желанными и уютными жилищ. Пока же их спецовки и штормовки промокли насквозь, в сапогах при ходьбе громко чавкает стекающая туда по брюкам вода, и даже взятые некоторыми накидки-уголки из тонкого целлофана мало чем помогают, тем более, что ходить в них по лесу несподручно.

А вот долговязый старик, облачившийся в длинный, ниже колен, плащ «химзащиты», кожаную шляпу и болотные сапоги, чувствует себя вольготно и покидать лес не собирается. Бодро трусит он тропой вглубь сосняка, высокомерно поглядывая на бегущих оттуда промокших коллег, и в корзине его, покрытой прозрачной плёнкой, уезжают с родных мест разномастные грибные ребятишки…

Гладкое лицо лесного озера словно испещрено бесчисленными уродливыми оспинами. Воистину: разверзлись хляби небесные, разненастилось всерьёз! Даже добротный дождевик начинает потихоньку сдавать. Тонкие, прохладные струйки вкрадчиво, словно карманные воры, просачиваются в местах сочленения ткани, заползают в запахи плаща, затекают в рукава…

Ни в старом сосняке на берегу, ни в близлежащей елово-берёзовой смеси не появилось ещё и намёков на боровики и осиновики, что обычно произрастают там целыми выводками. Лишь переросшие болотные сыроежки, поникнув трухлявыми, выцветшими шляпками, бесприютно мокнут средь прелой почернелой листвы. Ещё одна компания, тщетно пытаясь укрыться от льющейся отовсюду влаги какими-то жалкими кусками целлофана, в спешном порядке покидает напоённые водой кущи, так и не успев найти ничего путного…

Крутить педали в болотных сапогах, доходящих до бедра, крайне обременительно. А загнуть голенища — мигом оказаться с сырыми коленками. Поэтому я качу по заросшей чахлым черничником бровке стоя, не присаживаясь в седло. Намокший, отяжелевший капюшон норовит сплыть на глаза; приходится, словно лошади, встряхивать головой, поправляя его…

Полевая дорога раскисает на глазах. Многочисленные пенистые ручейки уже вперегонки бегут по ней в низины и придорожные канавы. Бурая жижа противно чавкает под напором тугих покрышек. Под нудный, нескончаемый плач небес я миную кипревские фермы. Небольшой уклон выводит прямо к плотине, заставившей крошечную, в три шага шириной, Голубиху разлиться в довольно солидное озеро, заполнив свою собственную долину. По недалёкой автомагистрали, полускрытые мутной стеной дождя, бесплотными тенями проплывают автомобили…

Будто кто-то подсказывает мне, что там, за блестящей асфальтовой лентой, в намокших берёзовых лесополосах и перелесках, поджидает нечто большее, чем добыча, мокнущая сейчас в потемневшей плетёнке. «Тра-та-та, тра-та-та!» — вновь выбивают дробь по моему капюшону приубавившие было в прыти капли. Наверное тот, кто понимает язык дождя, его глухие ропоты в густых кронах, его мягкие шёпоты в высоких травах, сможет разобрать, о чём он говорит. Не о том ли, что именно сейчас из тёмного подземного плена рождаются на свет божий маленькие упругие карапузы — внучата щедрого дедушки Берендея? И я, каким-то неведомым доселе чувством распознав в стуках дождевых капель эти слова, увлекаемый их волшебной и чарующей силой, устремляюсь за трассу, туда, где среди кочковато разросшихся трав, поблёскивая мокрыми глянцевитыми шляпками, кучно высыпали ещё никем не потревоженные юные белые грибы.

Август 1999 года — март 2003 года

Грибные туманы

Грибных туманов колдовство,
Рассветных бликов ворожба,
И в каждой ёлке — божество,
И в каждой тропочке — судьба.
И по хрустальности росы,
По серебристой тишине
Я устремлюсь — и те часы
В январских снах придут ко мне.

В застенчивом свете зорьки лес, если глянуть на него супротив света, кажется сплошной иссиня-чёрной зубчатой стеной. Впрочем, видны только верхушки деревьев. Подножия их, равно как и предшествующие пушистые низкорослые овсы, — всё затянуто белым, плотным низовым туманом. И над этим — сторожкая, недоверчивая тишина. Лес как бы приглядывается к пришельцу: друг? враг?..

Вот тут, значит, и примечай: развалился над полем туман-лежебока — пошли, ох, пошли грибочки! А какие — здесь год на год не приходится. Один год осиновик уродится, другой — берёзовик. А то волнушки с груздями пойдут по березнякам да ельникам, только корзины припасай! Ну а в самые знатные годы — там белый боровик барствует. Этому грибу в любой плетёнке почётное место, красный угол. В иной же год, особливо в августе месяце, нагреется мать-земля щедрым летним теплом, напитается живительной дождевой влагой — и пойдёт, сердешная, рожать грибы напропалую. Какой только масти детушек не появляется в лесах хвойных и смешанных, по чистому белолесью да привольным опушкам!

Вот и ноне год таковский, красен на грибной ряд. Понаехало гостей из всех волостей, по десятку под лесинку, по пятку под пенёк. Эх, и распотешат душеньку господа грибнички! Встань пораньше, не ленись, да лесинкам поклонись! Не уйдёт хлопотун-радетель об эту пору из лесу пустой, даже ежели и оплошает враз на оба глаза: запнётся за грибы, наощупь найдёт!

…Серо-розовый мрамор берёзовых стволов кажется излучающим какую-то неземную теплоту. Не могу удержаться, чтобы не потрогать гладкую, дышащую влажной свежестью кору. Одного прикосновения хватает, чтобы понять: жизнь! Не такая, как человечья, с иными законами и устоями, но тоже трепетная и ранимая, дар Божий, отнимать которую без крайней нужды — великий грех. «Не поднимай топора на живое дерево, о Гимли, сын Глоина!» — сходу вспоминается «Властелин Колец». Да, Владычица Галадриэль давала воистину мудрые советы! Заревые березняки и впрямь наполнены какой-то нездешней, эльфийской чарой, завораживающей, влекущей помыслы в иные миры. Иначе отчего же так сладко заходится сердце, а ум, перегруженный ничтожными мирскими заботами, легким летним облачком взлетает на недосягаемую высоту?

Но земная юдоль не предназначена для вечного блаженства, и через десяток-другой шагов наваждение рассеивается самым прозаическим образом. Вытоптанная трава, огромное кострище, бутылки и консервные банки, разбросанные окрест, поломанные молодые деревца и глубокие колеи от буксовавших колёс… Словно бы в продолжение сказочной темы — остатки шабаша современных орков, что за недолгое время, прошедшее с начала грибного сезона, успели изрядно нагадить в здешних лесах. Воистину: дело Чёрного Властелина живёт и процветает!

…Минуло уже несколько часов, как я брожу по просторам грибного царства. Батюшка-август то целыми толпами выводит своих детишек на поляны и прогалины, будто бы желая похвастаться потомством, то, словно испугавшись за своих чад, прячет их под развесистые лапы старых елей, в густую поросль белоуса и черник, во влажную глубину моховых кочек. Грибы, известные и неизвестные, съедобные и откровенно ядовитые — везде и всюду. Достигающие подчас огромных размеров мухоморы торчат буквально на каждом шагу, бахвалясь пурпурно-красными императорскими коронами, словно жемчугом, усыпанными рельефными белыми точками. Рядом — мухоморчики поменьше: ни дать, ни взять — их королевские высочества рядом с державным папенькой. И столько в лесу этих королей, что уж и не поймёшь, кто же из них самый главный?

А чуток поодаль, в сторонке, серое простонародье — мужички-гладыши да бабёнки-сыроежки в разноцветных линялых платочках. Приумолкли, прижались к земле, смотрят с почтением на важно дерущих нос вельмож. Только отличается этикет лесного царства от законов людских: не ломает шапки перед государями и последний серячок…

Нежно-розовая зорька так и не переросла в солнечный день. Небо блеклой пеленой затянулось, словно бы запылилась его голубизна. Ну, да это не помеха, так ещё сподручнее грибы искать, не обманывают грибника яркие солнечные блики. А по низинам кое-где и туман сохранился, виснет над тихим грибным государством. И рождаются сами собой слова в уме, складываются в строчки, упорядочиваются в напевном ритме:

Грибные туманы, грибные туманы,
Лежат, не торопятся в дальние страны…

И про мухоморы там, и про челядинов рядом, и про цель мою сегодняшнюю — пузатых гильдейцев из-под ёлки…

Зазнался я, прохожу мимо серячков, едва удостоив их взглядом. Белых мне подавай! А те — как мысли мои слышат: забираются глубже во мхи да маскируются хвоей и травами. Нет, чтобы кричать им, мой труд облегчая:

— Эй, мужик, мы туточки!

Ничего, найдём и в самом густом мху, никуда не денутся! А что до серячков — и на них охотники найдутся. Эвон, раззвенелся лес от свиста, разгуделся от ауканья! Прёт ноне в лес и стар, и мал, и матёрый грибник, и новичок неоперившийся. Им-то, последним, серячки да сыроежки, густыми стаями растущие, самая что ни на есть желанная находка. Махом корзину наполонить можно и домой возвращаться не зазорно — всё грибы! А ежели не полениться в-о-он в ту низинку заглянуть, молодой порослью покрытую, то и волжанкой можно разжиться. Этот гриб тоже не из тех, кто шибко в прятки играть любит. А вообще-то, недотёпа-верхогляд может иной раз в двух шагах стоять от изобилия грибного, да так и уйти из лесу, несолоно хлебавши…

Был со мной, на этих самых местах, такой случай. Припозднился я однажды в леса, ну и попал, как говорится, к шапочному разбору. Провалили толпы с корзинами, гриба алчущие, куда ни сунься — пеньки да очистки, ауканье со всех сторон. Но гриб-то, как ни старались, а дочиста весь не выбрали. Да только это меня никак не устраивало. Вот и припустился на поиски. Ну, думаю, не я буду, коли плетёнку не наполоню!

Глядь: ватага старушечья по закраине ельника ползает, что-то там выискивает. Подошёл я поближе, а бабки осиновик собирают. Только больно уж редко попадается он старым, негусто в их кузовках.

Присоединился я к честной компании, ходим рядышком, ворошим травы. А рядом папоротник разросся густо. Шагнул я в него — да тут и упал, оступившись в колдобину. Только было вставать, гляжу: перед самым носом — два белых, а дальше, по канавке, их брата понатыкано — словно людей на праздничном гулянии. Вот, значит, как: в ельнике, на виду, повыбрано, а здесь всё в целости-сохранности!

