Посвящаю
своим дорогим родителям

Зов леса

Робкий луч проглянет изо тьмы,
Словно дочь любимая, меньшая.
Воскурятся розовым дымы,
На рассвете губы орошая.

Прошуршит подошва о траву,
Всполохнётся ранняя синица,
И на крик раскатистый: «Ау-у-у!!!»
Будет эхо весело дразниться.

И легко воспрянув ото сна,
На волне извечного задора
Приземлится на сердце она —
Чаровница чопорного бора.

Колдовством рассветным обуян,
Взятый ею накрепко за душу,
Ей в любви и преданности я
Поклянусь — и слова не нарушу!

Эхо ушедших лет

Может быть, может быть — несуразица,
Только за душу взяв неспроста,
Стародавнее прошлое блазится,
Смотрит с белого поля листа.
Облекается фразами бывшее.
Беспощадности лет вопреки,
Догоняю я время уплывшее,
Воды чистые Юность-реки.

Словно придорожные столбы за окном бегущего вагона, мелькают дни. Редкими полустанками проплывают, остаются позади, чтобы никогда уже больше не вернуться, годы. Сколь быстротечен он, век человеческий! И оглянуться не успел, а тебе уже за сорок! И всё чаще так и подмывает посмотреть на прожитую жизнь, выявить в ней главный стержень, проанализировать пройденный путь: той ли дорогой шёл?

Порою рой сомнений докучливо, подобно июньским комарам, дребезжит над ухом:

— Да полно, есть ли что вспоминать тебе, братец?! Всю жизнь просидел в захолустье, ничего путного не достиг!

Но в иное время, будто кто-то рукой, исходящей неземным светом, проводит перед моими глазами. Занудливые звоны мигом исчезают — и я берусь за перо.

Да, не достиг мирских высот. Но я всегда старался жить в дружбе и согласии с Великой Гармонией, а это, по нынешним меркам, не так уж и мало! И хотя иным, ослепленным успехами машинной цивилизации, за кои мы расплачиваемся балансированием на грани глобальной экологической катастрофы, покажутся мелкими и смешными все мои «тихие радости» — что ж! Но именно они, незаметные грозному оку покорителя и завоевателя природы, и сделали меня таковым, каков я ныне есть…

Наверное, страсть к посещению лесов заложена во мне на самых глубинных уровнях, выражаясь научным языком — генетически. Во всяком случае, уже в детстве, во время летних каникул, отринув столь любимые иной ребятнёй «догонялки» и «чижа», я неизменно напрашивался с взрослыми «по грибки, по ягодки». Именно тогда закладывалась, формировалась, росла и утверждалась достигшая ныне полного расцвета любовь к родной природе и увлекательнейшему виду активного отдыха — тихой грибной охоте.

К сожалению, никаких записей я до недавнего времени не вёл, ибо мне и не снилось, что когда-нибудь, крепко «заболев» литературным творчеством, засяду описывать мои шатания по лесам за последние тридцать лет. Из тех, сейчас уже невозвратно-далёких дней, мой довольно-таки посредственный ум может вычленить лишь наиболее яркие, запоминающиеся эпизоды, подобно волшебным слайдам предстающие перед мысленным взором…

Что вспомнить мне из 1976-го? Может, большой, залитый полуденным солнцем вырубок, покрытый невыкорчеванными пнями и сверкающий розовыми сполохами иван-чая? Вспомнить тишь и умиротворение, что вкупе с пряными ароматами были разлиты тогда в знойном, неподвижном лесном воздухе? И ту встречу — нос к носу — с парой огромных лосей, что вскочили из придорожного кустарника при моём приближении? Улепётывая размашистой рысью, животные скрылись тогда за зеленовато-серой колоннадой матёрого осинника, а в моей памяти навсегда остался полный первобытной грации спринтерский забег.

Или, разве, вспомнить маленького хищника, сорокопута-жулана, окрашенного в каштановые и пепельные тона пернатого разбойника? Он постоянно сидел в дозоре на вершине одинокой сушины, напоминающей костлявую руку с растопыренными пальцами. Как тревожно он цокал, когда я проходил мимо! Наверное, где-то неподалёку, средь валежника, перевитого разросшейся молодью, было сокрыто его гнездо. А как ловко охотился он на маленьких лягушат, обитавших в неглубокой дождевой луже, и на голубокрылых кобылок, совершавших трескучие полёты средь опалённого июльским солнцем разнотравья!

А может, вспомнить шустрых ярко-зелёных ящерок, сновавших по склонам поросшей белоусом канавки средь молодого светлого березняка? Там же росли тогда удивительно кряжистые белые грибы. И собирая их, я невольно становился свидетелем жизни этих юрких существ. Позднее я стал замечать, что ящерки привыкли к непрошенным визитам, и не очень-то спешили удирать в свои подземные убежища, когда на них, блаженно греющихся на солнышке, падала моя тень.

Что вспомнить мне из 1977-го, бывшего ещё тороватее на грибной урожай, чем год предыдущий? То, что я от души оттянулся, проведя время заслуженного отдыха средь обильно плодоносящих лесов? Или длинные волосы до плеч, что отпустил я по тогдашней моде, воспользовавшись временно предоставленной мне свободой? И ту улыбчивую и добрую старушку, ворошащую сенцо на укромной лесной полянке, как-то по-особенному мягко сказавшую мне, остановившемуся передохнуть возле её стожка:

— Какой ты, парнишка, хороший: и грибов набрал полную корзинку, и волосы у тебя — ровно шёлк!

Как редко слышим мы от незнакомых людей добрые слова, сказанные от чистого сердца!

А может, вспомнить золотистое марево над кронами, когда я стегал напрямки по росному туманному вырубку, дабы опередить спешащих следом конкурентов? Стегал в заветный березнячок, где ждали моего прихода многочисленные выводки толстопузых беляков с элитными красно-коричневыми шляпками. Тогда штаны и куртка промокли насквозь, воду из сапог пришлось выливать, но зато всё грибное население рощи перекочевало из-под берёз в мою корзину…

Разве вспомнить ещё и то, как к концу сезона я приобрёл изрядный вес в среде поклонников прогулок с плетёнкой за неизменно сопутствующую удачу? Когда, тяжело нагруженный и усталый, я подходил полем к автобусной остановке, иные уже шептались:

— Вот он! Опять с верхом наполонил!

— Ну, милая, места, наверное, знает!

Смешно было выслушивать такое мне, ходившему пока что «наощупь», но с каждым разом забирающемуся дальше и дальше, спешащему при каждом удобном случае проверить, куда ведёт самая малоприметная тропка. Счастье сопутствует смелым и пытливым, и скоро я мог свободно ориентироваться: куда, в какое время, за каким грибом следует идти, а куда — не стоит и соваться, дабы даром не бить ноги и не терять драгоценного времени. Но, кроме умения и везения, было ещё нечто: некое непонятное, мистическое свойство. Иной раз ноги сами несли туда, где, сокрытые от чужого взгляда, стояли вожделенные боровики и осиновики. Подчас я даже точно знал, сколько их там будет! Тогда это казалось чертовщиной, но ныне знаю точно: лес, живой и разумный организм, общался со мною, признав в бродящем среди кущ человеке своего друга. И щедро одариваемый им, я набирал гриба даже там, где прочие не могли найти и одного…

Мысли, милые мысли! Господи, как давно это было, и в то же время — будто вчера! Но давно уже канули в небытие лоси и сорокопут, юркие ящерки из пронизанного солнечным светом березняка. И песчаная канавка оплыла, обвалилась, густо заросла люпином. Вырубок, через который я лез напролом к затаившимся в золотистом тумане рощам, зарос непроходимой чапыгой, а старый осинник сведён подчистую три года назад…

Не стало и многих поклонников тихой охоты, тех, что взяв с боем автобусы, спешили в объятия розовых заревых лесов, которые они любили не меньше моего. Где та бабушка, гладившая мои волосы близ благоухающего пряными травами стожка на лесной полянке, человек, подаривший мне одну из капель истинного света, тех, что я пронёс через всю жизнь?

Многое, многое изменилось, ушло в невозвратность, просто забылось или отринуто, словно дурной сон. Но свет этот, не опаляющий, но согревающий душу, вечно пребудет в моём сердце, не давая ему превратиться в кусочек холодного равнодушного льда. Что вспомнить мне, о чём нашепчет моему разуму эхо ушедших лет?

Июль 1976 года — декабрь 2002 года

Чистый глоток

В солнечный жаркий денёк
Скроюсь в кипрейные стяги,
Сяду в теньке на пенёк,
Выкручу пробку из фляги.
На перепутьях дорог,
Вот уже долгие годы,
Пью я чистейший глоток
С длани премудрой природы.

Округа словно залита спелым медовым сиянием. Сизый клин овса, будто изнеженная модница, прикрыл свой лик прозрачной вуалью розоватого парного тумана. Благоговейная тишина нарушаема лишь протяжными стонами выводка хохлатых чибисов, неуклюже машущих кургузыми крыльями над оставшейся позади деревенькой. Да ещё озабоченно цокают чеканы, примостившиеся на высоких метёлках конского щавеля.

Июль-батюшка, снизошедший на землю, хозяйничает в каждом её уголке. Даже среди душной асфальтовой суеты города воздух благоухает медовым ароматом окаченных буйной кипенью лип, пряным духом вошедших в полную силу трав. А уж за городом…

Остановиться, пить запоем эти чары, жадно вбирать в свои недра эти неповторимые минуты! И невольно шаги становятся короче…

— Глянь, красота-то какая вокруг! Может, запечатлеться?

— Отчего ж нет? Только разве снимок передаст её, красоту-то?

Но всё же затвор «Зенита» щёлкает, ловя на плёнку мгновения раннего утра, поразившие сердца двух людей своей непередаваемой благодатью. Вглядывайся в них потом, просматривая старые фотографии, дорисовывай ставшее серым многоцветье в своём воображении!

До облитого солнцем берёзового древостоя — каких-то две сотни метров по отдыхающему, заросшему разнотравьем полю. Слегка поблекшее с июньской поры, оно всё ещё тешит глаз палитрой спокойных, неброских красок. Лиловые бубенцы колокольчиков и светлые корзинки нивяника, голубоглазые васильки и янтарные огоньки зверобоя… Но больше всего здесь полевой ромашки. Покрытое её белой пеной пространство уходит вдоль шеренг березняка, и там, у пределов окоёма, из него, словно скалы из морских волн, вздымается синяя стена коренного леса.

Напрямую до березняка — рукой подать, но приходится идти в обход, держась наторенного просёлка. Июльские росы, сверкающие на высоком травостое, куда как обильны: несколько шагов — и вымокнешь по пояс! Поневоле сделаешь крюк!

Частое берёзовое мелколесье, разбавленное кое-где пушистыми лиственницами, обрамляет затянувшееся травами устье лесной дороги.

— Тук-тук, можно войти?

Тишина, звенящая в ушах, и — откуда ни возьмись — писки комаров, спешащих на запах тёплой человеческой плоти…

Похоже, из людского племени мы тут одни! Во всяком случае, на остановке близ крохотной деревушки более не сошёл никто. Оно и понятно: селения здесь почти вымерли, а у грибников — «мёртвый» сезон. Лишь наиболее рьяные из этой доблестной плеяды, не сумев-таки усидеть по домам, рискнули нынче попытать счастья в кишащих гнусом знойных лесах. Но они или покинули автобус раньше, или покатили на нём далее, к одним им ведомым заповедным местам…

Осиновиков не наберём, так хоть с природой пообщаемся! К тому же у напарника, Шуры Кропанова, сегодня день рождения. Зараз и отметим: тихо и скромно, без пышных застолий и громких речей, на одной из тех чудесных полянок, с которых, если б не комары со слепнями, и не ушёл бы никуда, остался на неопределённый срок…

И вновь долгие километры лесными тропами и бездорожьем; и вновь глотки красоты, запоем, взахлёб. Весёлый, светлый глоток березняка. Освежающе-прохладный глоток поросших дудником низинных прогалин. Звонкий, бодрящий глоток мачтовых сосняков. Таинственные, ровно сказочный бальзам, глотки тенистых ельников и корявого ольхового чернолесья. Знойный, пряный букет недавних вырубков, затопленных неисчислимым воинством кипрея и золотарника. Едва внятный шелест трав и хруст сухих веток под ногами. Протяжные крики неведомой птицы в лесной глухомани и робкие, жалобные вздохи вод безымянного ручейка — притока речушки Санды. И нехотя, но всё же наполняющиеся плетёнки, хотя гриб нынешний всё больше достаётся в поживу личинкам насекомых.

Время, быстротечное время хмельных молодых лет незримо, но неудержимо скользит меж замшелых древесных стволов. День, в который обратилось росное утро, начинает подбираться к полудню…

А вот и заветная полянка, служащая неизменным местом привалов.

— Горазды мы с тобой по грибам-то: и нынче не сплоховали. Не стыдно домой показаться!

— Да, удачно сходили. По стопарику, что ли, с устатку?

— Не окосеть бы! Помнишь, как тогда, на вырубке, за Тесовой?

— Да что тут пить!? Так, для поднятия тонуса…

Изящно выгнутая фляжка из нержавейки, непременный атрибут всей «культурно выпивающей» братии восьмидесятых, как по мановению волшебной палочки появляется из нагрудного кармана. Обычная «лесная» закуска: хлеб, малосольные огурчики и свежие помидоры, разложена на газете, кинутой прямо на короткий сухой мох. А вездесущие лесные муравьи уже сноровисто тащат с неё первые крохи.

