Другу детства, поклоннику «тихой охоты»
Александру Кропанову посвящаю

Дитя тени

Записки грибника

Всё занудней и всё скучней
Морось сеет с небес с утра.
Череда серо-тусклых дней,
Позднелетняя сырь-пора.

Прянет солнечный быстрый блик
Из-за тучи — и вновь польёт…
Как собака промок грибник,
Но из леса — убей — нейдёт.

Чащи чарами взят в полон,
Разговорами по душам,
За поклоном он бьёт поклон
Коренастым коротышам.

Обитатели изумрудных кочек

Белые, некрашеные шляпки
Вылезают робко изо мха…
«Схоронились, тощие обабки?»
«Просто так, подальше от греха!
На виду нам шляться нет резона:
Вон, идут те двое чередой…»
Ветви ольх извечные поклоны
Бьют над тихой тёмною водой.

Жемчужное небо позднего августа. Кажущаяся нескончаемой дорога с многочисленными ответвлениями, режущими коридоры в зелёных стенах. С перламутровых высей на печальные, присмиревшие леса льются протяжные крики выводка канюков, закруживших над родными гнездовьями танец-хоровод, пока ещё только репетицию того, последнего и прощального…

Леса то подступают к дороге, сдавливая её так, что кажется: ещё немного, и не сдюжит родимая, с хряском лопнет её хребет в объятиях растительных тисков; то, словно напуганные чем-то, поспешно раздаются в стороны, порождая привольные поляны и луговины. Но за ними, недвусмысленным напоминанием, что мощь леса в любую минуту может вернуться, маячат мрачные стены ельников и подпирающие небо красные колонны сосняка.

По дороге медленно идут два человека. Ноги их, обутые в резиновые сапоги, оставляют чёткие отпечатки на влажном желтоватом песке. Скорее всего, это грибники, ибо кто же ещё будет таскать по лесам такие вместительные корзины? Но если заглянуть в таловые плетёнки краешком глаза, то можно увидеть лишь по десятку сиротливо притулившихся на дне небольших подосиновиков. Разговор, слова которого зависают во влажном воздухе, трудно назвать оживлённым: сказывается апатия, овладевшая путниками. Да и с чего веселиться? Год 1983-й от Рождества Христова так скуден на грибы…

— И это — твои хвалёные места?! — с явным недовольством цедит тот, что повыше. — Говорил, на каждом шагу будут попадаться, а выходит: километр — гриб, километр — гриб… Эк, сэсколь отмахали!

— Кто ж знал! — оправдывается другой, виновато улыбаясь. — В том году ездили сюда, — так не знали, куда грибы девать. Мигом по корзине наломали! А нынче…

И он выразительно машет рукой, попутно поминая нелестным словом строптивых детей тени, а так же всех их пращуров до седьмого колена.

Место, называемое в народе вторым складом, ибо там когда-то действительно штабелировался заготовленный лес, встретило их насторожённой тишиной. Всё было, как и в прошлом году: те же редкие старые берёзы на высоких обочинах, те же серебристые, растрескавшиеся жерди загородок для скота, та же подросшая отава на обкошенных полянах. Даже стожки, стоящие посередь них, были те же, конусовидные, формой своей смахивающие на индейские вигвамы. Всё было по-прежнему, только не торчали над зелёной щёткой травы загорелые шляпки боровиков-трёхдневок, не водили меж берёз хороводов рыжие подосиновики, не маршировали по светлым рощам бравые подберёзовики в блестящих чёрных касках…

Стожки, лужайки, несбывшиеся надежды — всё это осталось далеко позади. Дорога, манящая и словно бы неизведанная, струится дальше и дальше в леса.

— Не посылает нам что-то боженька гриба, видать, согрешили! — шутливым тоном пытается разрядить унылую атмосферу тот, что пониже, одетый в застиранную добела штормовку и красный спортивный колпачок. — А я вот найду, бывало, целую станицу беляков — сердце от радости зайдётся. Срезать начну их, сердешных, «слава тебе, Господи!» — шёпотом или в уме, не кричу на весь лес, конечно. Только, хочешь верь, хочешь нет, а скажешь такое, глядь — ещё одна компашка неподалёку стоит, в корзину просится!

— Так-то оно так — соглашается второй. — Только, может, зря всё на Бога валим, а? Как говорится, плохому танцору всегда что-то мешает. Искать лучше надо!..

Местность понижается, заболачивается; впереди возникает небольшая гать из скользких замшелых брёвен. Ушедшие глубоко в зыбкую почву, останки бывших древесных стволов едва виднеются над поверхностью земли. За гатью прямая дорога упирается в густые заросли крушин и черёмух, плавно обтекая их через деревеньку, открывающуюся взору одесную руку. Небольшой родничок, огороженный ветхим срубом, притулился близ буйных кущ. Решись двое испробовать его водицы, они узнали бы, что та чиста и холодна, аж до ломоты в зубах. Но жажда в этот прохладный и серый денёк не мучит грибников. Поэтому вода источника так и остаётся неиспробованной, а сами они сходу сворачивают на тропу, ведущую к крайним избам.