Поднялся я из перистых листьев, а бабки уже головами вертят: куда это подевался добрый молодец, яко сквозь землю провалившийся? Начни я сейчас боровики выуживать — ринется ватага, очертя голову, в папоротник. Тут и прощай мечта о полной корзине беленьких…

Нет, думаю, бабуси, проведу я вас! Вышел, как ни в чём не бывало, к ёлочке на мох, достал харчишко немудрёный, полдничать сел. Но на бабок краем глаза поглядываю: мало ли что в старушечьи головы придёт…

И сработало! Покрутились-покрутились они тут ещё немного, да и подались восвояси. Ну, а как дальше быть — соображай, на то и голова дана. Не забывай только, что не одна ещё компания на подходе, со всех сторон гуканье близится! Сел я в папоротник — да так, на четвереньках, все несколько канавок, где боровик рос, и прошёл. И вышла у меня на круг аккурат полная корзина, даже со стожком небольшим…

Воздух задумчивого августа словно застыл в ожидании грядущей осени. Время уже перевалило за полдень. Как-то сами собой стихают призывные крики грибников. Жизнь лесная, взбаламученная нашествием людей, постепенно отстаивается, входит в своё привычное русло. Снова, весело попискивая, кочуют в светло-сером небе стайки мелких воробьиных птиц. В кронах сосен бранятся притихшие было сойки, словно выпроваживая из лесу незваных гостей, стрекочут им в спину разные обидные слова. Мелкий соколок-пустельга присел на высокую еловую мутовку — то ли высматривая добычу, то ли просто отдохнуть…

На моховой перине промеж двух елей — большая куча белого гриба. Как говорится, весь товар лицом. Время ещё есть, и я разбираю грибы прямо в лесу, чтобы не заниматься этим дома. Сноровисто, но тщательно очищаю их от сора, вырезаю поражённые личинками и проволочником места. Несколько штук приходится забраковать полностью: внешне вполне привлекательные, на поверку они оказались абсолютно трухлявыми внутри… А впрочем, что же тут дивиться? У нас, людей, такое встречается гораздо чаще! Но здесь, среди чистой и невинной природы, не стоит, наверное, думать о проблемах, терзающих людское общество, разбрасывая эти ядовитые мысли в окружающее непорочное пространство. Поэтому я продолжаю чистить грибы, наслаждаясь тишиной, покоем, запахом чудных трофеев. А в голове вновь и вновь возникает, неоднократно прокручиваясь, уже полностью сложившееся стихотворение: «Грибные туманы, грибные туманы…» Вернусь домой — не забыть бы записать!

Август 1999 года — декабрь 2002 года

Шляхтичи из-под ёлки

Отмершей хвоей припорошен
Здесь мох. Колюч елей жупан.
А вот и он. В корзину прошу,
Ясновельможный польский пан!
А рядом, рядом, погляди ты:
Розно и кучно, в полумгле
Посланцы Речи Посполитой
На русской топчутся земле!

Голубые небеса безоблачны, прозрачны, и как-то по-особому звонки. Златокудрые березняки, подставляя лазури и солнышку свои царственные головы, блаженно щурятся из-за полосатых, неделю как убранных картофельных полей. В поблекших травах обочин и луговин, вкупе с серебристыми стебельками полыни и огоньками-позднецветами, светятся золотистые корзиночки пижм.

Потревоженная чем-то стая скворцов поднимается от озимых всходов, делает над ними несколько виражей, будто машет по небу огромным чёрным помелом — и вновь, планируя, исчезает, растворяясь средь подросших нежно-зелёных стеблей. Госпожа Золотая Осень пока ещё правит здесь властной и нежной рукой, но скоро, ох, скоро унесётся она вместе с этими скворцами куда-то в тёплое заморье, оставив покинутую природу во власть своей хмурой и плаксивой сестрицы…

Несколько лёгких дождей накануне, удивительно тёплая даже для «бабьего лета» погода… Почва лиственных и смешанных лесов уже укрыта шуршащим охристым ковром, похоронившим под собой жалкие остатки неисчислимых грибных легионов. Эти полчища, несмотря на ежедневные подкрепления, не выдержали-таки неравной битвы с явно превосходящими силами армии грибников, и ныне, ровно партизаны, хоронятся по самым глухим лесным уголкам. Белые боровики уже канули в небытие, но во взрослых хвойниках, на сухих тюфяках из рыжей хвои и в мягких моховых колыбелях в изобилии появляются иные, более поздние дети подземного мира. Иногда их называют каштановыми моховиками, иногда — польскими грибами.

Некоторые считают польские грибы двойниками белых. Но, на мой взгляд, спутать их с боровиками — всё равно, что не отличить курицу от гусыни. Хоть и коренасты порой польские паны из-под ели, а всё ж — не та стать, не тот отлив шляпки, не та дородность. А уж в руки возьмёшь — тут и в упор фальшь видна: и синеет бедняга от малейшего нажатия, и плотностью слабоват, и ароматом не взял. И за что их только в Европе любят?! А всё ж берёшь: чванься не чванься, а боровички желанные — тю-тю! Да если и рассудить по справедливости, то шляхтичи эти польские, на земле российской проживающие, ничуть не хуже нынешних подберёзовиков и подосиновиков. Выродилась грибница последних в обильном августовском плодоношении, рождает сейчас не славных крепышей-великанов, а всё больше каких-то заморышей неопределённой масти …

После вольготного асфальта колёса нудно вязнут в песке просёлочной дороги. К счастью, это длится недолго. Ближе к лесу дорога дернится, колея становится укатанной. Подпрыгивая на неровностях, под суетливые посвисты осенних чижей и перекличку выводка зелёных дятлов, велосипед бежит вглубь позднесентябрьского леса…

Забиваться далеко в глушь нет резона. Поэтому, проехав с километр и выбрав, как мне кажется, довольно-таки подходящее место, решительно сворачиваю в объятия матёрого древостоя…

Неделю назад одна знакомая хвалилась мне, что наломала в этих местах целую корзину «коровок», как величают польский гриб городецкие бабки. Так это было, или иначе, судить не берусь, ибо живьём этой корзины не видел. Но одно могу сказать точно: гриб, если здесь и был, то при моём приближении весь разбежался, хоронясь по самым укромным норам и дуплам. Во всяком случае, проболтавшись по местным чапыгам около часа, я не нашёл ровным счётом ни шиша, если не брать в расчет десятка челышей весьма сомнительной наружности и преклонного возраста. Корзины эти экземпляры отнюдь не украсили, а сделали её похожей на какую-то грибную богадельню.

— Что ж! — философски рассуждая, говорю я себе, подавляя назревающее в груди недовольство сегодняшними приключениями, — сам постоянно твердишь, что не в грибах счастье. Вот и гуляй по лесу, дыши кислородом, пока не надоест! А то — сходи к болоту, на моховые зыбуны, заешь там свою обиду брусникой. Чай, не всю её рябчики поклевали!

Великая сила — самовнушение! Чуть повернул мысли в иное русло, — и почти безнадёжное дело кажется сулящим самые радужные перспективы. Весело посвистывая, веду я велосипед по заброшенным просекам туда, где они, подобно рекам, слегка разошедшись напоследок в берегах, вливаются в залитые медовым осенним солнышком поля. Ничего, что корзина пуста! Зато и ехать легче, и дома с грибом чертоваться не надо!

Но кто может знать наверняка, что произойдёт через какие-то пять-десять минут? Уже почти у самого устья, в старом ельнике, перемежённом с сосной, я нахожу то, что безуспешно искал в лесных глубинах…

Тёмные шляпки не очень-то видны на почве, усыпанной бурой хвоей и валежником. К тому же, несмотря на ясную погоду, древостой достаточно сумрачен: ельник — он и есть ельник. Но я — воробей стрелянный, которого на мякине не проведёшь! Увидев пару приютившихся вблизи ствола коренастых грибов и срезав их, я, удвоив внимание, начинаю кружить рядом. Забившиеся под валежины, полуприсыпанные хвоей грибы не ускользают от намётанного взора.

— Так вот вы где, панове! Прошу до корзины!

Деликатно, чтобы не наставить этим неженкам синяков, я забираю их с насиженных мест. Затем диапазон поисков расширяется. Словно челнок, я многократно прочёсываю урожайный ельник вдоль и поперёк. Древние, покрытые лишайниками и натёками живицы стволы с немым изумлением взирают на эту суету…

На многое я и не рассчитывал с самого начала. Поэтому, огоревав с треть корзинки, чувствую себя уже совершенно счастливым. Удивительно, как мало нужно для этого человеку, если он не до конца зациклен на жажде стяжательства!

Осенний день короток. И так-то не забирающееся шибко высоко в небо осеннее светило явно пошло на снижение. Удлинившиеся тени яснее тикающих на руке часов говорят о том, что пора подаваться до дома. Нагулялся, натешил душеньку, отхватил грибов малую толику… Пора!

Накатанный просёлок извилистой лентой струится вдоль опушки. На скошенном кукурузном поле, под прилетевшим с юга задумчивым ветерком, о чём-то сухо шелестят несколько сохранившихся стеблей с пожелтевшими саблевидными листьями. За полем, надрывно урча, влезает на подъём гружёный автомобиль. Невесомо порхая по ветру, слетает с чела придорожных берёз их прощальная осенняя позолота…

Я отталкиваюсь ногой от земли, запрыгиваю в седло и рулю прямиком в объятия играющего с моей шевелюрой ветра. А несколько десятков польских панов, потерявших в объятиях таловой корзины сословную спесь, покорно трясут на прискоках своими каштановыми головами.

Сентябрь 1999 года — декабрь 2002 года

За солнечным грибом

Крохотным пятнышком света,
Солнечным зайчиком дня,
Шляпка виднеется где-то
Возле замшелого пня.
В ельниках и на опушках,
Там, где туманы висят,
Тёплая почва — в веснушках
Матово-жёлтых лисят.