— За именинника!

От выпитого первача на мгновенье захватывает дух.

— Крепка, зараза!? — приятель ехидно улыбается. — Закуси, закуси!

Через минуту по телу разливается приятная теплота. Ум и чувства приходят в блаженное состояние. Хочется говорить о вещах высоких и важных, вспоминать минувшие походы, хвастать своим мастерством и удачами. Несколько слепней, кружившихся перед носом, не выдержав самогонного духа присмирели, и спокойно сидят у меня на штанах, загадочно мерцая своими зелёными глазищами.

Тем временем остатки спиртного из фляжки, равно как и закуска с газеты, безвозвратно исчезают в наших желудках. Легчайший синеватый дымок сигарет лениво поднимается к едва заметно трепещущим кронам березняка, бесследно растворяясь в вышине.

— Курить надо бы бросать: чую, дыхалка уже не та!

—Бросим… как нибудь…

На глазах чернея, сворачиваясь в трубочку, полыхает сдвинутая на песчаную проплешину газета. Обуглилась, распалась на мелкие клочки с тлеющей багряной каёмкой, миг — и лишь щепотка пепла, медленно скользя, разлетается средь редких травинок.

— Пора заворачивать оглобли! Автобус ждать не будет…

— Да, лучше без спешки, неторопом. Коли время останется, по краешку ещё прошвырнёмся.

Проходит несколько минут в суетливых сборах. Затем шорохи шагов, редкий треск валежин смолкают вдали, и только лишь потемневшая от огня яичная скорлупа напоминает о том, что двое человек на этом самом месте отмечали день рождения одного из них…

Залитая солнечным светом округа. Манящая, зовущая в свои объятия ширь окоёма. Жемчужная дымка над полями, серебристые росы с трав — всё это ушло в поднебесье и парит там в виде кучевых облаков, видом своим смахивающих на упитанных белоснежных барашков.

Остатки хмеля уже выветрились из напечённых солнцем голов. Мы напрямки ломимся пышущим зноем травостоем к виднеющейся вдали трассе, а чистый воздух, проникая в лёгкие и растворяясь в крови, заставляет наши сердца биться в унисон с окружающей Великой Гармонией.

Выбравшись на просёлок, мы размашисто шагаем им, в мыслях уже предвкушая тот момент, когда в придорожной деревушке утолим не на шутку разгоревшуюся жажду. Утолим, поочерёдно подставляя пригоршни под прохладные струи, льющиеся из колодезного ведра, делая большие, жадные глотки, что сродни глоткам чистой любви к природе.

Июль 1987 года — апрель 2003 года

Пленница болотной зыби

Скрипели сучья, словно как страдальцы,
На заморённых соснах островка
И, покраснев, не гнулись больше пальцы,
Роняя клюкву мимо кузовка.
Кричали птицы, к югу устремляясь,
Чернела рядом жиденькая гать,
А люди лишь минутно распрямлялись —
И вновь сгибались, продолжая брать.
И миска ягод рдяных, ярко-алых,
На новогоднем праздничном столе
Напомнит, как счастливо и устало
Они, набрав, брели к «большой земле».

Окрашенный в защитный цвет армейский автомобиль лихо несётся по трассе. Мелкая дрожь сотрясает кузов не очень-то комфортабельного экипажа. За узкими окнами мелькают пожелтелые раннеоктябрьские лесополосы, только-только скинувшие с себя пепельный утренний сумрак.

В машине нас десять: двое в кабине водителя, остальные в теплушке — офицеры воинской части, их жёны и родственницы. Махнув из Городца ещё затемно, мы уже почти что час, как в пути, а до конечной цели нашего путешествия куда как далеко!

Разве может слабый пол в течение двух часов смиренно сидеть на тряских рундуках, обитых коричневым казённым дерматином, и молча пялиться друг на друга, обшарпанные стены и мелькающие за окном унылые пейзажи? Конечно же, нет! Каких только горячих диспутов не завязывалось со времени нашего отъезда! Успели подвергнуться обсуждению и перестройка, и личные качества незабвенного Михаила Сергеевича, и иные, не менее достойные темы. А сейчас вот разгорелась жаркая полемика между сторонниками демократической ориентации и «консерваторами». Страсти накаляются, ни одна из сторон не желает сдавать своих позиций…

Я сижу в уголке и дипломатично помалкиваю. Бедные, наивные женщины! Они, как и большинство людей, никак не могут понять, что суть — отнюдь не в «вывеске». Просто, если человек начисто лишён совести и чувства долга, то какая разница, как он себя называет и к какой партии принадлежит?!

Наконец, споры постепенно стихают. Разговор направляется в более спокойное русло, напрямую соответствующее цели нашей сегодняшней поездки: об одном из прощальных даров осеннего леса, болотной ягоде клюкве…

Сюда, в эту компанию, я попал совершенно случайно. Просто живущий в соседнем доме Анатолий Сизонов, зная мою страсть к лесам, пригласил принять участие в экспедиции на клюквенные места. Анатолий — большой любитель общения с природой и рьяный грибник, а ещё замечательный, спокойный и выдержанный человек. Вот и сейчас он сидит на соседней лавочке, с улыбкой наблюдая за женской перепалкой.

Экипировка соответствует цели похода. Множество корзин, лукошек, разноцветных пластмассовых вёдер частью покоятся в рундуках под сиденьями, частью просто стоят на полу в ожидании будущего урожая. Погода довольно прохладная, и нет нужды говорить, что люди одеты соответствующим образом. Кроме того, у всех — высокие резиновые сапоги, а кое у кого даже «болотники»: знатоки предупредили, что клюквенная низина сплошь залита водой.

…Надсадный вой двигателя «шишиги», работающего на полных оборотах, несколько сбавляет в тоне: мы проезжаем Ковернино. Как только этот захолустный районный центр оказывается позади, автомобиль вновь ускоряет свой бег по трассе, стремясь к заветной цели…

Но вот относительно спокойная езда заканчивается. Машина круто берёт влево — и начинает переваливаться с ухаба на ухаб по разбитому вдрызг просёлку. В тех случаях, когда водитель не успевает вовремя притормозить перед препятствием, все мы, пассажиры, с дружным «ух!», «ох!», «ай!», подпрыгиваем со своих насестов чуть ли не до потолка. Вырвавшиеся на волю вёдра и корзины, прискакивая, ровно мячики, свободно путешествуют от стены к стене. Таковы реалии российской глубинки! Как там, у классика? Дураки и дороги…

Просёлок ныряет в лес, не убавивши, правда, от этого в количестве ям и ухабов. Только ветви деревьев, вдобавок ко всему, с противным визгом царапают по обшивке. Машина ещё более сбавляет ход, отчего начинает казаться, что мы едем уже целую вечность. Хмурые чащобы тянутся и тянутся по обеим сторонам дороги. Лишь изредка расступаются хвойные стены, открывая взору полузаброшенные, сокрытые в лесах глухие деревеньки. Удивительно: как живут люди в таких медвежьих углах?!

Деревушки мелькают — и, словно смутный сон, проплывают мимо. Лес опять подступает к дороге — и вновь еловые лапы трутся о стёкла окон… Кто-то из женщин рассказывает, что селились здесь преимущественно старообрядцы, хоронясь в глухомани от притеснения светских властей. Словно бы вызванный этим разговором, за окном появляется большой заброшенный храм с высоченной колокольней. Он стоит, возвышаясь над окрестными лесами, как будто вконец обнищавший, но так и не утративший сословной спеси аристократ презрительно смотрит поверх голов обступивших его кредиторов.

В каком-то селении мы, по просьбе женщин, делаем остановку: они ещё ягодных мест не видали, а уже захотели клюковки прикупить! Один из наших стучит в окно потемневшей от времени избы — и согбенная древняя бабка, подслеповато щурясь, выползает на крыльцо. На вопрос, есть ли клюква на продажу, она некоторое время в раздумье жуёт губами, затем утвердительно кивает и скрывается в сенях.

Клюква, как и иные дары леса, есть здесь в каждом доме. Иначе как же выжить этим забравшимся в глушь, да так в ней и оставшимся бедолагам? Большое хозяйство тянуть — силы уже не те. А пенсия, равно как и заработок колхозный… Не заслужили, видать, за долгую жизнь на достойную старость! Вот и горбатятся по болотам те, чьи зарубежные ровесники по курортам разъезжают…

Ведро клюквы стоит пятнадцать рублей. Наши дамочки поджимают губки: дорого! Ничего, скоро узнают, как она, клюковка-то, достаётся! Они пытаются торговаться, но бабка проявляет удивительную стойкость: ни копеечкой меньше! Или бери, или… Наплодившиеся, как грибы после дождя, кооператоры ездят по сёлам, скупают, не торгуясь, всю ягоду чохом. Видя, что бабку не уломать, женщины достают кошельки, отсчитывают деньги, которые старуха тотчас прячет куда-то в душегрейку. Крупная, отборная ярко-алая ягода, пересыпаемая из вёдер, шурша, перекочёвывает в корзины. Их, обвязав сверху материей, уже не ставят на пол, а бережно, ровно родное дитя, берут на руки, прижимая к себе. Машина трогается. Начинается последний, наиболее сложный участок пути…

Автомобиль тормозит, останавливается, сдаёт назад. Надсадно урча, обрывая грунт с мшистой колеи, заползает на обочину. Всё! Дальше технике ходу нет! Пару километров придётся идти пешком.

Разобрав порожние вёдра и корзины, мы вылезаем из кузова, спрыгивая на землю, покрытую скукоженной палой листвой. Тут же проводится краткий инструктаж: не разбегаться, не отставать, держаться всем вместе, ибо места здесь глухие, малопосещаемые. И скорее в путь: осенний день короток!

Да, действительно, по таким дорогам ездить разве что на танке! Немудрено, что даже армейский вездеход здесь спасовал: поросшие изумрудными мхами колеи местами по пояс взрослому человеку, да кое-где ещё и заполнены водой. А примерно через полкилометра пути исчезают и они. Дорога превращается в едва заметную тропинку среди дремучего леса. Любопытно, а медведи здесь водятся?

Болото поражает моё воображение: огромная котловина, уходящая к далёкому горизонту. Хмурое небо отражается в тёмной стоячей воде. Средь неё, там и сям, разбросаны кочки-островки, увенчанные полузасохшими лесинами, похожими не на живые деревья, а на их призраки. Мрачный пейзаж слегка скрашивается одетыми в яркие мхи склонами котловины, кое-где густо поросшими вечнозелёным брусничником. Но брусника уже отошла, да и плохо уродилась в этом году.

Несколько стай каких-то водоплавающих птиц срываются при нашем приближении с поверхности воды, хлопая крыльями, перелетают от греха подальше…

Знатоки успокаивают: болото не топкое, вода неглубока, но всё же нужно двигаться поосторожнее. К тому же и здесь надо держаться кучнее, ибо вода и кочкарник тянутся во все стороны на многие километры.

До этого мне приходилось собирать клюкву лишь в небольших болотцах. Крохотные прелестные уголки, полностью заросшие так и манящими прилечь на них пушистыми мхами, под которыми лишь в сырую погоду что-то хлюпало, показались мне тихими уютными квартирками по сравнению с этим мрачным природным образованием. Ландшафт, представший нашим глазам, своей зловещестью напоминал место шабаша злых топяных духов и болотных кикимор. Но урожай ягоды… Не знаю, как на других участках, но здесь до нас не успел побывать никто…

Рассыпавшись по облюбованным кочкам, начинаем сбор — и первые горсти клюквы мягко раскатываются по донышкам наших корзин. Почин положен! Обобрав один островок, незамедлительно переходим к другому, и слой рубиновых шариков лезет по таловым стенкам всё выше и выше…

Спустя некоторое время, осенняя природа неожиданно преподносит один из своих сюрпризов. Пелена хмурых облаков вдруг разрывается, обнажая ярко-голубое небо. Лучи низкого октябрьского солнышка озаряют всё вокруг — и местность буквально преображается. Тёмная вода приобретает мягкий карий оттенок. Сквозь неё просвечивает дно, покрытое бурым илом. Влажные кочки начинают сверкать, будто сундуки, усыпанные хрусталём. И сами ягоды клюквы кажутся сейчас россыпями алых драгоценных камней, выложенных напоказ в заповедном уголке, в самом сердце леса. Несколько стай птичьей мелкоты, тенькая что-то бодрое, неровным, порхающим полётом следуют к высокой стене дальнего прибрежного ельника.

К сожалению, это продолжается недолго. Вновь свинцовая поволока набегает на лазурь — и местность опять приобретает дикий и печальный вид…

Мы берём ягоду часа три, не больше. Но и этого времени хватает за глаза: и набрать клюквы, и устать, как собаке. Сбор превращается в каторжный труд, когда нужно, согнувшись, ходить вокруг кочки в студёной осенней воде, едва не зачерпывая сапоги, и дуть в покрасневшие, распухшие от воды пальцы, что уже онемели и не желают более слушаться. Не присесть, не припасть на колено, всё труднее разгибать усталую спину. Но и клюква, которую можно было поддевать с её сырых лежанок целыми пригоршнями, заметно копилась, прибывала в вёдрах и лукошках. С изрядным «уловом» оказались даже самые ленивые из нас. И долго кричала вослед нам, уходящим восвояси, какая-то болотная птица…

А обратная дорога была гораздо прозаичнее. Никто уже не вёл жарких споров. Почти вся компания, усталая и продрогшая, дремала, примостившись на тряских откидных диванчиках, пока за окнами, в быстро сгущающихся синеватых сумерках проплывали унылые осенние ландшафты, мелькали уже затеплившие окна деревни и посёлки…

Несмотря на страшную усталость, об этом дне я ни разу не пожалел. Дикий, но по-своему прекрасный мир болот приоткрыл завесу над одной из своих сокровенных тайн, имя которой — клюква, вечная пленница болотной зыби. Словно истомившуюся в постылой неволе сказочную царевну, привёз я в дом эту красну девицу, чтоб стала она, усыпанная сахарной пудрой, истинным украшением праздничного новогоднего стола. И потому на вопрос Анатолия: «Ну как, понравилась поездка?» я бодро ответил:

— Да, конечно!