Крохотное поселение, состоящее из нескольких тёмных от времени домов, встречает их тишиной: ни лая собак, ни кудахтанья кур, ни мычания скота, столь обычных для деревень российской глубинки.

— Деревня Лесная! — с видом знатока говорит тот, что в красной шапке. — Бывший третий дровяной склад. И как тут люди живут? Медвежий угол!

Но люди всё-таки живут здесь. Именно они обкашивают лесные поляны, это их стожки видели путники за пару километров отсюда. Пожилой мужик с длинным костистым лицом, сидя на покосившейся завалинке своей древней избы, попыхивает невиданной в городе диковиной — «козьей ножкой». Безмолвно, но внимательно провожает он взглядом нежданных гостей, шествующих по наторенной стёжке, заменяющей улицу, и мимоходом озирающих затерянную в лесах деревеньку, как некое чудо света.

— Каменный век! — констатируют городские пришельцы, качая головами. — Зимой, поди, волки под окнами бегают!

За последним домом дорога возобновляется, начинаясь от небольшого болотца с обкошенными закраинами. И там, на крутом бережку, средь сочно зеленеющей травяной поросли встали, словно маячки, несколько юных подберёзовиков. Двое наперегонки бросаются к ним, подобно тому, как умирающий в пустыне от жажды бросается к возникающему перед ним водоёму, хотя тот частенько оказывается миражём. Но мясистые грибы с тёмными, «зажаристыми» шляпками абсолютно реальны, гораздо реальнее, чем затянувшая небеса серая хмарь. Робкие дети августа, народившиеся, по всей видимости, совсем недавно, они в мгновение ока исчезают с подмостков лесной сцены, уезжая в дальние края в просторных таловых корзинах.

— И куда только деревенские смотрят? Грибы у них под носом, понимаешь…

— Заелись, наверное, в лесах своих, подберёзовик за гриб не считают, белых им подавай! Ну, да это нам на руку.

Старый, покосившийся мост, сколоченный из массивных, серебристо-серых плах. Под ним что-то щебечет на вековечном языке вод шустрая, извилистая как змейка, речонка Городиславка. О чём поёт? Куда и зачем бежит без отдыха по поросшему чернолесьем руслу? Где, в каких заповедных кущах рождается её исток? Кто знает… Лишь старые мудрые ольхи, наперсницы и поверенные юркой шалуньи, ведают про сие, но они сурово молчат, охраняя тайну от непосвященных.

Двое некоторое время стоят на мосту, глядя на ловко огибающие коряги и пеньки плавные струи, затем продолжают свой путь.

За мостом — низинный березняк. Комли многих деревьев здесь затянуты в изумрудные юбочки моховых кочек.

— Зайдём? — предлагает «красная шапочка». — Может, есть чего?

Он первый сворачивает в низину — и тут же, с первых шагов, натыкается на здоровенный белый гриб, при ближайшем рассмотрении оказывающимся ещё и капризом природы: шляпка у гриба одна, а ножек — целых две! К тому же он так велик, что просто не войдёт в корзину целиком, так что нашедшему приходится, скрепя сердце, резать великана пополам.

— Надо же: такой большой — и ни единой червоточины нет! — удивляется счастливый обладатель боровика.

Находка ощутимо прибавляет азарта. Напарники начинают возбуждённо кружить по древостою, изредка обнаруживая в высоких травах матёрые подосиновики. А на кочках, попадающихся всё чаще и чаще, проглядывают какие-то бледные пятна. Сначала на это не обращают внимания. Затем, интереса ради, один из людей раздвигает ладонями мягкие перины…

Десятки длинноногих грибков-гвоздиков странной белесой масти, схоронившихся среди сплетений пушистых веточек мха, предстают его взору…

Белые болотные подберёзовики, именуемые обабками, густо населяют все окрестные моховые «дома». Настоящее грибное эльдорадо! Словно бы Творец всего сущего, узрев стремление поклонников тихой охоты, исполнил их желание, приведя на это самое место. А они, ещё не до конца поверив в нежданную удачу, опускаются на корточки перед облюбованными кочками, касаясь нежных, бархатистых макушек мха кончиками пальцев.

— Есть всё-таки Бог на свете, Шура! — кричит, захлёбываясь от восторга, «красная шапочка», обращаясь к напарнику.

Тот согласно хмыкает — и запускает руки во влажные и тёплые моховые глубины…

А где-то среди зарослей ольхи, на чистом, неосквернённом языке вод, радуется говорливая Городиславка, разнося по окрестным чащам весть о том, что двое людей, в награду за своё упорство, получили толику счастья, того самого, что пряталось в густых мхах изумрудных кочек.

Август 1983 года — ноябрь 2002 года