Последняя декада ненастного июля. Всю предыдущую неделю буйствовали ливни, прохладными потоками низвергаясь с небес на присмиревшую землю, основательно прогретую июньской жарой. Вода в небесах, вода в воздухе, вода под ногами…

Естественно, в таких условиях было не до посещения лесов, и даже самым завзятым грибникам пришлось временно записаться в домоседы. Но на нынешний день прогноз погоды более оптимистичен: «переменная облачность, дожди маловероятны». Поэтому ещё ни свет, ни заря, а я, облачившись в походную амуницию и прихватив самую вместительную корзину, уже вовсю кручу педали. Сегодня я еду в лес, хотя, в общем-то, не очень склонен доверять всевозможным прогнозам и пророчествам, потому что за свою многолетнюю практику неоднократно вымокал до нитки под «маловероятными» и «кратковременными» дождями, шедшими, иной раз, целые сутки сряду…

Утро тепло, влажно и туманно. Вдоль обочин стоят, матово поблёскивая, дождевые лужи. Над серебристыми посевами злаков — легчайшее марево. Первый туман лета — верная грибная примета!

В такой же туман, только более густой, волнами клубящийся над узольской долиной, я попадаю, лишь только слетаю вниз по отлогому склону. Вода в реке заметно поднялась, стала мутной, рыжевато-коричневой, а обычно неторопливое течение — бурным и стремительным.

Прямой противоположностью этому — обступившие дорогу леса: квелые, оцепенелые, досыта напоенные влагой. Ни дуновения ветерка, ни птичьего щебета: всё живое как будто вымерло, затаилось, выжидая. Лишь из жемчужно-серого поднебесья доносится тоскливое «кя-а-а-ай!» одинокого канюка, которому, как и мне, не спится в этот ранний час. Но птица, наверняка, вылетела на добычу, а я… Я тоже отправился добывать ярко-жёлтый, солнечный гриб…

Многие грибы не переносят излишней влажности, но только не лисичка! Причём, чем дождливее лето, тем шире разрастаются по березнякам и ельникам оранжево-жёлтые ковры этих нарядных лесных модниц, по урожайности своей далеко переплюнувших таких признанных лидеров грибного царства, как валуи, волнушки и грузди. Тёплая земля, щедро напитанная влагой, в тихом, малопосещаемом лесном уголке — что может быть лучше для них? По-видимому, очень скоро в наших лесах должно наступить невиданное «лисичье» изобилие! Все эти мысли мелькают в моей голове, пока ноги делают свою работу, с каждым оборотом педалей приближая к непередаваемому словами обаянию урожайных рощ…

Дорога, проходящая через свежий вырубок, более напоминает гребной канал — сплошная водная гладь. Осторожно, контролируя каждый шаг, ставлю ноги, стараясь держаться посередине: я знаю, какой глубины достигают здесь подчас колеи, пропаханные тяжёлыми лесовозами в податливой лесной почве. Запросто можно искупаться по пояс!

Но вот водная преграда благополучно преодолена, и низинный вырубок остаётся позади. Я широко шагаю по лесной дороге, сбивая с трав тяжёлые прохладные капли, стараясь не замечать надоедливых комаров и единичные жёлтые грибки, выскочившие на обочины. Бойко дребезжит велосипед, подпрыгивая на ухабах. Здешние лисички — не более, чем маячки, вешки, ведущие к заветной цели. Именно там, среди бесчисленных подданных грибного государства, я во всём великолепии исполню уготованную мне на сегодня роль вершителя грибных судеб!

Стройные, задумчиво-мечтательные берёзы Урожайной рощи. Дремотные, осовелые ели. Редкие звуки падающих капель и писк гнуса почти не нарушают сторожкой тишины. А на прогалинах меж древесных комлей — легионы, орды маленьких рыжих существ. Столько лисички зараз я ещё не видел! Зелень травы и золотистые пятна грибных стай чередуются друг с другом, находят одно на другое, теряются в глубине леса…

Я приставляю велосипед к покрытому резным кружевом лишайников стволу пожилой берёзы. Сейчас, сейчас, ещё немного! Вот они — любимый нож с коротким лезвием и тонкие нитяные перчатки: у меня нет никакого желания служить донором для комаров, целыми тучами вьющихся вокруг! Безветрие, теплота и повышенная влажность создали комфортные, почти идеальные условия для беспредела различной крылатой нечисти.

Сбор лисички отличается некоторой монотонностью, что делает его похожим на труд сборщика ягод. Гриб приходится выпутывать из тенет травы, выцарапывать из мягких моховых объятий, выгребать из-под прелой листвы. Предстоит довольно долго пробыть в березняках, прежде чем удастся свести к минимуму здешнее грибное поголовье!

Не разгибая спины, я режу и режу тонкие упругие ножки, давно не обращая внимания на приставучих комаров и промокшие насквозь штаны. Лисичка некрупна, но именно такая и ценится всего больше перекупщиками, которым я сдаю свой улов. Кроме того, лес — не свой огород, и вырастить гриб до идеальных размеров здесь вряд ли удастся. Эти места известны не только мне…

Корзина уже полна, когда невдалеке раздаётся подозрительный шорох. Меж берёзовых стволов мелькает тёмный поношенный плащ. Издалека примечаю знакомые черты. Опять этот мужик! Принёс нечистый…

Этот угрюмый старикан с костистым лицом прирождённого курильщика и ртом, полным светлых металлических коронок, всегда оскаленном в недоброй ухмылке, мне откровенно не нравится. Всем своим видом и ухватками он напоминает классического упыря и, судя по всему, имеет такой же скверный характер. Несколько мимолётных свиданий с ним в этих лесах не прибавили ничего лучшего к моему мнению о нём. Вот и сейчас, вместо приветствия злобно зыркнув на меня, он шипит почти по-змеиному: «Щиплешь? Ну-ну!» — и удаляется прочь, бормоча что-то о слишком больших, по его разумению, размерах моей корзины, а также белых «барских» перчатках и прочих, недостойных истинного грибника вещах. Ещё несколько минут слышен хруст валежника под ногами брюзги, причитания насчёт наглых пришельцев, обирающих его исконные угодья, затем трески и бормотание стихают вдали…

Обандеролив полную под ручку корзину полиэтиленом и бечёвкой, приторачиваю ту наперёд. Рулить это отнюдь не помешает, как ни пытались разуверить иные «знатоки», зато не надо выполнять акробатические номера при посадке и спешивании, да и грибы спереди не так трясутся и всегда находятся перед глазами. Но задний багажник тоже имеется: на него можно поставить котомку, возимую на всякий случай. Таковой, возможно, сегодня представится: ведь время в моём распоряжении ещё есть, лес велик, а лисичка так плодовита!

Медленно лавируя между деревьями, я веду велосипед в ту сторону, куда скрылся противный дядька. Там, совсем недалеко, расположено ещё одно лисичкино стойбище. Корзина старикана была почти полна, значит, если он и поорудовал там немного, то большой беды нет…

День по-прежнему безветренен, и во влажном воздухе хорошо слышно, как за подросшим сосняком, в паре вёрст отсюда, в затерянной средь лесов деревеньке дерёт горло петух и беззлобно, по-домашнему, тявкает собака. В противоположной стороне, у трассы, можно различить смутно доносящийся гул автомобилей да ауканье грибников, не рискующих забираться столь далеко…

Свернув на неприметную тропку, густо усеянную шишковатыми кочками, я некоторое время следую по ней. С одной стороны тянутся непролазные заросли смешанного молодняка, с другой — обильно заросшая белесыми пушистыми мхами низина, где в иные годы — отличный урожай черноголового берёзовика. Но сейчас, после недавнего потопа, под моховым покровом сокрыта целая прорва воды, и потому нет нужды вступать на предательски манящую зыбь.

Молодняк сменяется клином старого, пока ещё нетронутого елового бора, ничтожного клочка былого величия кондовых лесов. Здесь, под несокрушимыми шатрами поросших мхом и лишайниками исполинов, на почве, усыпанной толстым слоем отмершей хвои, произрастает особая разновидность лисички: мясистая, толстокоренная, элита, лейб-гвардия несметного рыжего воинства.

Через час непрестанных поклонов сумрачным матёрым стволам моя сума набита доверху. Прилаживаю её на свободный багажник и неспешно вывожу ставший похожим на вьючного осла велосипед на открытое место. Вездесущие комары по-прежнему поют над ухом свои заунывные гимны.

Странные, диковинные мысли приходят на ум: вот сдам я лисичку скупщикам, и поедет она, хранящая тепло моих рук, по белу свету. Подденет человек янтарно-жёлтый, аппетитный грибок на вилку, и невольно подумает: а кто же тот неведомый радетель, чьими трудами добыт чудный деликатес? Помянет добрым словом, захлестнёт тёплая волна моё сердце, а я так и не догадаюсь, отчего…

Где-то там, за хранящими свои клады кущами, за километрами торных и неторных троп, за заросшими просеками и печальными полянами вновь раздаётся призывное ауканье. Я смотрю на часы и берусь за руль: пора! Но, сделав несколько шагов, не выдержав, оборачиваюсь, и глядя полными преданности глазами на застывшие в немом молчании кроны и стволы, тихо, едва слышно выдыхаю:

— До свидания, друзья! Я ещё вернусь…

Июль 2000 года — октябрь 2002 года

Песнь души

Я на месяц отрёкся от прочих забот,
Я по ельникам ползал часы напролёт,
Я узнал, я изведал, чем дышит-живёт
Там грибной плодовитый народ;
Как трава пред рассветом росой обдаёт,
Как в таинственных кущах светило встаёт,
Как проснувшийся ветер куда-то зовёт,
Как счастливое сердце поёт.

Тёплая тишь утра нарушается негодующими криками. Это дятел-желна, увидев человека с велосипедом, бредущего по увядающим зарослям папоротников, выражает своё недовольство. Ровно записной нелюдим, с гнусавыми воплями улетает он за дымящееся испарениями болото, где средь седых мхов стоят квелые болотные сосны. «Кир-кир-кир!» — в последний раз раздаётся над осовелыми осоками, и вновь воцаряется тишина…

Густые ветви елей, вкрадчиво шурша, скользят по капюшону энцефалитки. Там, позади, на дорогах и прогалинах уже совсем светло. А здесь, среди стволов сумрачного ельника, всё ещё царит таинственный полумрак, как будто пришедший со страниц волшебных сказок. Диковинное переплетение ветвей кажется преддверием жилища старой колдуньи, странно косматые пни — древними существами, охраняющими заповедные места. Осторожно, добрый молодец! Коня ты, конечно, не потеряешь, ибо вцепился в хромированный руль мёртвой хваткой, таща его за собой в самую, что ни на есть, ведьмачью чащобу. А вот повредить бровь аль глаз здесь дело плёвое: окостеневшие сучья елей куда как остры!