Октябрь 1988 года — февраль 2003 года

Праздник «души»

Обломаны ветви берёзок плакучих,
Как язва в земле — колея,
И разного хлама огромные кучи,
И запах беды и гнилья.
Постой, человек, и природу послушай:
С ней жить до скончанья поры!
Но снова загажены лики опушек,
А в рощах звенят топоры.

Они не были злодеями из киношных боевиков. Это были обычные законопослушные граждане, каких мы сотнями видим на улице: работающие, воспитывающие детей, стремящиеся в своей жизни только к счастью. Но серые городские будни до смерти осточертели многим из них. Потому-то, если выразится возвышенным тоном, душа их жаждала праздника. И они надеялись получить этот праздник от общения с природой, на лоно которой сейчас и направлялись.

«Пазик» свернул с асфальта и бодро запрыгал на ухабах просёлка, струящегося меж полей. Граждане, не привыкшие к такой езде, встречали каждый ухаб дружным «ух!» и крепче прижимали к себе необъятные баулы, из недр которых доносилось жалобное позвякивание: те содержали всё необходимое для общения с природой…

Роща носила скромное название — «Светлая». Она действительно была светлой: редкие старые берёзы, крутолобые обочины дороги, заросшие земляничником, стайка небольших сосен-подростков, обрамляющая красивую полянку. В течение грибного сезона здесь можно было, походив часок-другой, набрать корзину хороших крепких грибов, отведать душистой земляники в июльскую пору. Или просто послушать звонкоголосую арию зяблика и задумчивые напевы ветра в листве крон. И на душе действительно становилось как-то светло… Вот сюда-то, в этот идиллический уголок, и направлялись алчущие праздника души.

…Возбуждённая, изнывающая от жажды действия толпа хлынула из открывшихся дверей автобуса. Вот она, вожделенная мать-природа во всей своей первозданной красе!

Первой жертвой «общения» пали молодые берёзки, стоящие, на свою беду, слишком близко. Они и опомниться не успели, как превратились в пару рогатин и перекладину для ведра, в коем предстояло вариться похлёбке на всю честную компанию. Ветви злосчастных растений также подверглись утилизации: использовались как средство борьбы с докучливыми комарами.

Бойко затрещал костёр. Чистилась картошка, вскрывались консервы. Очистки, а вслед за ними и пустые банки полетели прямиком в земляничник.

Как только поспело горячее, импровизированное застолье тут же стало входить в полную силу, набирая обороты. Из баулов в спешном порядке извлекались объёмистые бутыли со спиртным и свёртки с различной снедью. Зазвучали тосты и здравицы, с каждым разом — на тон выше. Магнитофон извлёк из своих недр звуки, от которых встали дыбом перья у пары слишком любопытных дроздят-слётков, а в недалёкой деревеньке истошно зашлась собака. Изрядно подгулявшая компания вторила сей какофонии народной песней о Стеньке и персидской княжне. Праздник души продолжался!

После обильных возлияний и хоровых спевок граждане возжаждали активного отдыха. Взмахом топора сносились нижние ветви берёз и на них развешивались успевшие опустеть бутылки. Из автобуса появилась на свет пневматическая винтовка. Законопослушные россияне в мгновение ока превратились в героев заокеанских вестернов: щёлкали выстрелы, бутылки со звоном разлетались, осколки обильно усеивали подножие деревьев.

Другая группа отдыхающих, в противовес «бледнолицым» снайперам, занялась исконно индейским видом спорта — метанием топорика в ствол старого дерева. После каждого удачного попадания следовал взрыв восхищённых воплей, а дерево ощутимо вздрагивало.

Поднявшийся ветер разносил по притоптанной траве яркие пластиковые обёртки, в горлышках недобитых бутылок звучали его унылые мелодии. Обугленное пятно кострища, слабо дымившееся недогоревшими сучьями, напоминало отвратительную прореху в щегольском зелёном одеянии березняка…

Долго ли, коротко ли это длилось — как знать? Счастливые часов не наблюдают! Только настало время — и граждане, пообщавшиеся с природой на полную катушку, неспешно упаковались в салон. Идиллическая перед этим полянка сейчас больше всего смахивала на заурядную городскую помойку. Взревел двигатель, набирая обороты. Подмяв под себя молоденькую пушистую сосну, автобус двинулся в обратный путь. Ценители природы дружно затянули: «Я уеду, уеду, уеду!»…

«Пазик», бодро подпрыгивая на ухабах, катил прочь. А светлая роща смотрела ему вослед долгим и непонимающим взглядом. Таким, каким смотрит добросердечный хозяин, приютивший у себя на ночь вора, а утром обнаруживший результаты своей доброты.

Июнь 1991 года — май 2003 года

Ореховый Спас

В лес на зорьке розовой пуститься
После Спаса, а не до поры,
И пригнуть лещину до землицы,
Крепко взяв за буйные вихры.
И ликуя, найденный средь веток,
(То не труд — утеха из утех!)
Вылущать из зубчатых розеток
Золотисто-матовый орех
.

Блеклый июньский денёк. Небо, цветом напоминающее несвежую простыню. Неподвижный, снулый воздух. Спокойную, невозмутимо-созерцательную лесную тишину нарушает лишь рюмящий где-то в вершинах соснового подгона зяблик да дребезжание суетящегося комарья.

Из поседелых лап придорожной ели высовывается любопытная рыжевато-коричневая мордочка, украшенная торчащими усами-вибриссами. Поблёскивая тёмными бусинками глаз, зверёк с минуту принюхивается, а затем белка плавными спиралевидными движениями даже не сбегает, а как бы стекает по стволу. Оказавшись на земле, она делает несколько торопливых скачков — и останавливается, замирая в напряжённой позе, вся, кажется, обратившись в слух.

Тревога белки оказывается не напрасной. Где-то неподалёку хрустит валежник, раздаются приглушённые голоса. В мгновение ока взлетает зверёк по стволу на самую макушку ели — и сидит там, схоронившись средь тёмной хвои, не ведая того, что испугавший звук одновременно сохранил ему жизнь. Ибо как только двое людей с корзинами выходят из чащи на прогалину, с ветвей старой берёзы срывается матёрый ястреб-тетеревятник. Хлопая сильными крыльями, пернатый разбойник, так и не набрав высоты, скрывается за верхушками светлого белолесья, в глубине птичьей души сетуя, наверное, на сорвавшуюся охоту…

Если пройти по заброшенной дороге подальше, то можно увидеть, что местность там слегка понижается — и глубокие колеи обретают вовсе ненаезженный вид. Весёлые березняки разбавляются сумрачным чернолесьем, заросли лещины местами подступают к самой дороге. Не нужно ястребиного зрения, чтобы рассмотреть: гибкие ветви рослого кустарника сплошь усеяны примостившимися средь крупных листьев розетками-околоплодниками. В них, среди изящно вырезанных зубцов, сидят покрытые податливой пока скорлупой лесные орехи.

Один из путников походя пригибает усыпанную плодами орешину, срывает белесый кругляш, пробует на зуб.

— Молочная спелость! — констатирует он, проведя дегустацию. — Только-только завязалось ядро. Месяца через два, не раньше, поспеют…

И затем, окинув оценивающим взглядом толпящиеся окрест урожайные кусты, глубокомысленно изрекает:

— Много ореха — мало гриба! Что-что, а мудрость народная — она всегда в точку!

И он недвусмысленно кивает на корзину приятеля, на дне которой нашла приют лишь жалкая пара заморённых подберёзовиков, видом своим смахивающих на последователей Поля Брэгга после только что оконченной месячной голодовки.

В кронах старых лип, стоящих особнячком, раздаётся мерное гудение. Странно: что делать тут пчёлам, ведь липа ещё не зацвела? Разве это одичавший рой, а где-то в недрах толстых шершавых стволов таится дупло, полное сладкого лакомства? Но у горе-грибников нет никакого желания выяснять, так ли это на самом деле. Лишь тот, что срывал орехи, недурно знающий, по всей видимости, приметы народного календаря, не удержавшись, выдаёт:

— Много орехов — много мёда! Погода, раскудрит твою…

Двое скрываются за дальним поворотом. Лес смыкается за ними, и вскоре даже обрывки фраз, изредка ещё доносящиеся издали, бесследно растворяются в лесной тишине…

Почти всё лето сушь и жара безраздельно властвовали над этими местами. Оправдывая народную примету, уютно устроившиеся на верхушках лещинных хлыстов орехи наливались и бронзовели, а под изнурённым зноем редким лесным пологом не рождалось даже поганок…

Несколько сильных ливней, прошедших в самом конце августа, сделали, по меньшей мере, две вещи. Во-первых, напитали живительной влагой истосковавшуюся по ней землю. А во-вторых, поселили хоть какую-то надежду в сердцах грибников, не меньше, чем землица по дождю, сохнущих по тихой охоте…

Ясное, умытое ночным дождём утро — канун третьего, орехового, Спаса. Солнце ещё не встало, но уже достаточно светло. В колдобинах и глубоких колеях прохладно поблёскивает застоявшаяся влага. Но на ровных местах, а тем паче у подножий деревьев — абсолютно сухо. Почва, вконец обезвоженная двухмесячной засухой, вбирает в себя небесную водицу, что твоя губка. А достанет ли её, чтобы пробудить от долгой спячки полузасохший в таких условиях мицелий? Как знать… Но грибники — народ настырный, и нынешним утром некоторые из них, притащившись со своими корзинами на городскую автостанцию, уже группировались подле автобусов. Не доверяя слухам, съездить на разведку, самим убедиться, пощупать раннеопавшую листву вокруг берёз, густые мшаники, поблёклую траву по лесным стёжкам: а вдруг?!

От асфальта до орешника — вёрст шесть с гаком. Спешить не спешим, но и не плетёмся. Моим нынешним попутчицам, Ларисе и Наталье, приходится чуток труднее: обе они небольшого роста, и посему перебирать ногами им приходится не в пример чаще, нежели мне. Но девчонки, сопя, стараются не отставать: сами же напросились за грибками-орешками! К тому же, с лесом они не в особенной дружбе, побаиваются чащобной глухомани. Хотя, если по-правде сказать, где её в наших местах возьмёшь-то, настоящую таёжную глухомань?! Держись любой мало-мальски наторенной дороги — рано аль поздно, а выйдешь к людскому жилью…

Несмотря на то, что три пары глаз тщательно ощупывают окрестные обочины, полянки и мысочки на распутьях, результаты — мизерные. Срок грибу явно не наступил! Лишь около десятка подосиновиков, найденных прямо на бровке, лелеют веру в то, что через недельку-другую грибы всё же пойдут. Ну а пока эта светлая пора еще не наступила, не грех бы наведаться и в орешник!

Чернолесье встречало такой же настороженной, как и пару месяцев назад, тишиной. Всё так же уходила вглубь зарослей лесная дорога, всё так же плотно обступали её заросли лещины, всё так же венчали тёмные прутья гроздья плодов. Разве что лист поблек и поредел, да орешки из белесых стали бронзовато-жёлтыми. И почти не стало комарья, и в кронах старых лип уже не слышно пчелиного гула…

Девчонки, раскрыв рты, вглядываются в верхушки разлапистых кустов. Они никогда не видели, как растут «вживую» лесные орехи. Интересно, ёшкин корень!

Я пригибаю к земле ближайший прут — и редкие прохладные капли, сорвавшиеся с листьев, словно слезинки сбегают по лицу.

При виде первых сорванных плодов, к охватившей вначале эйфории от нетронутости куртин примешивается изрядная доля разочарования. Орех поспел не полностью, и половина его, несмотря на потянувшую скорлупу желтизну, ещё не имеет спелого, полноценного ядра. Несколько расколотых экземпляров подтверждают догадку: товар, что говорится, не ахти… Эх, кабы ещё недельки две, весь дошёл бы до кондиции! Но можно дать сто процентов вперёд, что к этому времени на ветвях не останется ни шиша. Люди, кои после долгого перерыва ринулись в леса, обберут львиную долю урожая, оставив малую толику запасливым белкам, хозяйственным лесным мышам да скаредным сойкам.

Словно в подтверждение этих мыслей, совсем неподалёку раздаются громкие крики. Весёлая компания, подвалившая к орешнику с противоположной стороны, появляется в пределах нашей видимости, и сходу начинает заламывать гибкие орешины.

— Всё не щиплите, кабанам оставьте! — дурачась, кричит на весь лес какой-то балагур.

Несомненно, что кабаны, обитающие в здешних лесах, тоже имеют право на часть урожая. Только достанется ли она им, вот вопрос?

Что ж! Обстоятельства решили сомнения. Хотя, не ходи к гадалке, ядра доброй половины тех орехов, что мы соберём, через недельку-другую хранения скукожатся, усохнут, превращая орешки в миниатюрные погремушки-пустышки…

Довольно продолжительное время все полностью поглощены процессом сбора. Лещину лучше собирать коллективно: один пригибает и держит хлысты, другие — обирают орех. Так действуем и мы, стараясь не брать явно незрелые экземпляры. Прохладное поначалу утро перерастает в весьма жаркий для предосенья день. Все уже давно взопрели, лица раскраснелись, покрылись бисеринками пота. Но шуршит, не переставая, раздвигаемая листва, руки сноровисто снуют в ней, находя и отправляя в лукошко маленькие золотистые самородки. Товарки, сосредоточенно пыхтя, делают своё дело!

К сожалению, никто не подумал о запасах питьевой воды, и уже в орешнике всех начинает мучить жажда. Впоследствии она настолько усилится, что на обратном пути иные будут нагибаться, на ходу поддевая горстями стоящую в тенистых колеях воду. Но пока мы стойко переносим эти лишения. А мой объёмистый рюкзак потихоньку наполняется пересыпаемыми в него лесными дарами. Основную часть груза в неблизкий обратный путь придётся нести, разумеется, мне!

Коллеги-конкуренты как-то незаметно, подобно залётному облачку с неба, исчезают в неизвестном направлении. Пора закругляться и нам. И после небольшого отдыха наша компания пускается восвояси…

Выгоревшая трава лесных дорог чуть слышно лепечет под ногами. Плечи режут лямки тяжеленного рюкзака. Вовсе не так бодро, как шагали утром, мы возвращаемся к опушке. Там, на сухой золотистой луговинке, под небольшой корявой яблоней-дичком мы по-братски поделим добычу. А стоящий напротив древний полуразрушенный собор будет, по-стариковски щурясь, смотреть на нас тёмными провалами своих окон. Смотреть, словно бы вспоминая те времена, когда в нём, ещё не поруганном, проводились торжественные богослужения — в честь последнего, третьего Спаса.

Август 1992 года — апрель 2003 года

Снежные сказки

Под свистящие побаски
Зимних вьюг
Снегопад рождает сказки
Наяву.
И февральским мягким утром
Тихий лес
Стал страной волшебной, чудом
Из чудес.

Поле укрыто чистым покрывалом вчерашнего снегопада. Старую лыжню замело, но это не беда. Поздний февральский снежок предусмотрительно лёг на плотную корку наста. Хоть и не разгонишься, как по накатанной лыжне, но и не проваливаешься по колено. Скрип-скрип, хрусть-хрусть, медленно, но верно, к чернеющей на горизонте полоске леса…

Залитые белизной поля вокруг. Белые, запорошённые дома и усады ближних деревень. Омёты в пухлявых снежных наносах. Лишь кое-где по бокам проглядывают на их светлой шкуре серые и желтоватые пятна соломы. Ни дать, ни взять: невесть откуда взявшиеся в наших краях тюлени выползли на поля, устроили на них свои лежбища…

Снова, словно бы и ниоткуда, плотный снежный заряд. Падающие хлопья так густы, что махом снижают видимость до нескольких метров. Лишь с трудом можно рассмотреть, как рядом, по невидимой за свежими отвалами дороге, надрывно гудя и волоча за собой длинный шлейф тёмного дыма, ползёт гружёный КамАЗ. Но сейчас он представляется могучим ледоколом, с натугой раздвигающим мощным корпусом полярные торосы.

Снегопад заканчивается так же внезапно, как и начался. На голову и плечи намело аж целый сугроб. Не беда! Несколько энергичных движений — и все дары Деда-Мороза летят наземь. А до леса уже рукой подать: стена его приближается с каждой минутой. На общем тёмном фоне уже различимы светлые стволы берёз и серовато-зелёные тельца обнажённых осинок. Скрип-скрип, хрусть-хрусть, ближе и ближе…

Ну вот и лес, такой родной и знакомый! Лыжня не занесена, лишь слегка припорошена, облагорожена. Ветви деревьев задерживают снег, но, нагостившись на верхотуре, он всё равно срывается вниз. То тут, то там раздаётся шорох, скрип, слабый треск, и небольшой летучий сугроб с мягким чмоканьем врезается в лоб своего большего собрата, оставляя глубокую лунку. Правда, большинство деревьев, благодаря тихой, безветренной погоде, не растрясли ещё пышных обнов, не расстались с подарками метели — и стоят во всей своей зимней красе. Большие ели и сосны — словно чопорные светские дамы в песцовых мехах: тысяча лап-ветвей, и на каждую своя, отдельная, муфточка или рукавичка-пухлянка. А венчано всё это богатство княжьей шапкой-мурмолкой с пушистой меховой оторочкой.

А деревца подлеска, еловая малышня, те вообще шубки надели, закутались в них по самые уши, лишь где-где хвоинка торчит. Правильно, береги здоровье смолоду, в лесу оно ох как пригодится! Пеньки замшелые, сломанные деревья, те без шуб, так хоть высокими шапками обзавелись. Никак, в бояре метят! Да только сомнительно, чтоб по шапке честь была. Хотя… кто знает! У нас, людей, частенько так оно и есть!

Кустарники вдоль просек, облепленные порошей с головы до ног, при внимательном взгляде на них являют глазу сотни причудливых, фантастических форм. Люди, животные, сказочные существа мерещатся в этих хрупких, недолговечных, но по-своему очень выразительных «скульптурах». Спящие глубоким зимним сном муравейники возвышаются округлыми куполообразными холмиками, притулившимися к уходящим в печальное белесое небо колоннам сосновых стволов.

Впереди светлеет. Просека расширяется, десятки причудливых снеговиков стоят по обочинам, поражая немыслимыми формами — своеобразный, прощальный вернисаж уходящей зимы. Ещё немного, и лыжня на крутом вираже выводит на покатое, сбегающее по приузольским склонам поле. Здесь можно немножко передохнуть, осмотреться.

Чистота и благолепие разлиты в мягком воздухе февральской оттепели. Над полями — едва заметная туманная дымка. Не надо напрягать слух, чтобы услышать, что неподалёку, примостившись в развилке сучьев сухой сосны, разделывает шишку большой пёстрый дятел:

— Тук-тук, тук-тук, тук-тук, ки-ки-ки!

А вот и новые звуки: словно целая ватага гномиков, невесть какими судьбами оказавшаяся в поднебесье, часто-часто стучит крошечными молоточками по миниатюрным наковаленкам. Негромкая, но звонкая музыка льётся с высоты, оживляя оцепенелый зимний пейзаж. С ветвей старой берёзы, что стоит на самой опушке, сыплются хлопья снега, вьются по воздуху чешуйки расклёванных серёжек. Мелкие, меньше воробья, серовато-бурые птахи ровно заправские акробаты повисают вниз головой на тонких ветвях. То большая компания непоседливых чечёток в малиново-красных беретиках кормится берёзовым семенем. Вездесущие синицы, изрядно замаравшие за зиму жёлтые щегольские манишки, почуявши близкую весну, оживлённо шныряют в шатрах раскидистых елей. С характерным дребезжащим посвистом проносятся куда-то свиристели. Пара сорок о чём-то громко спорит, прыгая по прочищенному трактором зимнику. Безжизненный, казалось бы, зимний лес живёт своей, особой жизнью.

Поле заканчивается поросшими ельником склонами приузольских холмов. Смутно проступающие сквозь влажную дымку очертания дальних лесов, синевато маячащих на горизонте. Закованная во льды Узола, по заснеженному панцирю которой неторопливо бредут люди в брезентовых плащах, с льдобурами и рыбацкими ящиками за спиной. А дальше — укрытые пушистым покровом теремки детского лагеря «Салют», сейчас почему-то особенно напоминающие волшебную резиденцию Деда-Мороза…

Путь вдоль нескончаемого зимнего волшебства… Скоро, очень скоро, с первыми мартовскими капелями, эта сказка начнёт таять, час за часом, день ото дня исчезая на глазах. К апрелю она исчезнет окончательно, освободив место для новой: сказки нежной молодой травы и весеннего половодья, стоголосья вернувшихся в родные края птиц и ласкового майского солнышка. А та, в свою очередь, передаст эстафету сказкам знойных земляничных полян и тенистых черничных боров, сказкам заревых грибных туманов и моховых брусничных пожаров, сказкам золотой поры листопада и великого кочевья пернатых. И поистине счастлив тот, кто всю жизнь свою сможет прожить в сказке. Теперь я знаю это абсолютно точно!

А разве не сказка — вернувшись домой и напившись горячего чая с липовым мёдом, удобно устроить в мягком кресле усталое тело — и выуживать из памяти сказки прежних лет, навечно поселяя их на белоснежные бумажные листы?

Февраль 1994 года — январь 2003года

Куда текут дороги

Я дом свой затемно покинул,
Любитель леса и ночей,
И вот луна мне светит в спину
Лампадой в дюжину свечей.
А мимо, скрыты темью древней,
Как будто сросшиеся с ней,
Не торопясь, бредут деревни,
Почти лишённые огней…

Ещё совсем темно. Лента асфальта, матово лоснясь под рассеянным лунным светом, плавно течёт куда-то во мрак. На совесть пригнанные и смазанные узлы велосипеда работают бесшумно, и мимо в немом молчании плывёт угрюмая стена заросшего высокими деревьями городского кладбища. Тёплая, росная тишь: ни шороха листвы, ни дуновения ветерка. Призрачные лунные лучи выхватывают из тьмы ближайшие к ажурной ограде, смутно белеющие кресты и обелиски.

Поворот, и скалящаяся с высот луна оказывается у меня за спиной. Большая угловатая тень, слегка подрагивая, спешит впереди велосипеда по путеводной асфальтовой стезе вдоль серебрящейся глади поспевающих хлебов. А луна, словно вечная преследовательница, бежит и бежит ей вдогонку по своим небесным тропам, ни на йоту не отставая и не приближаясь…

Огромный купол иссиня-чёрного неба с многочисленными, не успевшими ещё угаснуть звёздами царит над миром. Иногда с сознанием что-то происходит — и реальность воспринимается тогда совершенно по-иному. Вроде уж и не я держу путь вдоль сонных полей и погружённых в молчание деревень, а они медленно текут вдоль меня и подо мной, слитым сейчас воедино с сияющим вечной славой ночным небом. Зыбкий, расплывчато-радужный ореол встречных фар разбивает на мгновение чары звёздных высей, но легковушка проскакивает мимо, и те снова обретают власть и силу.

Тихое безлюдье сторожкой предутренней поры, близкое, берущее за душу, когда даже велосипед, бессловесный кусок металла, становится почти живым существом! Природа молчит, но мне слышатся, как будто наяву, слова песни, словно списанные с этих дивных минут:

«Ночью в поле звёзд благодать.
В поле никого не видать.
Только мы с конём по полю идём,
Только мы с конём по полю идём…»

И дальше про то, что с самого детства дорого мне. Сколько раз я глядел — и не мог наглядеться, как небо рождает зарю! Брусничный цвет расплёскивался аж на полнеба, и шелестели свои напевы кудрявые льны. И влюблённость в Россию — она здесь, совсем недалеко, в моей груди. Нет, не в государство, состоящее из продажных правителей, не в покорных исполнителей их воли, не в высосанные из пальца «традиции» повального воровства и пьянства. А влюблённость в Русь духовную, исконную, сокрытую ныне от нечестивых взоров, дремлющую, пока не настало её время…

Небо светлеет, медленно разгорается восток. Дорога, словно могучая полноводная река, течёт и течёт вперёд. Десятки других: асфальтированных и грунтовых, полевых просёлков и откровенных тропок расходятся, разбегаются от неё в разные стороны. Куда текут они, куда впадают? На какие пути выводят? У какой тихой пристани замедляется их бег? Не ведут ли иные из них в тупик? Кто знает…

На горизонте, за лиловыми, в дымке, лесами появляется бледно-розовое зарево. Неярок нынче восход: не пленяет взор буйством красной палитры, не кроет червонным золотом подбрюшье сиреневой тучки, повисшей над сонным Скородумом. Но красочен восход или нет, а приспело время покинуть прямую дорогу, отдавшись на милость одной из боковых стремнин, что ведёт прямо к подножьям зелёных теремов, а там… Целая паутина дорог, просек и стёжек прочертила леса во всех направлениях. Выбирай любую! Но случайный выбор может и не привести к заветной цели. А вот знание…

Даже новичок знает, что грибов более всего не в глухом, непроходимом лесу, а именно близ полян и дорог. Опушки тоже славятся урожайностью, а повисший над пониклыми серо-зелёными метёлками овсов лёгкий туманец показывает, что грибница наверняка начала плодоношение.

В густых, ещё не пожухлых августовских травостоях гриб разглядеть ох как непросто! Даже нарядные подосиновики умеют, подчас, так ловко замаскироваться, что обнаружить их можно, только случайно задев ногой. А уж о буроголовых подберёзовиках и белых грибах, закамуфлированных под прелые листья, и речь молчит. Поэтому внимательность и дотошность в тихой охоте — половина успеха. Другая половина приходится на удачу и знание грибных мест, ибо даже самый тщательный поиск там, где грибница скудна, даст, в лучшем случае, ничтожные результаты.

Неторопливо и осмотрительно двигаюсь я меж стволов там, где уже многие годы густо оплетает корни деревьев грибница-мицелий. И результаты не замедляют сказаться: один за другим перекочёвывают коренастые подосиновики из плена трав в плен скрипучей таловой корзины. Лишь примятая растительность с обитыми росами да очистки грибных корешков подскажут пустившимся по моим стопам, что были тут грибочки, да сплыли. Кто раньше встаёт, тому и Бог подаёт!