Глаза постепенно привыкают к сумраку, а небо за болотом заливается ярким пунцом. Краснеет восток, словно нашкодивший и уличённый перед всем честным народом сорванец. В розоватых отблесках, разлетающихся к матёрым комлям, выявляется необычное обличие пней: их трухлявые головы сплошь покрыты гроздями летнего опёнка, успевшего полностью потемнеть. Ишь обросли, черти! А подстричь, побрить, видать, некому было. Да и гладыши вкупе с сыроежками частенько доживают нынче до естественной кончины на мшистых прогалинах. А всё потому, что грибники за солидными грибами пустились во все тяжкие. На сей год — редкое обилие белого гриба…

Основная масса корзиночников подоспеет, самое меньшее, через час. Словно горсть пшена, рассыплются они по местным кущам, отдаваясь пьянящему чувству поиска и наслаждаясь ядрёным утренним воздухом после пыльной автобусной духоты. Но сейчас лишь я, заглядываясь попутно на краски восхода, неторопливо брожу хмурым древостоем, где только бугорки да торчащие краешки коричневых шляпок говорят о том, что почва ельника, усыпанная мёртвой иголкой, отнюдь не «безлюдна», а напротив — даже очень плотно заселена. И все эти волшебные угодья принадлежат, пусть ненадолго, только мне!

Белый гриб из тех детей тени, что обычно сидят глубоко в земле. Поэтому предпочтительнее их попросту выкручивать, что называется, с корнем, обязательно присыпая образующуюся ямку, чего многие грибники, в пылу азарта, и не думают делать. Крупные же экземпляры лучше всего попросту срезать на уровне земли, не слушая иные бредни о якобы проникающих в пенёк микробах. Грибница, если её не засушить, вполне способна постоять за себя!

Где-то неподалёку, в еловых вершинах, нарушая утреннюю идиллию, орёт сойка. К её истошным воплям незамедлительно присоединяется пара товарок, спешащих с другого конца ельника к месту развёртывающихся событий. Не иначе, как кто-то на подходе! Эти красивые, хотя и крайне сварливые птицы — отличные лесные сторожа. Выводок соек при виде чужака может поднять такой тарарам, что самому дьяволу будет тошно! Но трио соек верещит на всю округу, а я продолжаю, не отрываясь, своё дело…

Несколько минут спустя поблизости трещат сучья. Так и есть: ещё кто-то из грибников пожаловал! Меж стволами появляется долговязый силуэт. Ба! Да это, никак, старый знакомый!

Давно замечено, что общение с природой оказывает благотворное, целительное воздействие на психику многих людей, задёрганных «цивилизованной» жизнью. Кто на городской улице запросто подойдёт к незнакомому человеку, чтобы поинтересоваться, как у того дела и что в его кошёлке? Держу пари, большинство сочтёт такое поведение проявлением какого-либо психического расстройства! Но вот в лесу, напротив, это считается правилом хорошего тона…

Даже мимолётного взгляда достаточно, чтобы понять: человек, появившийся в ельнике, истинный грибознатец. Неторопливая походка, несуетливые, точные движения, цепкий внимательный взгляд, и ещё что-то, неуловимое глазом, воспринимаемое лишь на интуиции, но что в корне отличает виртуозов грибного поиска, берущих мастерством, от случайно затесавшихся в ряды грибников людей, полагающихся исключительно на счастливый случай…

Виктор, а именно так зовут брата по духу, перекинув корзину с руки на руку, деловито осведомляется:

— А ты уже тут? Ну, как, растёт ещё грибишко?

Вопрос, конечно, не по существу, а только в рамках этикета. Мы оба отлично знаем, что массовый рост гриба продолжается недели две, а то и больше. Так что ещё минимум седмицу эти леса будут радовать нас своими бесценными кладами.

— Растёт помаленьку! — в тон ему отвечаю я. — С полсотни уже нащелыкал!

— Ну что ж, дорабатывай это место. Ещё пересечёмся сегодня! Удачи!

И Виктор, подхватив плетёнку огромных размеров, сноровистым шагом прирождённого ходока удаляется в сторону синеющего в розоватом тумане ближайшего елового клина.

Ещё одно проявление лесного этикета — не ходить толпой, выхватывая из-под носа друг у друга замеченные грибы. Обычно при такой тактике сбора давят гораздо больше, нежели находят. Увидев рослый гриб, человек опрометью бежит к нему, топча по пути маленькие и незаметные. И потому я, переходя на новое место, особо не задерживаясь, следую мимо стволов, меж которыми двигается высокая фигура товарища по грибной болезни…

Как-то незаметно, исподволь, лес в той стороне, откуда мы недавно ушли, заполняется ауканьем, треском, криками. Сойки, гораздые охаивать одинокого путника, в испуге разлетаются и затихают. И всё: деревья, кусты, травы, сам воздух лесной как-то подбираются, замирают в тревожном ожидании. Что несут с собой эти горластые пришельцы? Не пронесутся ли они дикой ордой, сметая и вытаптывая всё на своём пути? И лес замер, словно беззащитный ребёнок на тёмной улице, увидевший приближающуюся к нему огромную лохматую собаку…

Где вы, где вы, золотистые августовские деньки, напоенные чудесным грибным ароматом?! Так не хватает вас мне средь стылых свистов зимних вьюг и скребущей по окнам снежной пороши! Но вы не исчезли бесследно: уйдя в невозвратную сторону прошлого, всё же оставили свои следы в моём сердце. Сохраняемые там, ждали они своего часа. И вот час этот настал, и я изливаю на девственные листы бумаги то, что скопилось в моей душе за долгие годы лесных странствий. Зачем? Из чувства долга и признательности к природе? Из желания помочь людям осознать своё истинное место и предназначение, определяемое законами Творца? Из желания поделиться тем светом, что переполняет моё существо и который уже не сдержать в убогой клетке тела? А может, из-за всего этого вместе, и ещё из-за многого другого, чему на языке людском нет пока ещё и названия…

Подальше от чужих взоров, к венцам сочных осок, окаймляющих голубые глаза озёр, уношу я всё подаренное мне сегодня лесом. Присев на серебристую, растрескавшуюся хребтину коряги, раскладываю на мхах, словно на прилавке, весь свой улов. Не находки, а загляденье: свежайшие, ядрёные, размером от куриного яйца до моего кулака белые боровые грибы! На глаз — тут сотни четыре, как не больше!

По ту сторону озера, меж сосновых стволов мелькает знакомый силуэт. Виктор возвращается домой, таща на плече плетёнку, полную по самую ручку.

Совсем недалеко, за зарослями кустов и небольших елей, заливисто визжа, носится пятнистый спаниель, радуясь, ровно человек, хмельному лесному воздуху, просторам полян и прогалин, необычным запахам и впечатлениям.

— Мама, мам, смотри, какой гриб! — слышится звонкий детский голос с полянки, поросшей густым папоротником.

Ярко сияет солнце, проливая свои лучи на ельники, водную гладь, моховые кочки в кустиках уже начинающей алеть брусники, на корзину и две сумки с лесными дарами, стоящие среди них. А где-то там, средь покинутых полян, в не поблекших ещё августовских травостоях, вовсю заливаются поздние кузнечики, и песни их, так гармонично вписывающиеся в Симфонию Леса, похожи сейчас на песнь моей души.

Август 2000 года — декабрь 2002 года

Королева осенних кущ

Розовая утренняя зорька
Вновь целует сизые леса.
Посмотри, как трепетна и горька
Сентября прощальная краса!
Тихий свет, тревожащий макушки,
А внизу, в еловом полусне,
Сбившись в стайки, шепчутся волнушки,
Как подружки в полевой копне.

Мягкий, пасмурный денёк. Притихший лес, лишь изредка оглашаемый перекличкой птичьих стаек. Изниклые, квелые травы. Палая листва под ногами. Она копится незаметно, исподволь. И хотя в поблекших кронах пока не наблюдается явных признаков увядания, но густеющий шуршащий ковёр предупреждает: осень — не за горами!

Всего пару недель назад грибники тут попадались, что говорится, под каждой ёлкой. А нынче, сколько уже прошёл — и ни души! Впрочем, и с грибами негусто. Надо было промышлять у Смольков, не забиваясь в такую даль! Ведь от белых грибов, которые недавно ещё чалили отсюда мерочными корзинами, осталось лишь светлое предание. А положить его к себе в плетёнку столь же проблематично, как и тот туман, что скрыл оставшуюся позади Красногорку. И, как на озорство, ни одного «путного» гриба! Лишь запоздалые зонтики-акселераты, со шляпками размером чуть не в футбольное поле, уныло стоят вдоль облезлых обочин…

Досадуя на всё и вся, с десятком худосочных обабков на счету, всё-таки решаю не отступать и попытать счастья в глубине леса…

С полкилометра я преодолеваю верхом, благо, позволяет колея, затем приходится спешиться. Ноги ступают по мягкой земле, на которой отпечаталось множество разномастных людских следов. Ныне лишь они и остались от той горячей поры, когда воздух здесь звенел от криков и ауканья, а повстречавшиеся средь лесов грибознатцы хвалились друг перед другом огромными корзинами боровика…

Немного погодя, я достигаю частокола молодой берёзовой посадки. Местами тонкие стволы сомкнулись так плотно, что между ними не пролезть и собаке, местами уже начали разрежаться. Крепко почесав затылок (а стоит ли забираться сюда?), я решаю всё-таки рискнуть и спрямить путь. Тем более, что полоса поросли неширока, и в сотне метров за скопищем недорослей виднеются вершины взрослых деревьев.

С кряхтением, сокрушая отмершие стволы, я начинаю продираться вперёд, и треск от моего победного шествия, должно быть, слышно за целую версту…

Пройдена уже половина посадки, когда по земле, покрытой редкой, увядшей растительностью и опавшим бронзовым листом, поодиночке, малыми стайками, целыми россыпями начинают разбегаться бледно-розовые мохнатые грибы.