А вот и следы посещения этих мест совершенно иным существом. Развороченные муравейники, подкопанные пни, перевёрнутые трухлявые валежины, на земле близ которых остались следы когтистых лап, примятые во многих местах посевы… Всё это — явные признаки проделок косолапого, что повадился сюда жировать на овсах, а после заедать это дело муравьиными яйцами и личинками усачей, добытыми из-под коры гнилушек. Но если он и был здесь, то сейчас, почуяв человека, без всякого сомнения, улепётывает в глушь, к местам своих лёжек…

В свежем утреннем воздухе слышится дальний гул мотора. Приближается, стихает, снова раздаётся, и начинает удаляться, бесследно растворяясь в осиянных взошедшим солнцем далях. Это автобус маршрута «Городец — Линда» останавливался у Погуляек. Сошедшие с него грибники, вне всякого сомнения, на всех парах поспешают к лесу!..

Накатанная лесовозами стезя течёт, извивается, прыгает с ухаба на ухаб, режет вперемежку густые заросли молодняка, суровые ельники, трепетные зеленоногие осинники, стелется вырубками, покрытыми ещё цветущим, но начинающим уж местами жухнуть кипреем…

Очарование тихих заповедных уголков, пронизанных ласковым утренним солнцем! Именно здесь, под полупрозрачной паранджой висящей над землёй туманной сыри, схоронившись в сонных травах, застенчиво прячутся первые выводки белых грибов. Их пока ещё немного, редок ныне сей трофей в корзине сборщика. Но тем ценнее каждый найденный гриб, тем трепетнее момент, когда среди расшитого прохладным бисером травяного ковра мелькнёт вдруг влажная коричнево-каштановая шляпка. И хочется, хочется до изнеможения ходить меж этих крытых позолотой восхода беломраморных стволов; ровно охальнику, заглядывать под подолы юных ёлочек; шарить ладонями по влажнодышащим древним мхам; слушать звоны редких, вылетевших на утренний промысел комаров. И находясь под чарами леса, выйдя на пролитую светом прогалину и подняв полное благоговения лицо к макушкам обступивших её деревьев, меж которых плещется бледно-голубое небо, истово прошептать:

— Я — твой верный рыцарь, Великая Госпожа!

Лёгкий порыв ветерка прошелестит верхушками леса, резво запрыгают в чаще весёлые солнечные зайчики, сгустится на мгновение воздух над алыми звёздочками лесных гвоздик — и снова воцарится спокойствие. Ушедшая ныне в недосягаемое запределье, увы, не является более взорам смертных…

Не дорога, а едва приметная тропинка петляет средь густых зарослей, мимо высоченных муравьиных куч, мимо старой раздвоенной берёзы, стволы которой соединены огромным, весящим, наверное, с полтонны каповым наростом. Уютно устроившиеся в корзине грибы заняли более половины её объёма. Лоснящиеся шляпки их разомлели от лёгкой тряски и источают тонкий аромат. Смешиваясь с другими лесными запахами, он становится одной из составляющих того чудесного букета, коему так подходит название запаха вековечного счастья и умиротворения…

Несколько молодых луней кружат в небе над попавшимся на пути вырубком, о чём-то перекликаясь то высокими, то гнусаво-дребезжащими голосами. Чьи-то бесшумные длинноногие силуэты мелькают меж тёмных еловых стволов на противоположной стороне делянки, с моим приближением так же беззвучно растворяются за ними. Из сырых зарослей, что сменяют ельник, с шумом взлетают выводки рябчиков. Цепочка одиночных кабаньих следов и порывок тянется некоторое время вдоль наезженной лесозаготовительной трассы, на которую, в конце концов, выводит мшистая стёжка…

Разомлевшая, пригревшаяся на солнышке опушка. Лёгкий ветерок, что имеет обыкновение появляться где-то ближе к полудню, заигрывает с листвой деревьев, мягко, по-матерински, гладит густую шевелюру полей. Не примеченная ранее тропка протоптана прямиком через овсы. Но мне сподручнее всё же в обход, по просёлку. И я, усталый и счастливый, бреду вдоль кромки посевов туда, где их, словно опояска рубаху, перехватывает золотистая полевая дорога. Куда течёт она? Сейчас — домой, в этом я вполне уверен. Мимо двух обезлюдевших селений, вдоль старого, заросшего древними липами кладбища с разрушенной церковью, выскакивает она на прямую асфальтовую трассу, ведущую в Городец.

А в одной из деревенек я увижу напоследок чудесное зрелище. Сквозь покосившуюся поленницу почерневших от времени берёзовых плах, лежащих здесь, по всей видимости, уже не один год, каким-то чудом пробился — и необоримо хлынул, расплескался розовый костёр цветущего иван-чая. И богатое воображение моё, привыкшее уже к удивительным метафорам, сразу же уловит в этом тайный, но верный знак: Россия возродится, это бесспорно!

Август 1994 года — февраль 2003 года

Зов леса

Ветер вертится повесой,
Убегает в даль дорога.
Заревые зовы леса,
Сказки славного чертога!
Забрести в боры далече,
Аж на сколько сил достанет!
Голосистых пташек вече
За собою в кущи манит.

Нет, всё-таки не зря я помешан на Джоне Руэле Толкиене: есть во мне что-то от героев его произведений! Тот, кто знаком с ними, вне сомнения, помнит эпизод, как после визита гномов в отпетом домоседе Бильбо Бэггинсе вдруг проснулся искатель приключений. И маленький мирный хоббит, очертя голову, ринулся в неизведанные земли на поиски сказочных кладов…

К сожалению, в наше время эльфы, гномы, драконы и прочие чудеса встречаются лишь на страницах сказочных повестей. Но, несмотря на это, иногда жажда неизведанного просыпается и в моём сердце. И тогда мне хочется бросить всё — и отправиться к чёрту на кулички. Правда, в отличие от хоббита, в большинстве случаев отправляюсь один, без спутников. Да и дивные клады не светят впереди путеводной звездой. А впрочем, это как посмотреть! Если как следует разобраться в этом вопросе, то выходит, что клады-то я обретаю всякий раз: и дары леса, и массу ярких впечатлений, со временем выливающихся в литературное творчество, и особое состояние сознания от соприкосновения с природой, которую лишь глупцы мнят изученной и понятой до конца.

В дальние страны мне, по разным причинам, пускаться не след. А вот по окрестным лесам родного края — в самый раз: дёшево и со вкусом! Ведь для этого путешествия надо лишь одеться соответственно погоде, положить в сумку лёгкий полдник, нож, компас, запасную велокамеру, и вывести велосипед на дорогу.

Именно такое настроение, о чём упомянуто выше, овладело мной как-то в середине июля 1995 года, хотя в лесах, по-правде сказать, делать было практически нечего. Необычайно ранняя весна и последующее жаркое лето сдвинули все календарные сроки в природном расписании. Земляника, поспевшая на три недели раньше обычного, была к этому времени обобрана или попросту попадала наземь, черники не было, а находка грибов, ввиду затянувшейся засухи, мнилась делом весьма и весьма проблематичным. Но…охота — пуще неволи, и июльским утром велосипед бодро бежал по трассе навстречу начинающим припекать солнечным лучам. Гигантская пятнадцатиметровая тень тащилась за ним по асфальту и обочинам, ни на йоту не отставая…

На свои исконные места за Содомовым я решаю не подаваться. Обнаруженные там на прошлой неделе россыпи валуёв, должно быть, уже одряхлели на такой жаре, ежели не успели угодить в чью-нибудь корзину. Что-то гораздо более сильное, нежели прозаическое желание набрать третьесортных грибов, тянет вглубь лесов, к новым, ещё неизведанным местам…

Узкие шины то и дело вязнут в песке насыпи, называемой «узкоколейкой», поэтому я стараюсь держаться обочин, где почва не столь рыхла. Тем не менее, попадаются участки, на которых приходится спешиваться: вести велосипед выходит быстрее, чем ехать на нём, изо всех сил нажимая на педали. Жаркая погода и трудная дорога дают о себе знать: спина моя давно уже стала мокрой от пота. На запах разгорячённого тела слетаются целые эскадрильи здоровенных гудящих слепней. По мере продвижения вперёд я обрастаю ими, словно снежный ком. Если оглянуться назад, можно увидеть более сотни мерзких созданий, вьющихся за плечами неким подобьем живого плаща. Но прокусить одежду им не под силу, так что вся эта свистопляска может оказать лишь психологическое воздействие. А за свои годы я имел неоднократную возможность убедиться: чем меньше обращаешь внимание на приставал — тем лучше для тебя.

Привольные березняки бывшего второго дровяного склада. Кажущаяся абсолютно вымершей деревня Лесная… А вот и мост из плах над вьющей изгибы в лесных кущах речонкой Городиславкой. Здесь я невольно торможу и останавливаюсь, вглядываясь, как когда-то, в призывно журчащие средь коряг светлые струи. Обмелела, едрит…

Сколько же дорог исхожено тут в предыдущие годы, сколько собрано гриба, сколько радующих сердце воспоминаний связано с этими местами! А какими чудаками считали мы тогда стариков, постоянно ворчавших:

— Раньше — лучше было!

Многого, многого не понимали мы, считая, что лучше — не было, а будет, не сознавая, что всё познаётся лишь в сравнении. И вот теперь, когда мне уже под сорок, я внезапно ловлю себя на мысли, что начинаю думать так же, как те старики, коих числил просто желчными ворчунами: раньше было лучше!

Почему? Так сразу и не объяснишь. Просто, проезжая по знакомым с юности местам, часто не видишь родного, близкого, того, с чем сросся духовно, с чем связаны наиболее тёплые воспоминания ушедших лет. Давно канули в небытие старые кряжистые берёзы, стоявшие, словно часовые, по обочинам насыпи. Никто уже не обкашивает луговины в лесах, и не стоят более на укромных полянах небольшие духмяные стожки, намётанные вокруг покосившегося стожара, полускрытые вуалями тёплых туманов, сверкающие в лучах восходящего светила мириадами алмазных брызг. А уж о парадах подданных грибного царства, что проходили здесь в те, ныне кажущиеся былинными времена, лучше и не вспоминать, дабы не бередить ретивое…

На распутье за Тесовой, на недавнем вырубке, нахожу нетронутую делянку крупной, душистой, ставшей багровой от переспелости земляники. Везти домой такую бесполезно: тряская езда по бездорожью мигом превратит эту неженку в кисель. Поэтому я и наслаждаюсь ей здесь, неторопливо шествуя между пней и иван-чая, благо, большинство преследователей, потеряв меня из виду, удалилось на поиски новых жертв. Но хорошего, как известно, редко бывает много, и кажущаяся довольно внушительной делянка вскоре объедена дочиста…

Бездонное голубое небо. Жаркое солнце, сияющее на нём. Оцепенелые, приушипившиеся леса обочь дороги. А она, удивительно прямая, с глубокими колеями, пропаханными в песчаной почве тяжёлыми лесовозами, уходит куда-то в неведомые дали, к дрожащему в токах нагретого воздуха горизонту…

Возобновив движение, я опять нацеплял слепней. Причём их, кажется, стало ещё больше: впечатление такое, будто средних размеров пчелиный рой летит за своей непутёвой, пустившейся на поиски приключений царицей. В недоступной вышине, распластав широкие крылья, беззвучно скользит в поисках добычи коршун. Воображаю, как я выгляжу с высоты птичьего полёта: одинокая тёмная букашка, медленно ползущая по светлой полосе, режущей зелёные стены.

Леса далеки от того, чтобы называться кондовыми. Это участки старых порубок, заросшие дремучим мелколесьем. Лишь изредка высятся меж ними оставленные на семенники клинья рослого старого леса. Знаменитый некогда своими грибными местами «пятый склад» не избежал общей участи. Влево, за небольшим болотцем, делянки уже успели зарасти вновь. Но направо, в низине, пни огромного свежего вырубка уходят куда-то туда, где в глухих потаённых бочагах является на свет исток Городиславки, в воды которой я только что смотрел с шаткого моста.

Именно в таких местах, по границам свежих порубок, и произрастает больше всего гриба и ягоды. Поэтому, с видимыми усилиями перетащив велосипед через глубокую, замшелую придорожную канаву, я некоторое время хожу вдоль оставленного на племя елового клина, но ничего ценного там не нахожу. Лишь пару дряхлых подберёзовиков удалось обнаружить на границе света и тени, средь пробивающейся повсюду, несмотря на сушь, молодой поросли…

Жёлтая песчаная дорога. Полное безлюдье. Удивительное беззвучье. Лишь пару раз из густых придорожных зарослей, вспарывая вязкую тишину гулкими, подобными выстрелам, хлопками крыльев, поднимаются большие бурые птицы. То выводки молодых глухарей, кормящиеся в здешних кущах, завидев человека, убираются подальше от греха. На песке, лишённом человеческих следов, чётко отпечатались многочисленные заячьи скачки. Спустя немного, воочию вижу косого, петляющего по обочине метрах в ста впереди. Но, заметив непрошенного соглядатая, осторожное животное тут же скрывается в чаще.

А вот и новые следы: ровная цепочка их, видом напоминающих крупные собачьи, тянется в попутном направлении. Достаточно беглого взгляда на них, чтобы понять, что следы — волчьи. Через некоторое время встречаются и экскременты серого разбойника, состоящие, кажется, целиком из меха «допрыгавшихся» длинноухих. Похоже, что я вторгся на волчью охотничью территорию!

На том месте, где прямая магистраль делает резкий поворот, у обочины притулилась теплушка лесорубов: поставленная на деревянные салазки хибара с плоской крышей. Вокруг — ни души. Не сделать ли тут привал? Того же мнения и сопровождающие слепни, которые, лишь только я останавливаюсь, тотчас садятся на стены избушки.

Внутри домика неприятно пахнет затхлостью, старой пропотевшей одеждой и гарью. Поэтому трапезу решаю устроить снаружи, в тени, примостившись на одном из брёвен-полозьев. Горсть жареных арахисовых орешков быстро утоляет голод, а успевшая уже основательно нагреться вода из бутылки — жажду. Осталось только решить: куда податься дальше?

На свет божий появляется карта-километровка, заботливо сберегаемая в пакете, вещь, весьма мною ценимая, ибо там обозначены даже номера и границы кварталов, основные дороги, режущие здешний зелёный каравай, и даже населённые пункты и заимки, коих сейчас уже нет и в помине. Да, вот он, этот поворот. От него до Рязанки, ныне вымершего поселения, километров пять. Не так уж и много! Съезжу, посмотрю, что там за леса. Говорят, в них в своё время тьма гриба росла…

Стоило отчалить от гостеприимной кибитки, как верная слепнёвая свита, до того мирно отдыхавшая, дружно рванула за мной вослед. Я вновь рулю по трассе, а по обочинам появляются густые заросли чернолесья, по нижнему ярусу поросшего орешником. Вот куда надо ездить за лещиной в урожайный на неё год!

В одной из низин песок очень густ и зыбуч, приходится спешиваться. И тут я впервые замечаю медвежьи следы. Идущие почти посередине дороги, в большинстве представляющие собой лишь лунки в песке, они, тем не менее, в некоторых местах отпечатались достаточно чётко, чтобы разобрать округлые подушечки передних лап и длинные когти. Судя по следу, зверь не очень велик. Но, несмотря на размеры, медведь внушает мне гораздо больше опасений, чем все местные волки, вместе взятые. Этот с виду мешковатый увалень крайне непредсказуем, и я не хотел бы встречаться с ним нос к носу в здешних, совершенно безлюдных местах. Но что-то настырное, упрямое заставляет пренебречь опасностью — и я пускаюсь далее…

Насыпь, уже совсем заброшенного вида, продолжает тянуться вперёд, мимо стоящих окрест заболоченных лесов, гаченная кое-где старыми, полусгнившими брёвнами. Но вот впереди — просвет. Заросшие колеи выводят на открытое место, большей частью покрытое густым мелколесьем. Дорога взлетает на небольшой пригорок, затем ныряет в сырую ложбинку, совершенно пропадая в ней, сейчас смахивающей на здоровенную пересохшую лужу. На тёмном подсохшем иле — опять медвежьи следы, на сей раз — чёткие, лучше некуда.

Знакомый с книгами Формозова не только понаслышке, решаю на практике освоить ремесло следопыта. Животное продавило лапами верхнюю корку — и отпечатки до сих пор влажные. На такой жаре они должны бы подсохнуть за пару часов. Значит, эта тварь прошла тут совсем недавно! Неприятный холодок бежит по спине, тишина становится звенящей, но я всё-таки продолжаю движение вперёд…

Резко сузившаяся до размеров широкой тропы, дорога круто забирает к северу, уходя в сырые заросли орешника. След ведёт туда же, причём на повороте всё истоптано, ровно зверь крутился на месте, к чему-то прислушиваясь. Не меня ли учуял?!

Ну, уж нет! Достаточно на сегодня приключений, а в этот орешник я не полезу! И я, круто развернувшись, вывожу велосипед из лощины на насыпь и во всю прыть кручу педали, возвращаясь назад.

В неизменной компании слепней приближаюсь к теплушке лесорубов — и вдруг замечаю на обочине след, что проглядел ранее. Косолапый, гораздо крупнее первого, разгуливал здесь, а когда — определить трудно. И сколько их тут ходит!? Воистину: медвежий угол! Надо сматываться отсюда немедля. Вот только передохну минутку…

Переднее колесо мягко бодает в стенку домика. Рука моя, оставив руль, уже тянется за бутылкой, да так и замирает на полпути. Сверху, на крыше, кто-то грузно заворочался!

Сказать, что я тогда не струхнул, — сильно погрешить против истины. Влопался, мать честная!!! В голове сразу возникли дурацкие, но тогда кажущиеся вполне реальными мысли: коварный зверюга видел из чащи, как я тут отдыхал, — вот и решил устроить мне засаду на обратном пути! Но из-за края кровли, вместо страшной медвежьей морды, высовывается взлохмаченная и усатая человеческая физиономия. При виде меня выражение крайней озабоченности с неё исчезает, и поднявшийся и севший на крыше мужик лет сорока, облачённый в тужурку с зелёными петлицами лесника, облегчённо вздыхает:

— Уф-ф-ф! А я то думал — косолапый пришёл! Перепугался не на шутку! Следы-то видел?

Да, вот так бывает: встретились два человека в лесу — и друг друга до смерти напугали…

Мужик оказывается местным лесником. Он слезает с крыши, куда забрался, ожидая приезда рубщиков: будут намечать делянку.

— Шёл лесом от Обмелюхина — вся дорога истоптана, валежины перевёрнуты, муравейники разворочены. Бесчинствует топтыгин! — сообщает он мне.

Слово за слово, завязывается разговор. Выясняется, что у нас много общих знакомых, ибо некоторые местные уроженцы уехали жить и работать в Городец. Многое я узнаю и о здешнем животном мире. Новый знакомец с воодушевлением рассказывает о медвежьих лёжках и волчьих выводках, лосиных тропах и глухариных болотах…

Разговор продолжается ещё с полчаса. Мы, сами того не замечая, сетуем на оскудение грибных и охотничьих угодий, на растущие темпы рубки лесов. И опять, опять проскальзывает ностальгия по ушедшему: раньше было лучше!

Поначалу мы не замечаем, как вдали, на сузившейся до толщины бечёвки дороге, появляется тёмная точка. Лишь когда неожиданный порыв ветра доносит до ушей слабое урчание, мы обращаем на неё внимание. Точка растёт, приближаясь, и через некоторое время фургончик ГАЗ-66, оставляя за собой шлейф густой пыли, неторопливо подкатывает к теплушке. Из недр его вываливается целая ватага весёлых лесорубов.

Пора отчаливать и мне: людям работать надо! Я прощаюсь за руку со словоохотливым лесником — и скоро превращаюсь для его взора в крохотную точку, медленно, по-черепашьи ползущую к далёкому горизонту.

Июль 1995 года — январь 2003 года

Предвечный чертог

Свет заревой в небесной синеве
Алеет кровью — будто кто-то ранен.
Эльфийский след не виден на траве,
Их голосов не слышно в росной рани.
Но солнце всходит тихо, не спеша,
Всё осияв улыбкою предвечной, —
И сказки жаждет вдовая душа,
И сердце просит песни бесконечной.

Розовый зенит наискось прочерчен серебристыми полосами перистых облаков. В чистой, непорочной тишине чуть слышно поскрипывают педали. Мимо медленно плывут ещё погружённые в чуткий росный сон обочины, заросшие начинающим блекнуть люпином и входящим в пору цветения цикорием. Фиолетовая стезя асфальта, плавно струясь, уходит навстречу юному нарождающемуся дню…

То ли чудится, то ли наяву: невесомые рассветные губы шевельнулись в немом вопросе:

— Куда?

Не знаю! Просто — тянет…

Туманы, мягкие полупрозрачные туманы толпятся над приузольской долиной, и бледная полнотелая луна словно бы прикорнула на этих пышных перинах. Намаялась, поди, за ночь, бедняга! Ведь светить в такой тьме целому полумиру… Спи: ты своё уже отработала!

Из низинных овсов, словно жалуясь на тяжкую жизнь, протяжно кряхтят коростели. Что-то обречённое, безысходное, и в то же время — таинственное, завораживающе-манящее чудится в этих звуках. Вековечные зовы земли? Вот так же звала она своих сынов и тысячелетия назад. Былинные времена, народные сказания, русскость — состояние души.

— Где ты, дедушка-полевичок ростом с аршин?! А-у-у-у!

Туманы невозвратно глотают звук…

Мост, оседлавший спокойную, неторопливую Узолу. В оцепенелой зеленоватой воде, подёрнутой муаром испарений, — чудные видения. Скользящие в глубинах тени. Бледные, печальные лики дев с серебристыми распущенными волосами. Робкие шёпоты, тихие увещевания, нежные зовы… Зовы ушедших веков?

— Чистое песчаное ложе…блаженство…покой… К нам, к нам! — вкрадчивые голоса всё настойчивей, всё слащавей.

Знают, раскудрит их, за что тянуть! Ты ведь, братец, на старине да на волшебных сказках вроде, как и помешан…

— А-а-а, идите вы со своими посулами забавлять пескарей и плотву! Не стану топиться!

Скрип-скрип…

Стройные мачты краснолесья. Свежий, густой хвойный запах щекочет ноздри. И чувство: родное, до боли знакомое, вот только вспомнить бы, откуда… Детство? Да, детство! Пахучая новогодняя ёлка с золочёными орехами на ветвях. А может, и первое свидание с лесом.

— Ма-а-ам! Возьми в лес, пожалуйста, я домой не запрошусь!

Жаркий июльский бор. Небольшие кустики как окачены тёмной, с сизым отливом, ягодой. Бери, сколько влезет! Как здорово! Синие губы, фиолетовые пальцы, ладошки — в волдырях от укусов.

— А как же комары: не забоишься?

— Не-е… Ма-а, возьми с собой…

Алая струя необоримо брызжет из-за тёмной зубчатой стены леса. Тепло, охватывающее, затопляющее грудь. Новый зов, сотрясающий глубины души. Зов сердца?

— Смотри: это солнце встаёт для нас с тобой!

— Нет, оно — чужое. А наше…наше зашло вчера. Просто я тебя не люблю…

Скрип-скрип…

— Глупо пытаться возвратить канувший в вечность закат, смертный! Сейчас ты и сам понимаешь, что это было лишь испытание. Вечерняя Заря никогда не даётся в руки: маня и очаровывая, неизменно уходит она в Предвечный Чертог. И горе тому, кто всю жизнь живёт мыслью о невозвратном! Ты рождён вечно служить Рассвету, малыш. Постарайся это понять!

— Но жить тем, что неизменно пройдёт мимо тебя — и станет, в свою очередь, Закатом!?

— Тем выше Служение…

Зелёные стены. Зелёные своды. Пряные заревые березняки с одуряющим запахом Живой Земли. Коронованные солнцем красноствольные колоннады сосняков. Розовые волны кипрейных озёр, расплескавшиеся по потаённым вырубкам. Чарующее, уносящее в нирвану состояние души и тела. Грёзы, грёзы наяву…

Тени, неслышные волшебные тени из давней сказки. Дивный Народ из ушедшего за Круги Мира запределья. Эльфы! Воздух дрожит, сгущается, нежно и прохладно касается щеки…

— Мы являемся только друзьям, смертный! Но Перворождённые не властны более над вашими путями…

— Но хотя бы только увидеть её!

— Ты же знаешь, что это невозможно. Лучиэнь стала одной из вас — и умерла. Не ищи её, человек!

Воздух дрожит, оседает, крупные капли росного пота падают, словно слёзы, с листвы в задумчиво склонившиеся травы.

— Не ищи её, человек… — голос, ровно уж в нору, мягко уползает вглубь лесов, теряется в сумрачных шатрах елей, растворяется в золотистом тумане полян.

— Постойте, я только хочу ска… — но наваждение уже исчезло, рассыпалось невесомой цветочной пыльцой…

Трели проснувшихся птах победно раздаются в недосягаемости древесных крон. Землянички — словно капельки сгустившейся крови, оросившей подножья древних сосен. Не успевшие упасть росы ослепительно сверкают в лучах поднимающегося над лесами светила. И сознание, несчастное сознание, вдруг, словно ослепительная фиолетовая молния пронизывает до предела простая мысль: предназначение! Но как?!

Втайне созрев, порадовать напоследок других своей сладостью? Засиять тысячью лучей, привлекая и восхищая взоры перед тем, как Свет обратит тебя в самоё себя, увлекая к вратам Предвечного Чертога? Или попросту петь обо всём этом, забравшись на самую верхотуру, радуясь каждому прожитому дню и не особо рассчитывая на аплодисменты тех, кто внизу? Так ли это? Кто скажет?

Лес, сказочный утренний лес, окружающий меня со всех сторон, мудро и дипломатично молчит…

Июнь 1997 года — январь 2003 года

Зарянка

Тишь сошла в еловую низину.
Не звана, о встрече не прося,
Прилетела птаха на корзину,
Хитро глаза бусинкой кося,
Поклевала что-то мимолётом,
Покивала елям головой,
И пропала там, за поворотом
Потаённой тропки моховой.

Тусклый серый свет едва пробивается сквозь густой шатёр гигантской ели. Ещё совсем недавно, какой-то час назад, славный июльский денёк был тёплым и солнечным. Но после полудня небеса заволокло невесть откуда взявшейся пеленой, а в воздухе повисла непонятная хмарь: дождь не дождь, туман не туман, мельчайшая водяная пыль…

Правда, шастать по лесу, обивая влагу с ветвей, мне уже ни к чему. Побродив здешними ельниками и сырыми березняками с самого утра, я успел изрядно разжиться осиновиком. Две трети таловки заполнено коренастыми, преимущественно нераспустившимися крепышами. Есть и дюжина мясистых белых грибов. Будет из чего суп сварганить: ведь по аромату в вареве за белым боровиком не угонится никакой другой лесной уроженец! Здесь же, в старом ельнике, затащив велосипед под раскидистые лапы, я решаю почистить трофеи. Не везти же лишний мусор домой! Да и мерзкая морось за это время может поутихнуть.