Я приставляю велосипед к первому более-менее подходящему стволу — и озираюсь, чтобы поточнее оценить размеры столь нежданно свалившегося на меня счастья. «Вот это я удачно зашёл!» — сходу вспоминается знаменитая фраза. Волнушка, ибо это она, уже не стайками — ручьями и озерцами разлилась по всей посадке. Стоит лишь присесть на корточки и, больше не разгибаясь, двигаться вдоль этого нескончаемого потока…

В иные годы волнушка, называемая волжанкой, растёт и по густым ельникам. Но даже там, под хмурой сенью покрытых лишайниками еловых лап, она хорошо заметна. Этот гриб, равно как и лисички с подосиновиками, совершенно не приспособлен для игры в прятки, до которой так охочи осторожные и скрытные грузди, белые, маслята. Будто приглашая грибников: «Возьмите нас, мы хорошие, розовые и пушистые!» — высыпают они целыми толпами в смешанных лесах, водят хороводы в белолесье. Благо, они — в тройке лидеров по урожайности. И пускай вкусовые качества волнушки невысоки, но в сентябрьском лесу, когда отойдут в небытие набольшие мира грибного, она, яркая и нарядная, — некоронованная королева осенних кущ…

Пыхтя и бодая головой частые прутья, я продолжаю передвигаться на карачках, стараясь срезать ножки вровень со шляпкой: так хрупкие неженки плотнее ложатся в корзине и меньше крошатся. Фантастическое изобилие делает процесс сбора делом нескольких десятков минут, и все же… Чьё сердце, кроме сердца истинного грибника, поймёт, какая это отрада: вот так ползать по прелой листве в далёкой, богом забытой чащобе?! Чьи руки, кроме рук завзятого поклонника тихой охоты, способны так бережно, нимало не повреждая, брать с земли хрупкую грибную плоть?! Кто ещё, кроме фаната прогулок с корзиной, будет крутить тугие педали двадцать вёрст в один конец?! Кто же, как не друг леса, добравшись до дома, будет с блаженно-придурковатым выражением на лице разбирать свои бесценные трофеи?! Сейчас, сейчас, уже немного — и я доберу эту корзину, повздыхаю над ней, а потом, умиротворённый и счастливый, неторопливо побреду отсюда на разбитый, испещрённый следами просёлок…

Корзина полна, и я с трудом распрямляю затёкшую спину. Хватит, наверное! За волнушкой сюда надо ехать не на велосипеде, а, как минимум, на грузовике! Я прохожу молодняк насквозь, а под ногами — всё те же нескончаемые розовые полчища…

За посадкой, среди возмужалых берёз и сосен, ожидает другой сюрприз. Побродив всего-то самую малость, я совершенно неожиданно натыкаюсь на плантацию лисички, удивительно кучно произрастающей на пятачке в несколько квадратных метров. В других местах её давно нет, ведь за это лето лисичка плодоносила аж несколько раз, так что грибница, естественно, истощилась. А тут — смотри-ка…

Я пытаюсь вспомнить: принимают ли гриб оборотистые скупщики, но, не вспомнив ничего определённого, решаю всё-таки собрать урожай. Иначе лисичка через несколько дней попросту пропадёт. Для подобных случаев имеется баул из лёгкой ткани, отличающийся отменной вместимостью. Если я и не насобирал в него волнушки, так это только по причине крайней хрупкости последней. Лисичка — другое дело: она меньше другой грибной братии боится мягкой тары и длительной тряски. Спартанка, да и только!

Один за другим срезаются мною влажные, бархатистые грибы, а на непокрытую голову, медленно кружась, падают с деревьев редкие, такие же рыжие листья…

Я покидаю лес с чуточку грустным, но всё-таки светлым чувством. Из нахмурившегося неба начинает сеять мелкая, нудная морось, заставляя матово блестеть рукава поношенной кожанки. И впрямь осень — не за горами!

Выбравшись к сжатому, сиротливому полю, покрытому похожей на грязную щетину стернёй, не удержавшись, смотрю назад, на только что покинутый мною лес. А где-то там, в оставленной посадке, меж тоненьких юных стволов облетающих берёз, продолжает водить свои прощальные хороводы волнушка — королева осеннего леса.

Сентябрь 2000 года — ноябрь 2002 года

Новосёлы замшелых пней

Опята вновь седлают пни,
Гурьбой лесины покоряя,
И всё прозрачней, звонче дни,
В тепле, однако же, теряя.
Печальный лист осин дрожал,
И лес ещё зевал спросонок,
А я в руках уже держал
Трофей осенний — гриб-опёнок.

Жалобный треск веток, глухое дребезжание металла, сдержанное чертыханье… Останавливаюсь, с тоской озираясь вокруг, отираю со лба выступивший пот. Густые, непролазные заросли спереди, с боков, сзади. И дёрнула же нелёгкая тащиться сквозь эти дебри, да ещё с велосипедом на руках! Да, воистину: не всегда прямая дорога самая короткая!

Но кто же мог знать? Ещё недавно вполне торная, тропа через вырубок ныне превратилась в непроходимые джунгли. Обходная дорога, которой следовало бы держаться, осталась далеко позади. Да и на ней пронёсшиеся с летними грозами шквалы воздвигли множество препятствий в виде вывороченных с корнями деревьев, упавших как раз поперёк колеи. Так что вперёд надо прорываться любой ценой!

По-гусиному вытягиваю шею и, узрев в просветах «зелёного ада» всё ещё неблизкую стену старого леса, упрямо устремляюсь вперёд, поминая упругие ветви, поминутно цепляющиеся за колёса и педали, далеко не лестными словами…

Безмятежное начало сентября 2000 года. Голубые прозрачные дали. Неисчислимое воинство белых боровиков, внезапно заполонившее здешние леса в середине августа, сейчас окончательно сошло на нет. На дне огромной бельевой корзины сиротливо жмутся десятка полтора далеко не лучших представителей этого семейства. А ведь я уже битых три часа ношусь, как угорелый, по наиболее прославленным своей урожайностью местным урочищам! Но, несмотря ни на что, лес остаётся глух ко всем моим мольбам и потугам: в корзине, словно в шапке у нищего, прибавляется лишь медяков начинающей желтеть листвы.

— И это человек, который считает себя одним из лучших местных грибников! С чем назад-то пойду? Засмеют! — так укоряю я себя за излишнюю самоуверенность, продираясь по заросшему вырубку к темнеющей стене елового заслона…

Но вот, наконец, последние препятствия преодолены, и я останавливаюсь на более чем заслуженный отдых в непосредственной близости от мощных стволов, из которых, подобно редким щетинам, торчат острые обломки нижних ветвей. Заросли молодняка не подходят вплотную: суровые еловые великаны не склонны подпускать к себе всякую мелюзгу. Меж ними — своеобразная полоса отчуждения, на которой, среди поблекших султанов кипрея, мелькают трухлявые пни — всё, что осталось от павших товарищей гордых деревьев.

Что-то странное чудится мне в их облике. Присматриваюсь внимательнее: не то всклокоченные бороды лешаков, не то — пышные шевелюры лесных кикимор? Или…

Осенённый догадкой, я делаю несколько поспешных шагов вперёд. Десятки, а может, и сотни молодых, не успевших ещё распуститься коричневато-охристых грибков, как бы приперченных сверху буроватыми хлопьями, усеяли поверхность пней, сделав ту практически невидимой. На прахе деревьев, на замшелых гнилушках празднуют ныне новоселье осенние опята.

— Господь услышал мои молитвы и навёл меня на их стойбище! — ликую я в душе, и хочется запрыгать от радости при виде такого изумительного изобилия…

К сожалению, немногие знают и ценят по достоинству этот уникальный гриб. Люди собирают подгруздки, скрипицы и валуи, которые и в подмётки опёнку не годятся, но с равнодушием или даже подозрительностью проходят мимо урожайных пней, с любого из которых можно шутя нарезать полкорзины отличного лесного деликатеса. Знать, крепко укоренилось недалёкое поверье: раз под шляпкой пластинки и кольцо на ножке, значит поганка! Но опёнок — один из вкуснейших наших грибов, а его аромат особенно ярко проявляется при сушке.

Не суетясь, с оттяжкой, без опасения возможной конкуренции (кого ещё занесёт в эту чапыгу?!), я начинаю священнодействие. Подобно некому цирюльнику, острым ножом брею заросшие трухлявые головы, привожу их в божеский вид, оставляя лишь короткие ёжики торчащих грибных корешков. Сряду, целыми гроздями перекочёвывает юный опёнок в мою корзину. Упругие, чуть влажные грибки приятно холодят пальцы. Заботливый, тороватый сентябрь, мягко улыбаясь с высот слегка приглушённым солнечным светом, с любовью смотрит на своего беспокойного сына.

Я собираю грибы, а вокруг жизнь, простая и бесхитростная, не прекращающаяся череда маленьких, незаметных событий. Смешанные синичьи стаи — гаички, гренадерки, лазоревки — шумными ватагами кочуют в густых, благоухающих живичным духом шатрах еловых крон. Но важный черноусый поползень молча и деловито обследует шершавые стволы, держась в гордом одиночестве: какая компания ему, почтенному магистру древесных наук, эти ветреные пустомели?! Большой пёстрый дятел, закончив свои плотничьи дела в одном месте, своеобразным, ныряющим полётом спешит на новый объект. Тёмной кляксой по безоблачной небесной голубизне проплывает коршун, держа курс куда-то за край леса, в сторону покрытых золотистыми овсами полей… Лес живёт своей, тысячелетьями налаженной жизнью, свято блюдёт вековые устои. И не нам, возомнившим себя царями природы, посягать на них! Мы можем лишь разумно пользоваться его щедрыми дарами и платить за это искренней признательностью и заботой о его благополучии, иначе…

Корзина наполняется быстро, гораздо быстрей, чем хотелось бы. Хотя собран далеко не весь урожай, поневоле приходится останавливаться. Как говорится, весь лес не увезёшь! И я усилием воли заставляю себя отвести завидущий взор от моховых «многоэтажек», в которых осталось ещё немало невыселенных жильцов. Ничего, наведаюсь сюда завтра! Опёнок растёт очень быстро, и буквально через неделю всё это добро пропадёт понапрасну…

Обратный мой путь лежит вдоль старого древостоя. Повернув в нужном месте и пройдя напрямую сквозь не очень-то густой лес, можно выбраться на сравнительно торную дорогу. Вновь подвергать себя испытанию перехода через заросли, да ещё с таким грузом, я не имею ни малейшего желания…

Чем далее я ухожу по прогалине, тем более убеждаюсь, что плотность грибного населения была сызначала явно недооценена мною. Опята, словно цирковые всадники, оседлали спины всех близлежащих коряг, сгруппировались на макушках пней, и даже, уподобившись альпинистам, покоряют ствол сломленной берёзы, забравшись аж на трёхметровую высоту. Грибы-акробаты, что ещё сказать про это чудо природы! Придётся наведаться сюда ещё не раз!