Большая груда грибов вывалена прямиком на землю, укрытую тёплой сухой хвоей. Восседая на мощном узловатом корне, я беру их один за другим, осматриваю, срезаю лишнее — и отправляю в корзину.

Вычищена почти половина добычи, когда рука с очередным грибом вдруг застывает в воздухе: на высокой, плетёной из тала ручке, влажно поблёскивая тёмными бусинками глаз, появляется небольшая буровато-оливковая пичуга с рыженькой грудкой. Да это же зарянка!

В своё время, ещё в детстве, я весьма серьёзно увлекался изучением жизни птиц. Частенько брал я в библиотеке Кайгородова, Брема и других маститых авторов-натуралистов. Изучал поведение пернатых в природе, распознавал по определителю, и даже мечтал стать орнитологом. Последним я, однако, так и не стал, но интерес к птицам, наиболее яркой и замечательной части животного мира, остался навсегда. Собирая собственную домашнюю библиотеку, я никогда не жалел денег на литературу, связанную с орнитологией.

Рука, замершая в неудобном положении, устаёт, и я медленно опускаю её на колено. Зарянка же и не думает улетать. Более того, она смело соскакивает внутрь корзины, на грибы. Зачем? Не решаюсь заглянуть, боясь спугнуть пичугу, но думаю, что просто склёвывает там личинок грибных комариков и их яйца, которые я не смог заметить. Ведь птичье зрение — в десятки раз острее человеческого!

Меж тем зарянка, вспорхнув на заплетённый в косичку бортик корзины, косит на меня смышлёными чёрными глазёнками, словно хочет убедиться, что опасности пока нет. Затем, скрывшись из вида, начинает вновь копошиться среди грибов. Затаив дыхание, замерев, как статуя, наблюдаю за проделками предприимчивой птахи. Что это? Наглость? Доверчивость? Бесстрашие?

Зарянка вовсю шурует в корзине, а я выуживаю из своей памяти многочисленные случаи, являющие исключительную доверчивость этих птиц, их какую-то подкупающе-детскую наивность, и ещё что-то особенное, непередаваемое обычными словами, но что навсегда поселило эти маленькие пернатые создания в моём сердце.

О вкусах и пристрастиях не спорят. Поэтому ни горестно стенающий в осеннем небе журавль, ни чопорный лебедь, ни ставшие символами доблести и мужества орлы и соколы, ни даже кумир влюблённой и поэтической братии соловей, не являются для меня таким олицетворением России, как эта храбрая и трудолюбивая, и в то же время — до беззащитности доверчивая птичка. Что уж там говорить о живущих захребетниками городских голубях или напоминающих своими ухватками «новых русских» пронырливых и алчных врановых птицах!

Сколько раз, забираясь за лисичкой или белым грибом в густые молодые ельники, излюбленные места гнездования и обитания зарянок, передвигаясь там чуть ли не на карачках, я слышал рядом чуть уловимый ухом шорох, замечал неясно промелькнувшую тень, дрожь тонкой веточки, с которой только что кто-то вспорхнул! Поворачивая голову на звук, я неизменно видел перед собой зарянок, одну или нескольких сразу. Перепрыгивая средь ветвей в каком-то полуметре от моего лица, они с искренним любопытством рассматривали огромное, по их меркам, существо, невесть зачем пожаловавшее в их исконные владения.

В книгах о жизни птиц я читал, что зарянки довольно-таки воинственны, как и большинство дроздовых. Не знаю, так ли это на самом деле. Во всяком случае, драк их я никогда не наблюдал. Но один вид этих пушистых комочков всегда внушал мне неизменное к ним расположение.

Тем временем пичуга разобралась с корзиной и переместилась на груду нечищеных грибов. Но, по всей видимости, маячащий перед глазами великан всё же немного пугает её, и она решает более не рисковать. Попрыгав напоследок по велосипеду и пискнув на прощание, она, перепархивая с ветки на ветку, скрывается в глубине леса…

Вот такие встречи бывают в жизни грибника, вроде бы простые, прозаические, неприметные с виду. Ну, подумаешь, поклевала птица что-то у него в корзинке, так что из-за этого — роман писать?! Но как тепло становится от них на душе — будто отхлебнул глоток чего-то чистого и светлого, причастившись этим самым таинства Великой Гармонии!

Я сижу на корне древней ели и долго смотрю в ту сторону, куда улетела зарянка. Прощай, мой маленький пернатый талисман и, в некотором свойстве, родич по духу! Я ведь тоже люблю вставать затемно, до зорьки, и встречать восход именно там, где ты с таким вдохновением выводишь свои журчащие, как вешние ручейки, трели. Твой мир во многом жесток и суров, но всё же он стократ справедливее нашего, созданного людской завистью и гордыней. И именно поэтому я, как только выпадает свободная минутка, сажусь на велосипед — и спешу на свидание с волшебной страной, где нет места лжи и вероломству. Прощай, да не потускнеет вовек твоя красивая грудка, так похожая на частичку утренней зорьки!

Шумно вздохнув, я наклоняюсь, беру из груды очередной гриб и принимаюсь очищать его. А где-то там, среди тесно переплетённых ветвей подлеска, резво скачут, занимаясь своими повседневными делами, рыжегрудые птички с грустными и добрыми глазами, существа, на которых я никогда не подниму руки.

Июль 1997 года — декабрь 2002 года

На лесных берегах

Давно пропал апрель в бегах
И близко веянье жары.
На приузольских берегах
Раскинул май свои ковры.
И дочкой снега, внучкой льда,
По изначальному пути
Сбегает к устью та вода,
Куда повторно не войти.

Стройный красноствольный сосняк лихо карабкается вверх по крутому склону. Он как будто бы стремится достичь залитого светом бездонного неба. А может, просто хочет схватить своими колючими ветвями за пухлые бока одно из тех облаков, что медленно проплывают в голубой вышине. Но и для этой цели сосняк всё же не вышел ростом. Даже взобравшись на самую верхотуру, деревья не достают до пышных облачных перин, и последние следуют туда, куда несут их воздушные токи.

Суровые ели, выстроившиеся на обрывистом берегу, тёмными зубчатыми конусами отражаются в желтовато-зелёной, струящейся куда-то на полудень воде. В их полку — опять потери. Здесь, на маленьком клочке узольского берега, подмытые очередным половодьем, рухнули в реку сразу два дерева. Рухнули — да так и лежат там, на голых телах погибших ранее их. Комли с колтунами переплетённых корней покоятся на узкой полоске песчаного пляжа, макушки, колеблемые течением, — почти на середине реки. Если посмотреть снизу, от воды, то можно сходу определить, чья очередь следующая. Почва из-под некоторых деревьев уже наполовину вымыта, раскоряченные корни безуспешно пытаются схватиться за воздух. Ещё один паводок, просто сильный шквал ветра, — и их нацеленные в зенит макушки в мгновение ока окажутся в неглубоких узольских водах.

Серебристые от времени коряги выглядывают из пронизываемых солнечными лучами струй. Невдалеке от берега, на корявом чёрном суку, воздетом над водой, словно когтистая лапа какого-то сказочного страшилища, неподвижно примостилась небольшая пичуга. Обладая довольно нескладным телосложением, она, тем не менее, отличается броской, почти что тропической окраской. То голубой зимородок, завзятый рыболов-профессионал, выжидает случая выхватить из воды зазевавшуюся рыбёшку. И таковой не заставляет себя ждать. Сверкнув на солнце ярким оперением, стремительной сине-рыжей пулей проносится зимородок над водой. И вот уже один из стайки гревшихся на отмели беспечных пескарей обречённо машет хвостом, схваченный поперёк туловища. Низко, над самой поверхностью, пролетает птица, скрываясь за ближайшим поворотом извилистой береговой линии. Не иначе, где-то там, в укромной гнездовой норке, вырытой в отвесном берегу, сидит на недавно снесённых яйцах самка. И именно ей заботливый супруг понёс столь необходимый сейчас провиант.

Тихая река Узола! Рождающаяся где-то в глубинах ковернинских лесов, вьёт она свои бесчисленные петли-узелки по нижегородским землям, являя на своём протяжении ландшафты неописуемой красоты. Неширокая, мелководная, она даже не дочь, скорее, внучка великой российской реки. И подобно тому, как набегавшаяся по приволью юная проказница бросается на шею к любимой бабушке, так и узольские воды, ликуя, сливаются с волжскими близ села Николо-Погост.

Лесные узольские берега… Живописнейшие, прекраснейшие места, цитадель тишины и покоя, оплот первозданной природы. Они ещё пытаются оставаться таковыми, несмотря на увеличивающиеся год от года рубки леса, на проникающие всё дальше в сокровенные уголки орды горе-туристов. Они до сей поры остаются излюбленной зоной отдыха городчан. А сколько детских и юношеских лагерей отдыха расположено на них! Десятки других малых речек и ручьёв: Хохломка, Руйка, Лемша, Голубиха, Городиславка, множество иных, подчас безымянных, роющих русла по лесным дебрям, питают, в свою очередь, старшую сестру, вливаясь в неё на всём её протяжении. И как не хочется, чтобы чистая река превратилась в сточную канаву, а покрытые остатками «шишкинских» боров берега — в большую свалку бытовых отходов!..

Чуть далее берег понижается. Невысокие обрывчики уступают место пологому песчаному пляжу, местами поросшему мясистыми листьями мать-и-мачехи. Небольшой серый куличок на ходулеобразных ножках суетливо бегает близ уреза воды, выискивая что-то средь ярких осок. Отчётливо видимая в прозрачной воде, стайка некрупных окуней стоит головами против течения, лениво шевеля красными плавниками, подставляет солнышку полосатые спины. Совсем неподалёку раздаётся громкий всплеск: ушла под воду, ударив по ней хвостом, всплывавшая набрать воздуха ондатра. Окуни испуганно бросаются врассыпную. Великолепные бирюзовые ручейники, помахав над поверхностью изумительными крыльями-пропеллерами, притомившись, присаживаются на стебли водяных растений, выгибая коромыслом изящное тонкое тело.

По крохотному, всего в несколько шагов, песчаному осерёдку, нервно подёргивая хвостиком, снуёт белая трясогузка. А её жёлтые родственницы насвистывают незамысловатые мелодии средь утопающей в зелени трав луговины, поросшей старыми дуплистыми ольхами. Переливаясь металлическими отблесками тёмного оперения, скворцы, хозяева дупел, голосят близ них странные песни, состоящие, кажется, из одних заимствований из репертуара других пернатых. Скворцы — великие плагиаторы!

Заросли тальника на противоположном берегу подступили к самой воде. И средь них, до сей поры безмятежно слушавших вкрадчивые шёпоты и переливчатое журчание вод, перекрывая отдалённые концерты зябликов, да и все иные звуки, раздаются сочные, ни с чем не сравнимые соловьиные трели…

А воды реки бегут над плёсами и перекатами, над тысячами замытых песком коряг и топляков, резко виляя в коленах и плавно поворачивая в излучинах; стремятся мимо невысоких яров, покрытых хвойным лесом, вдоль низинных берегов, густо поросших талом и ольховником; протекают через людские селения, проносятся под переброшенными через них мостами. И если внимательно вслушаться в голос вод, проникнуть в глубину его интонаций, начинаешь как будто понимать его. И чем больше слушаешь, тем больше ярких, живых мыслеобразов рождается в уме…

Парные утренние туманы, затянувшие сонную ещё гладь. Замершие, ставшие какими-то нереальными фигуры рыбаков, склонившихся над длинными удилищами. Сверкнувший серебристый бок рыбки, выхваченной из родной стихии…

Жаркий, отвесно падающий нестерпимо-яркими лучами полдень. Снопы брызг от бросающихся в реку загорелых тел. Пронзительные детские визги, волны, набегающие на влажный заплёсок…

Алые закатные сполохи в едва колеблемой вечерними дуновениями воде. Орды звенящего гнуса и чертящие воздух ласточки-береговушки. Доносящаяся откуда-то издалека старая, удивительно знакомая мелодия. Из тех, что подчас заставляют сладко заныть огрубевшее сердце…

Полная, сияющая луна и бегущая маслянисто-чёрной водой зыбкая золотистая дорожка. Кричащий что-то на своём чудном наречии костёр, пылающий прямо на берегу. Палатка, разбитая на уютной поляне. Ароматный запах рыбацкой ухи из закопчённого котелка…

Тихие осенние заводи с золотисто-охряным ковром палых листьев, медленно кружащихся в прощальном танце перед долгой дорогой в никуда…

Закованное в ледяной панцирь русло меж одетых в белое склонов, по которому, извиваясь в такт поворотам реки, струится куда-то серебристо-скрипящая лыжня…

Узола, тихая лесная река, дорогая, милая сердцу, как и вся природа родного края.

Май 1998 года — март 2003 года

Ночь из детства

Перевелись мечты? Пустое!
И убеждённый — на все сто! —
Благоуханной темнотою
Я унесуся в царство то,
Где исцеляют дней смятенье,
Переплетаясь, явь со сном,
И водяниц прозрачных пенье
Заворожит в краю лесном.