Без лишних перипетий, лишь изрядно пропотев, я выбираюсь на опушку, отороченную игриво лепечущими берёзами, в поблекшей листве которых нет-нет, да и мелькнёт жёлтая прядка. Под прилетевшим тёплым ветерком чуть слышно шелестят метёлки спелых овсов, будто силятся сказать что-то важное. Над ними — стремительные, прощальные кульбиты ласточек-касаток. Со дня на день отправятся быстрокрылые в дальнюю дорогу!

В дорогу, пусть и не столь дальнюю, пора и мне. Насвистывая модный мотивчик, ухабистой колеёй просёлка я устремляюсь туда, где едва видимые за стенами лесополосы, по согретому ласковым теплом бабьего лета асфальту проносятся редкие автомобили…

Сентябрь 2000 года — ноябрь 2002 года

Когда вода просит пить

День изо дня стоит жара,
Жара течёт с высот.
Поникли в поле клевера,
Суха трава осот,
Погибли листья у куста,
А так хотели жить,
И почвы треснули уста,
И воды просят пить.

Зной, безжалостный, изнуряющий зной, от которого не спасает даже густой сумрак вековых ельников. Раскалённое, как нутро домны, белесо выцветшее небо. Нестерпимо пылающее солнце на нём. Жаркий, засушливый июль 2001 года царит над землями Городецкого края. Кажется: ещё немного — и всё окружающее дрогнет и потечёт, исчезая, словно мираж в пустыне, плавясь в нестерпимой, прямо-таки тропической духоте…

А ведь ещё в конце июня, несмотря на непрекращающуюся жару, налетали ливневые дожди, изливались потоками на окрестные леса, понуждая к обильному плодоношению основной гриб этого сезона, лисичку С декаду продолжался свал «солнечного гриба», и многие любители тихой охоты не преминули воспользоваться этим. Благо, везти гриб в город было совсем необязательно: лисичка в неограниченных количествах принималась по окрестным сёлам. Дело было на мази, однако, дабы лишний раз доказать, что всё в этом мире хрупко, тленно и преходяще, дожди, как по мановению волшебной палочки, прекратились. Засуха за неделю сделала своё дело: наплодившиеся в рощах и борах жёлтые малыши попросту засохли на корню, так и не развившись в полноценные экземпляры. Грибов не стало, грибной бизнес, едва начавшись, захлебнулся, посещение лесов было запрещено, и многие коллеги-грибники их покинули. И ныне только зной да орды слепней и златоглазок царят среди обширных лесных просторов…

И в этой, третьей по счёту, роще упругие лисички превратились в дряблых, сморщенных старушек, подобие грибных мумий! Оставив надежды разжиться грибками, я брожу, изнывая от жары и отгоняя докучливых насекомых, по знакомым полянам и прогалинам, выискивая в густых, ещё не успевших пожухнуть травах переспелую, рубиново-красную землянику. Собирать её в грибную корзину — бесполезное занятие. Поэтому, дабы лесное богатство не пропало втуне, я просто поддеваю в горсть благоухающие ягоды — и отправляю их в рот…

Многое, ох многое сменилось здесь за прошедшие годы! Давно уже сгорела в печах старая осина, в дупле которой находилось гнездо дятлов. Но как не вспомнить случай, когда в конце июня выбирались оттуда верещавшие во всё горло слётки! Нет и густого орешника, что рос по обочинам тенистой дороги: лес там попросту сведён. Окрестные деревни обезлюдели, и никто уже не мечет в лесах духмяных стожков и копёнок. А ведь кажется ещё совсем недавно, какой-то десяток лет назад, на здешних полянах поутру вовсю звенели косы-литовки. Спелые травы покорно ложились и млели под палящими лучами поднимающегося над лесами солнца. Умаявшись, косцы садились отдыхать в тень, починали принесённый с собой харч. И знакомые мужики приветливо махали нам с напарником, бредущим свежими покосами в дальние рощи — искать первых июльских подосиновиков.

Позже, в августе, после прошедших тёплых дождей, на подросшей по косовищу мягкой и густой отаве, более смахивающей на культурный газон, чем на дикую траву, появлялись дородные белые грибы, заветная мечта любого сборщика. Но не так-то легко было взять дивные лесные клады! Ни леший, ни лесовики не охранили бы их так, как не менее грозный, но более реальный страж. В те времена на этих полянах частенько паслось небольшое стадо, оберегаемое здоровенным быком, имевшим, к тому же, весьма крутой норов. И стоило лишь нам с приятелем, в погоне за боровиками, выйти из-под защиты берёзовых стволов на открытое пространство, как воинственное животное с угрожающим мычанием устремлялось в атаку. Вынужденные с позором ретироваться, мы, отдышавшись, вновь возвращались к поляне — и вновь терпели фиаско. Предпринималось несколько таких попыток, но бык неизменно оказывался начеку, ретиво бросаясь на нарушителей спокойствия. Ничего не оставалось делать, как, плюнув на все грибы, удалиться восвояси. Кому, скажите, хочется попасться на рога разъярённой скотине?! А как-то раз, будучи, по-видимому, не в духе, проклятое животное гоняло нас по лесу довольно долго, заставив с полной выкладкой пробежать изрядный кросс по местным буеракам…

В более поздние годы, когда здесь уже перестали пасти коров, а быка, столь самоотверженно защищавшего стадо, не иначе, как сдали на мясо, эти места стали излюбленными для наших трапез и привалов. Но плодовитость здешних угодий уже пошла на убыль, хотя они и продолжали ещё радовать грибными урожаями. Сейчас же всё здесь заросло высоченной травой, которую никто и не думает косить. Всё-таки разумная, в хорошем смысле этого слова, деятельность человека во многом идёт на пользу, а сейчас, того и гляди, все леса бурьян заполонит…

Зной, иссушающий июльский зной затопил едва лепечущие поблёклой, потерявшей свежесть листвой берёзовые рощи. И сам ветер, напоминающий, скорее, жаркое дыхание приоткрытой духовки, не приносит облегчения и прохлады. Вода, привезённая с собой, давно выпита и вышла потом.

— Не видать нашим лесам посланцев подземного царства, покуда коренные дожди не пойдут! — с грустью думаю я, пиная ногой огромную трухлявую сыроежку, выросшую на обочине почти затерявшейся в пожухлых травах колеи.

И всё-таки Его Величество Случай не даёт мне сегодня уехать пустым. Словно по наущению чьему-то, я заглядываю на обратном пути в заросли сырого мелколесья. Несколько крупных россыпей лисички, не успевшей ещё высохнуть и скукожиться среди густых мхов, словно только меня и поджидали. Без промедления собирав всё, до единого грибка, и взвесив корзину на руке, я удовлетворённо хмыкаю:

— Килограмма на четыре с половиной потянет, а то и на все пять! Не бог весть что, но недурно для такой засухи!

Я возвращаюсь изнывающими от зноя лесами, сопровождаемый, словно знатный вельможа, гудящей свитой слепней и златоглазок. Веера пышных папоротников, необычно рано и буйно пошедших в рост этой весной по впадинам елового мелколесья, уже вовсю полыхают золотом, ровно на дворе поздний август.

На месте вырубленного низинного осинника, среди разросшегося кустарника и густых, не успевших ещё побуреть трав, в глубокой колее поблёскивает каким-то чудом сохранившаяся вода, небольшая лужа. Ещё снуют по её глянцевитой глади шустрые водомерки, ещё резвятся у коричневого дна мелкие чёрные головастики, но уже покрылись белесой коркой берега обсыхающего водоёма. Прошла по ним сеть глубоких тёмных трещин, будто растрескались от жажды губы матушки-земли, будто сама лужа, чуя неминуемую кончину, просит пить. И коль не напоят её долгожданные дожди, и нескольких дней не пройдёт, как исчезнет этот крохотный мирок со всеми его обитателями, словно его и не было…

А наш, большой мир? Он — прочнее?!

Золотистый просёлок, покрытый мельчайшей пылью, в которой мягко увязают покрышки. Лёгкий шлейф, тянущийся за велосипедом, оседающий на поблёкшие придорожные травы. Жалобные трески высыхающих и лопающихся от жары стручков люпина. Лето, засушливое лето 2001 года…

Июль 2001 года — декабрь 2002 года

Среди рдяных ковров

Ветка ветку тронула несмело,
Запищала пойманным птенцом.
Застыдясь, черника покраснела,
Залилась безудержным пунцом.
Дней ушедших возгласы и клики.
Листопад — осанна сентябрю.
Завалюсь в куртину голубики,
В нежном ало-розовом сгорю!

Автобус на Чучелиху отходит ещё затемно. Но это ничего: пока едет, пока идём… Да и быть на вторых ролях — не в наших правилах. Ведь следующие за этим иные маршрутные автобусы определённо привезут ещё немало любителей побродить увядающими лесами!

Всё — как в старые добрые времена: освещённая рассеянным светом фонарей автостанция, небольшая очередь людей с таловыми корзинами у окошечка кассы, разговоры о грибах, выруливающий на посадку автобус…

Страшная летняя засуха изрядно набедокурила по Нижегородчине. Немилосердная жара и полное отсутствие осадков способствовали тому, что сотни и тысячи гектаров леса оказались уничтоженными пожарами. К счастью, местные массивы не особо пострадали от них, но всё же засуха оставила свой след: грибное население засмольковских лесов, в буквальном смысле этого слова, как провалилось сквозь землю. Там и сейчас пусто, хоть шаром кати, лишь целые легионы красных мухоморов оккупировали все обочины дорог, опушки и просторные березняки. Но севернее, где большей частью тенистые, мшистые хвойники, после нескольких небольших дождей началось, наконец, долгожданное плодоношение…

У Бекета сходим втроём. Небо над лесами уже светлеет, но густые тёмно-синие предутренние сумерки ещё беспредельно царят в зарослях, под густыми хвойными шатрами.

Мужик с рюкзаком, семенящий рядом, немного погодя сваливает на боковую дорогу; мы с Шурой продолжаем держаться блиновской. Какая-то плохо различимая в скупом свете птаха, зяблик или вьюрок, вспархивает прямо из-под ног, пролетает вперёд и садится в колее, чтобы при нашем приближении взлететь вновь…

Спешить особенно некуда: что найдёшь в такой темнотище! Медленно, вразвалочку, нога за ногу, тянется путь. Неторопливо журчит разговор, всё больше о минувших походах и сопутствующих им приключениях. И именно в это время в голову приятеля приходит одна мысль:

— Стихи пишешь, а вот прозу, рассказы о лесе, грибах-ягодах, случаях разных, что с нами происходили, сможешь написать?

— Отчего ж не написать, не боги горшки обжигают! — отвечаю я, думая в тот момент совершенно о другом.

Но друга уже понесло по волнам реки Фантазии:

— Можно и снимками рассказы проиллюстрировать, целую книгу сделать!

Как было знать тогда, что брошенное им в тучную почву моего богатого воображения семя уже через месяц даст обильные всходы — и я капитально засяду за написание этих самых рассказов? Рассказов о реальных событиях, истинных и искренних переживаниях, о том, что свойственно сердцу каждого человека, любящего свой край и его природу…

Тем временем быстро светает, а мы прошли уже более километра. Пора и за дело! И тут же, на обочине, близ зарослей густых золотистых папоротников, я нахожу первые белые грибы. Не бог весть что, но почин положен! Шаг за шагом мы прочёсываем обочины, изредка набредая то на белый, то на пяток-другой склизких маслят-перепонников, то на каким-то чудом выскочивший прямо на бровке дороги черноголовый подберёзовик…

Наконец, светает настолько, что можно смело сворачивать на подходящую дорогу, ведущую вглубь леса. Просеки и прогалины, дороги и дорожки, переходящие в откровенные тропинки, иной раз вконец поглощённые зарослями, пронизывают здешние кущи во всех мыслимых направлениях. Так что можно часами ходить по ним, переходя с одной на другую, как по своеобразному лабиринту. Именно по таким местам и любит произрастать разномастная грибная братия!

По краю небольшого, поросшего сосняком, мхами и брусничником котлована неизвестного происхождения, удаётся обнаружить несколько стаек крепких длинноногих беляков, враз улучшающих настроение и прибавляющих азарта. Рыская старым, замшелым хвойником, почти лишённым подлеска, но поражающего обилием муравьиных куч, мы попеременно натыкаемся на небольшие станицы бурого моховика, прозываемого в народе болотовиком. Эти грибы — желанные гости в любой корзине! Медленно, но верно прибывает в наших плетёнках, и также медленно взошедшее осеннее солнышко ползёт вверх по небосклону, просвечивая сквозь кроны деревьев…

День разгуливается. Облака исчезают, бледно-сапфирное небо сентября осеняет тихие леса. Лишь вдалеке, на оставленной трассе, слышится смутный гул проезжающих машин, да пару раз аукнулись за молодой берёзовой порослью запоздалые грибники. Солнце сквозит меж сосен. Голубоватый туман испарений под его лучами приобретает изысканный лиловый оттенок. Целые снопы курящегося туманом света, подобно лучам фантастических прожекторов, косо пронизывают утренний бор. От влажной, охладевшей за ночь земли начинают подниматься свежие влажные запахи. Смешиваясь с ароматами хвои и увядающей листвы, образуют они неповторимый осенний букет, слегка приправленный неуловимой сентябрьской грустинкой. Вот так же, так же пахли леса в кажущихся сейчас невозвратно-далёкими восьмидесятых!

По одной из дорог, прямо по заросшим травами колеям, начинает попадаться белый гриб: здесь гораздо светлее и старый хвойник межуется сквозным белолесьем. Маленькие, недавно вылезшие на поверхность грибочки непросто заметить в серовато-бурых пучках травы, присыпанных сверху палой листвой. Ведь пора золотой осени в самом разгаре! Поэтому мы медленно идём, каждый своей стороной, осторожно ставя ноги и внимательно осматривая местность, не отвлекаясь на любование крикливо раскрашенными мухоморами, попадающимися там и сям в совершенно немыслимых количествах. Вот были бы они съедобными!

Привал решаем сделать в живописнейшем месте, у небольшого озерца с тёмно-зелёной, загадочной водой. Изрядно обмелевшее за лето, что хорошо видно по его окаймлённым ярко-изумрудным венцом ряски берегам, этот водоёмчик, по сути — большая лужа, под яркими солнечными лучами пленяет особой, неповторимой красотой. Как в былые времена, на свет появляются фотоаппараты: снимать, как выразился напарник, исторические моменты для будущей книги.

Устье проложенной по высокоствольному сосняку просеки сплошь заплыло голубичником. Небольшие кустики, покрытые розовой и алой листвой, вкупе с поднимающимися средь них золотистыми стволами сосен придают местности нарядный, праздничный, прямо-таки «первомайский» вид. И мы, не жалея плёнки, наперемену фотографируемся на берегах озерца и у ствола сосны, покрытого седыми лишайниками, усевшись на пенёк и завалившись прямо в полыхающий костёр увядающих голубик, попутно обнаруживая там подосиновики редкой, белесой масти.

Два мужика с весёлым охотничьим псом идут прямой, как стрела, просекой. Когда равняются с нами, видно, что добычу их составляют всего несколько сыроежек. Потревоженная стая рябинников, поднявшись на крыло, делает несколько кругов над макушками бора, а затем, сверкая ржаво-рыжими подкрылками, уносится куда-то в объятия карабкающегося по крутой небесной полусфере солнца…

Собрав пожитки, мы бредём вдоль цепи болот и зыбунов. Перелезая через старые дренажные канавы, следуем мимо поваленных минувшими шквалами деревьев и поражающих своей яркой, огневой красотой рдяных ковров черничника. Иногда, наклоняясь, походя срываем с оставшихся необранными кустиков брусники багровую, терпко-сладкую ягоду и отправляем ту в рот. Пурпурные стяги обрамляющих моховой кочкарник осин о чём-то лопочут под свежими, изредка налетающими порывами ветерка, будто пытаются поведать свои секреты затаившимся среди мхов рубиновым шарикам клюквы. И сейчас, среди красных сполохов, мелькающих то внизу, то в вышине, любуясь этими недолговечными преходящими красотами, мы снова, уже в который раз, постигаем очередную крупицу мудрости так до конца и не постижимой Гармонии…

В сыром низинном березняке, заросшем понизу непонятно чем, неожиданно открываются целые стойбища разнокалиберных болотных подберёзовиков. Грибы с буровато-серыми, испещрёнными светлыми штрихами шляпками едва заметны средь мешанины юных ёлочек и крушины, засыпанных листвою мхов, побурелых листьев майника и ландыша. Поэтому, высмотрев в одном месте гриб-переросток, напоминающий кусок холодца на вилке, мы долго рыщем подле него, вороша палый лист и с удивлением обнаруживая юные грибки там, где их только что вроде и не было. Нежданные находки вносят существенный вклад в содержимое наших плетёнок, ибо недалеко уже то время, когда придётся подаваться к трассе…

Тихий, солнечный осенний денёк. Близ курилки с проржавелым железным навесом уже собралась компания — человек десять. То, что леса после засухи не очень-то балуют грибным изобилием, видно по улову: он у этих людей куда как скуден! Да, если по-правде сказать, и наши корзины не блещут ныне изобилием. Но всё же краски этого яркого дня, проведённого среди рдяных ковров сентябрьского леса, надолго останутся в наших сердцах! Более того, я твёрдо уверен: именно эти краски и будут неустанно согревать их, когда гиблые вопли вьюг полновластно возобладают над погрузившейся в долгий зимний сон среднерусской природой.

Сентябрь 2002 года — февраль 2003 года

Старички в колпачках

Так нежен ландыш хрупкий!
Так пряна кисть рябин!
Уйду с утра в порубки,
В покой лесных глубин,
Где пни исходят соком
И, словно старички,
На солнечном припёке
Сидят в траве сморчки.

Поля, луга, лесные опушки облачены в ярко-жёлтые тона. Одуванчики, так обильно и дружно распустившиеся этой весной, полыхают средь молодой травы, подобно десяткам тысяч крохотных солнышек, снизошедших с небес на тёплую благодать майской земли.

А в городе вовсю цветут сирени. Рябинки под окнами тихих городецких домиков источают пряный аромат своих соцветий. Май, чудный май, предпоследняя седмица полновластно шествующей по земле весны…

Варенье из одуванчиков — вещь весьма полезная. Только собирать цветы желательно подальше от города и автомагистралей. И потому — куда-нибудь поближе к лесу, верхушки коего, недавно ещё нагие, успели облачиться в нарядные, невесомо-зелёные обновы…

Как это здорово: бродить по солнечным нетронутым коврам — и чувствовать себя Али Бабой среди сокровищ Сезама, словно крупные золотые монеты собирая в кошёлку головки одуванчика! Пребывающий в таком настроении ум превращает прозаический труд в удивительное приключение. Поклон за поклоном, цветок за цветком, — и ты уже сказочно богат!

Брать с запасом, сверх меры, ни к чему, а то ещё забудешь волшебное слово! Пройтись лучше полевой межой, краешком леса, заполненного заливистым птичьим многоголосьем. Глядишь, и попадётся чего под ногу…

Вопреки всем ожиданиям, по закраинам гриба попадается совсем немного. Лишь стайка в пяток маслят да одинокий подберёзовик, бобылём угнездившийся на лысой проплешине — вот и весь улов. Несолидно как-то! Придётся, видно, подаваться в недра леса, в недавние порубки. С недельку назад там, на прогретой щедрым солнышком землице, выскакивали ватаги самых рьяных грибных торопыг, строчков. А как нынче сложится — кто знает?

Дорога не так уж и далека, но коротки, медленны шаги по ней. Снова и снова, в который уже раз, захватывает дух от созерцания победоносного торжества жизни. Пошедшие на убыль россыпи ветрениц и благоухание первых ландышей, звучные пересвисты и птичья возня в кронах подпирающих небо деревьев, пьяный весенний воздух, суета проснувшихся мурашей под ногами…Всё это в сотый, тысячный раз ложится на душу, западает на сердце, чтобы когда-нибудь, как только пробьёт сужденный срок, разродиться искромётным живым словом…

Насквозь пролитые солнечным светом порубки усеяны многоточьями свежих пней. Вот эти, в мутно-белых загустевших наплывах, сквозь которые розовато просвечивает древесина, — берёзовые. Глупые, слепые корни, не ведая о гибели дерева, продолжают гнать из глубин к несуществующим уже ветвям живительные соки. А те, бесполезно выплёскиваясь на свет из страшных ран, обильно орошают землю сладковатой влагой.

Пеньки с желтоватым, не успевшим ещё потемнеть срезом, кое-где поблёскивающим капельками янтарной живицы — всё, что осталось от весёлых сосен и хмурых, насупленных елей. А вот этот, исходящий ядрёным, горьким духом — осиновый…

Среди горестных останков, в горделивом одиночестве высится голенастая сосна, то ли по простой прихоти, то ли по каким-то иным причинам оставленная мыкать горе здесь, над местом гибели своих присных. Несколько небольших ёлочек, словно притихшие под пристальным взором строгой бабушки внучки, робко столпились поодаль. А вокруг — покрытая редкой сухой травой песчаная почва, полегший бурыми лохмотьями прошлогодний папоротник. Необильные пока ещё ростки зелени уже принялись пробиваться сквозь унылое растительное кладбище. И среди всего этого — разбросанные там и сям жёлтые, изрезанные извилинами шляпки строчков. Наросли, значит…

Однако, эти места населяют не только бесформенные, похожие на клубок требухи грибы. Есть здесь постояльцы и попригляднее! Вот они, маскирующиеся под сухие побеги папоротника: три, пять, десять, ещё, ещё… Сухопарые восковые ножки увенчаны коричневыми коническими колпачками, а росту в них — от силы с указательный палец. Ни дать, ни взять: старички-гномики, надев высокие скоморошьи шапки, вылезли сюда, на весёлый солнечный припёк, из недр земных. А зачем — кто знает? То ли посмешить честной народ, то ли просто посидеть в компании, посудачить о жизни, погреть свои стариковские мощи на весеннем солнышке… Сморчки, ближайшая родня строчков, обильно плодятся по свежим вырубкам, приходя на смену более ранним собратьям по классу сумчатых грибов. Сработала нынче народная примета: «цветут рябины, пустили осины серёжки — готовь под сморчки лукошко!»

Лукошка, признаться, в наличии нет, зато лишняя кошёлка — имеется! Пожалуйте в неё, гости дорогие, милости просим! Как говорится, «старикам везде у нас почёт»! И хрупкие лесные обитатели один за другим ныряют на просторное холщёвое дно…

Над пушистыми коврами ветрениц, деловито гудя, суетятся мохнатые шмели. В токах тёплого воздуха носятся, кружа голову, хмельные черёмуховые ароматы. Солнце брызжет из поднебесья — и порой кажется, что незримо растворённые до того в его лучах, достигая поверхности земли, материализуются тысячи тысяч жёлтых цветов — и оседают на поля, луга, обочины дорог…

Малую толику их я увожу домой в одной из своих котомок. А во второй, тоже заполненной по самые края, в это же путешествие отправляются сморчки, удивительные создания, похожие на маленьких лесных старичков в высоких, коричневых шапках.

Май 2003 года — октябрь 2003 года

Время карнака

Чудо чудесное, дивное диво —
Утренний, влагой напоенный час!
Вече грибное стоит молчаливо —
И не бежит под коряги от нас.
А по вершинам синицы кочуют,
Дятел бахвалится шапкой баской,
И утомлённые души врачует
Разлитый в воздухе тёплый покой.

Вдоль дороги вовсю гуляет ветер. Его прохладные порывы, задувающие навстречу, забираются под куртку, выдувая оттуда драгоценное тепло, заставляют цепенеть голые ладони, гасят и без того невысокую скорость велосипеда до черепашьей…

И откуда только он, дьявол, взялся? Ведь ещё пару дней назад царил полнейший штиль, расстилались парные туманы, пронизываемые тёплыми моросящими дождями. А вот нате: в кои веки рулю в заромановские леса — и упрямый стрибожий внук так и норовит ссадить меня с седла!

— Ну, это шалишь! Я, братец ты мой, упрям не меньше тебя. Ещё посмотрим, кто кого!

И моя машина медленно, но верно ползёт вдоль начинающих выступать из сумерек полуубранных полей…

Полнейшее безгрибье двух предыдущих лет сменилось буйным всплеском нынешнего роста. Изрядно отдохнувшая от забот грибница, орошаемая частыми тёплыми осадками, начала приносить рекордные урожаи, каковых давненько уж не видали в наших краях. С конца мая — и всё лето дурью плодились подосиновики и подберёзовики, маслята и сыроежки. Сплоховал лишь белый гриб: хоть и рос он обильно по ельникам да березнякам, но почти весь достался в поживу личинкам грибных мушек.

— Ещё не слой! — утешали себя обманувшиеся в надеждах сборщики, понапрасну нагибаясь за крепкими с виду боровиками, оказывающимися, на поверку, абсолютно трухлявыми внутри.

Но до слоя дело так и не дошло. Излишняя влага не всегда впрок коренастым лесным обитателям!

Осень продолжила сумасшедший грибной марафон, отодвинув на второй план одни грибы, отдав пальму первенства другим. Всё реже и реже попадались на глаза потерявшие свой статус белые грибы. Не ушли с лесной сцены, но стали менее обильны ещё недавно заполонившие было леса подосиновики. Ножки их поубавили в кряжистости, а шляпки — в насыщенности оранжевых колеров. Переросшие черноголовые подберёзовики напрасно пытались привлечь чьё-либо внимание своими огромными водянистыми шляпками. Взамен их, уже успевших примелькаться за лето, в борах и рощах воцарился осенний гриб: чёрные грузди и опята, польские грибы и болотовики, называемые ещё карнаками…

Надрывно завывая, обдав тугой волной рассекаемого воздуха, мимо проносится легковушка. Началось! Теперь гляди — да оглядывайся! Линдовская трасса в этом отношении куда спокойнее, но гриб по ней уже отходит, и поневоле приходится подаваться в здешние боры, где сейчас — самый свал карнака!

Третьего дня, в пасмурный воскресный денёк, когда тёплая сырь так и висела в неподвижном воздухе, мы с Кропановым уже совершили пробный рейд по тамошним чапыгам. Обилие становищ болотовика, раскинувшихся по моховым ельникам и соснякам, поразило даже нас, видавших на своём веку немало грибного изобилия. Здоровенные серо-жёлтые и буровато-охристые шляпки там и сям торчали надо мхами, завлекая, уводя вглубь скоплений сумрачных стволов. Внимательно приглядевшись, рядом можно было заметить множество грибной ребятни, робко выглядывавшей из зелёного ворса. А по обочинам дорог, по гребням канав и буераков высыпали целые легионы жёлтых козляков, игнорируемых ныне, по причине своей тонкотелости, большинством грибознатцев. Стайки маслят, угнездившиеся прямо в заросших колеях, влажно поблёскивая шоколадными шляпками, дополняли колоритный осенний пейзаж своим неброским, тихим обаянием. Поэтому бесцельно бродить по лесу, пиная от скуки обильно попадающиеся там же свинушки, нам не пришлось. И грибов, и азарта было — хоть отбавляй!

Не обошлось и без происшествий. Устав таскать за собой корзину, полную уже под самую ручку, приятель, недолго думая, поставил её на пенёк, а сам пошёл гулять налегке, собирая бессчётное карнаково войско в огромную суму. При этом он не потрудился, естественно, запомнить какие-либо ориентиры… Корзина, в конце концов, была обнаружена, но мой складной ножик безвозвратно канул вглубь моховых перин.

Назад, к остановке, мы возвращались обременённые тяжким грибным грузом, со стороны похожие, наверное, на пару вьючных ослов…

За дорогой я и не замечаю, как вконец рассветает. Мимо всё чаще и чаще проносятся целые вереницы машин. Затем вновь наступает затишье…

В один из таких моментов из придорожного кювета слышится треск сушняка. Поджарый ржаво-бурый лис, выскочив на обкошенное поле, начинает, высоко подпрыгивая, носиться по золотистой стерне. Играет, что ли? Но вот животное замечает меня, отбегает на почтительное расстояние и, застыв в насторожённой позе, провожает велосипед долгим внимательным взглядом…

К Бекету я подруливаю вослед нагнавшему меня рейсовому автобусу. Сегодня десант с него не столь многочисленнен, как следовало бы ожидать, но тем лучше для меня.

Таинство сбора гриба! Сколько было написано о нём на страницах этой книги! И всё же хочется — в который уж раз! — вновь и вновь описывать звенящую утреннюю тишину и глухой ропот крон под ветром, задорную синичью перекличку и размеренную морзянку дятлов, запредельный восторг оттого, что набрёл на нетронутое грибное стойбище и тёплую, умиротворённую радость конца удачного грибного дня. И сейчас я колешу по озарённым восходом знакомым дорогам, прочёсываю потёмки низинных ельников и приволья мачтовых сосняков, роюсь среди моховых седин, набивая корзину плотными, упругими, слегка синеющими от прикосновения грибами. А они, за пару минувших дней обильно наплодившиеся вновь, встречаются целыми россыпями, словно сказочные колдуны, уводят за собой всё дальше и дальше, в глухие, потаённые лесные уголки. Туда, где под трогательно-нежные зовы какой-то птахи я, сугубо городской человек, вновь становлюсь тем, чем я был изначально: неотъемлемой частицей Единого Целого…

Из переполненного дождями болота, по одной из дренажных канав сбегает поток, бурный, словно горная речка. Непроницаемо-чёрная, лоснящаяся вода. Шапки скопившейся белой пены там, где упавшие замшелые стволы перегородили русло. Стремящиеся у ног струи напоминают мне дни человеческой жизни. Вот пронеслись мимо, сверкнув под пробившимся сквозь шатры деревьев солнечным лучом, — и навсегда исчезли где-то в лесных чащобах. И никогда, никакими силами не вернуть их назад. Лишь великое чудо, называемое памятью человеческой, сохранит в сознании этот прощальный блеск. Лишь рокот вод, отзвук, отдалённое, неверное эхо, слышимое ещё некоторое время, напоминает, что они в действительности были, а не привиделись в тревожном обманчивом сне…

Так и не утихший ветер, пролетая в вышине, шурует в макушках деревьев, среди которых снизошедшая на землю Госпожа Осень уже начинает свивать свои золотые гнёзда. Когда я двинусь назад, он, мешавший мне на пути сюда, будет попутным! Так что долечу до дому, словно птица, несмотря на тяжеленную корзину, полную под самую ручку отборным, свежим карнаком. Его время продлится в здешних кущах ещё с недельку, а затем поголовье приземистых лесных крепышей стремительно пойдёт на убыль. Но и за этот, сравнительно короткий сезон, они смогут подарить ещё немало счастливых минут. Тех, что надолго останутся в памяти поклонников тихой охоты, чьи сердца навеки связаны со щедрым российским лесом.

Сентябрь 2003 года