Золотисто-щербатая краюшка прибывающей луны низко висит на горизонте июльского неба. Ночь, тёплая ночь, безмятежная, щедро напоенная благоуханием цветущих трав, с каким-то особым, только ей присущим очарованием вступает в свои права…

Конечно, правильнее было бы назвать это время затянувшимися до неприличия сумерками. Ибо какая уж ночь на Купалу, когда заря вечерняя целуется с утренней зорькой? Так, одно название… Не успеют угаснуть сполохи северо-запада, высыпать на воронёном небе редкие огоньки звёзд, глядь, через часок-другой северо-восток начинает заниматься. Сначала бледно-зелёным, затем — соломенно-жёлтым… Но это — немного погодя, а сейчас выси приобретают всё более и более густой оттенок. И вот уже наиболее яркие звёзды, маячки, сияющие из непостижимых глубин вселенной, медленно, словно нехотя, загораются внутри гигантской полусферы, накрывшей засыпающую землю. Извечный летний треугольник: Вега — Денеб — Альтаир. Великий Космос, неведомый, пугающий и, вместе с тем, неимоверно притягательный.

Правда, «звёздные» часы для созерцателей ночного неба наступят позже, во второй декаде августа. Как занимательно было в минувшие годы, ещё парнишкой, забираться на крышу дома, и там, лёжа вверх лицом на приятно холодящем спину кровельном железе, наблюдать, как прочерчивают исходящее брызгами звёздного молока небо бесшумные огненные стрелы метеорного потока Персеидов!

Однако, пора оторвать взгляд от звёздных пастбищ! Во-первых, не следя за дорогой, можно запросто заехать в кювет. А во-вторых, в такую волшебную, сказочную пору, как купальская ночь, и здесь, в царстве земном, найдётся немало достойных внимания диковин. И вообще: всё окружающее нас на самом деле исполнено нездешнего волшебства. Надо только уметь видеть это!

Вот таинственно сомкнулись вдоль обочин травяные джунгли. Не шелохнутся, не дрогнут, зато наполнены до предела оглушающим стрёкотом кузнечиков. Сотни больших и малых трещоток, словно соревнуясь друг с другом, звенят в различных концах придорожья. А от дальнего болотца вторит этому концерту сводный лягушачий оркестр. Не раздражает, нет: родно, знакомо, мило уху!

Едва заметно серебрясь в лунном луче, дремлет озимая рожь. А может, только кажется, что дремлет? Смутные, туманные образы возникают над застывшими, наклонившимися к земле колосьями, и так же внезапно исчезают, бесследно растворившись в ночной синеве. И почему-то очень хочется, чтобы это были добрые полевые духи, поставленные здесь блюсти урожай.

Где-то в глубинах полей рождается крик. Жалобный, протяжный, разносится он окрест, замирая вдали, у самой стены тёмного зубчатого леса. Ну как тут не вспомнить легенды о дедушке-полевичке!? Он кричал, не иначе! А о чём — сие неведомо…

Новые бесшумные тени, заметавшиеся в неподвижном воздухе, привлекают внимание, заставляют ещё более расширяться привыкшие к полумраку зрачки. Резкие, крутые виражи, умопомрачительные кульбиты воздушного танца. Что за таинственные летуны? Да это же ночные ласточки, козодои, вылетели на охоту за насекомыми!

Лес с обеих сторон подступает к дороге, хватает её в свои тёмные объятья. Днём и не лес это вовсе, так себе, одно название. Но сейчас… Сейчас это дивное, неведомое царство, иной мир, обитель и тронный зал самого Лесного Владыки. Как там это у Василия Андреевича Жуковского? «Он в тёмной короне, с густой бородой…»… Пора, однако же, включать свет: дороги совсем не видно!

Жужжание динамки едва нарушает вязкую ночную глушь. Неожиданно яркий сноп света выхватывает из цепких щупалец тьмы то придорожную рябинку, то серый, лишённый коры, ствол мёртвой сосны, то… Что это?!!

Впечатление такое, будто сейчас, в самый пик лета, нежданно-негаданно с небес повалил хлопьями густой снег. То, привлечённые внезапно вспыхнувшим светом, в его луче начинают кружиться сотни, тысячи белесых крылатых созданий. Стая ночных бабочек вьётся вокруг велосипеда в волшебном, феерическом танце. Иные мягко задевают крыльями его седока, будто очаровывая того, уводя своими танцами в дивные чертоги Нездешнего Королевства. Интересно, как это всё выглядит со стороны? Да, опять Жуковский, на сей раз — наяву:

«Ко мне, мой младенец: в чащобе моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей.
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая — тебя усыплять…»

Ну, усыпить, — это навряд ли! Поигрались — и будет! С лёгким щелчком ротор динамки отскакивает от колеса, — и неисчислимое потомство Лесного Царя, мгновенно отстав, возвращается в заповедные чертоги своего властного отца…

С вершин приузольских елей беззвучно срывается пара больших птиц. Неровным, пляшущим полётом совы перелетают реку и скрываются из глаз в недрах высокоствольного сосняка на другом берегу. Вода в зыбком лунном свете лоснится, словно кусок отборного антрацита. Чуть слышно щебечет она что-то на своём непонятном наречии под обрывистыми откосами в местах изгибов речных колен. О чём? Кто знает… Может, сетует на то, что не приходят более на её берега русые девушки в длинных льняных одеждах, не пускают по её тихим струям снятые с чела венки с крохотным светлячком священного купальского огня? Что не разводят средь прибрежных полян костры в честь Изначального Покровителя Матушки-Земли, не прыгают через них, загадывая при том светлые и чистые желания, счастливые юные пары? А может, просто поёт вода от избытка чувств, не обращая внимания на все суеты нынешнего человечества, слишком уж возгордившегося своим «божественным» происхождением?

Нет, костры-то, конечно, палят и нынче, да только кто? Сидят, в большинстве своём, подле них горе-туристы и пьют, морщась, (разве от доброго морщатся?!) горькую отраву, дьявольское пойло, завезённое на погибель русской земле…

Промеж пушистых елей на привольном узольском берегу густо разросся папоротник. Сейчас это — просто сплошные тёмные заросли, лишь на более светлом фоне выходящей к реке прогалины можно различить силуэты огромных перистых листьев.

— Будет цвести?! Не будет?!

Чиркает спичка. На старенькой «Ракете» — одиннадцать пятьдесят пять. Томительно, словно целая вечность, тянутся последние минуты перед полуночью…

— Ну же, ну!!!

Но сумрачный подлесок уже не оживляется более ни одной искрой. Сказочный жар-огнецвет и не думает даваться в руки. Да, брат, эта сказка пока не для тебя!

— Пока что — да! Но ведь существуют и другие. И ты их немало повидал, даже в сегодняшнем, столь коротком путешествии. Живи сказкой, верь в неё, и тогда, рано или поздно, она распахнёт для тебя свои сияющие двери! Верь Мне: ведь всё в этом мире держится на Вере и Любви. Так уж Я это устроил…

— Кто ты?!

— В своё время ты узнаешь и это. А пока… Пока Я живу в твоём сердце, сынок, и это — величайшее откровение сего бренного мира.

Близ смутно белеющего на другом берегу пляжа неясно скользят какие-то тени. Легчайшие вуали туманов уже парят над коврами прибрежных осок. К утру, до которого осталось всего ничего, они загустеют, повиснут ещё ниже. И тогда в темнеющих разрывах меж ними приоткроются дверцы в иные миры. Стройные фигуры водяниц поплывут в дивном хороводе над притихшими водами. Стайка юных дриад, освободившихся на время от цепких древесных объятий, невесомыми изумрудными искрами мелькнёт над сонной поляной. Над поверхностью дремотного омута раздастся тяжёлый всплеск, широкие круги разбегутся во все стороны по речной глади. То покрытый серебристой чешуёй водяной, решив поозоровать напоследок, ударит по воде широким рыбьим хвостом перед тем, как забиться под какую-нибудь налимью корягу. И даже в изменившемся, ставшем более осмысленным журчании реки послышится запредельное пение, зовущее, манящее за собой…

Ночь, безмятежная купальская ночь, сказочная, словно бы пришедшая из далёкого детства, ещё полноправно царит над спящей землёй. Волшебный летний треугольник, Вега — Денеб — Альтаир, вовсю блещет на тёмном бархате небосклона. Но порозовевшая лунная краюшка уже скрылась за зазубренными верхушками лесов поузолья. А если, поднявшись в воздух, воспарить над ними, подобно вновь появившимся совам-неясытям, то можно увидеть, как далеко-далеко отсюда, на северо-востоке, у самого края горизонта появилась узкая зеленоватая полоска, — предвестница грядущего рассвета.

Июль 1998 года — май 2003 года

Малиновые звоны

Спеет ягода-малина
По опушкам.
Подавилась спелым колосом
Кукушка.
Разлилось лесами лето,
Благо дея,
Доброй сказкой свет-июля,
Чародея.
Ой ты, ягода-малина,
Во лесочке,
Прибывай скорей в заветном
Туесочке,
Выходи из листьев, дивный лик
Не пряча,
Чудо-девицей: и нежной,
И горячей!

Безжалостные солнечные лучи отвесно падают с блеклого, полинялого от зноя неба. Раскалённый воздух над просекой дрожит, колеблется, расплывается во все стороны. Временами, когда поднимаешь одуревшую от жары голову, отрывая взгляд от окаченных ягодой кустов, кажется, что похожие на тощих великанов опоры высоковольтки деформируются, складываясь посередине в какой-то причудливый зигзаг.

Комаров, донимавших нас с утра, стало гораздо меньше. Но зато на смену им, удалившимся вглубь лесных зарослей, явились целые рои назойливых мушек. Эти нахальные создания, остервенело жужжа, лезут и в глаза, и в уши. Так что частенько приходится выпрастывать руки из колючих объятий малины и махать ими перед лицом, попутно роняя наземь спелую бархатистую ягоду и употребляя далеко не благозвучные выражения.

Кроме жары и гнуса, мучит ещё и жажда. То, что мы выпили утром дома, давно уже вышло с крупными каплями пота и бесследно исчезло среди всепоглощающего июльского зноя, включившись в пресловутый, знакомый ещё по учебникам природоведения, круговорот воды в природе. Приперевшись сюда, на самую окраину Городецкого района, на стареньком «Запорожце», принадлежащем Серёге Барышеву, никто из нас троих и не подумал захватить с собой питьевой воды. Чтобы хоть как-то заглушить чувство жажды, мы поддеваем целые пригоршни лесной малины — и отправляем их в рот. Нежная ягода мгновенно давится от легчайшего движения языка, тёплый сладкий сок приятно орошает иссушённое нёбо. Жажда на какое-то время утихает, чтобы впоследствии вернуться с новой силой…

Идея похода за малиной зародилась спонтанно. В предыдущую декаду по разомлевшим от зноя лесам, до предела взбаламутив умы грибников, прокатилась первая волна невиданного урожая белого гриба. Давненько уже не бывавший таким тороватым июль наводнил своими чадами и ельники, и березняки. Лишь мшистые сосняки отказались на время от родов, решив повременить до августа. Да что там леса, когда даже в Городце, по заросшим берёзами склонам оврагов белые росли, как на дрожжах! От посещения же заветных делянок добыча исчислялась, в иных случаях, аж сотнями экземпляров.

Не миновало грибное нашествие и воротиловских окрестностей. На минувшей неделе близ каждого из здешних перелесков стояло по десятку автомобилей, а по залитым буйным кипреем просекам носилось эхо от непрерывного ауканья. Но срок плодоношения гриба, равно как и век его, не ахти велик. И вскоре поголовье носителей широкополых шляп резко пошло на убыль.

Буквально пару дней назад, пробродив с тем же Серёгой по здешним местам, мы едва смогли огоревать по полкорзинки уже успевшего перестоять боровика. Но рысканье средь валежника, поклоны густым еловым лапам и прочие малоприятные эпизоды всё же не пропали даром. Нас поразило обилие урожая в малинниках, что, наряду с кипреем, заполонили места недавних порубок. Ягода достигла такой стадии зрелости, что начала попросту опадать на землю. Спокойно созерцать, что столько лесного добра пропадает втуне, крайне сложно. Поэтому и было решено приехать сюда через денёк-другой, прихватив, для компании, ещё одного коллегу.

Моё сегодняшнее утро начиналось так же, как сотни предыдущих. И всё же оно было особенным, по-новому манило в сиреневые туманы, спрятавшие от взора всё, находящееся далее ста шагов. Похоже, но чуть по-иному шуршали травы под ногами, по-иному сыпались с них потревоженные сонные росы, на иной мотив звенел ранний комарик над ухом. И уж совсем чем-то отвлечённым, выпадающим из общей гармонии, казалось монотонное гудение проводов высоковольтки, сокрытых в просвечиваемой золотисто-розовыми лучами дымке утренних испарений. Похожи, но, вместе с тем, строго индивидуальны были сизые узоры лишайников на огромных пятернях еловых лап. И так же, как не сыскать одинаковых отпечатков пальцев, так не найти было на огромном лесном пространстве двух одинаковых деревьев, двух тождественных муравьиных куч, двух абсолютно схожих тропинок. Именно умение видеть индивидуальность, неповторимость и не позволяет пресытиться созерцанием прекрасного, — залог того, что любовь к природе, пылающая в сердце, не превратится в чадящий, едва тлеющий фитилёк…

Давно уже пропал в туманах оставленный позади голубой «Запорожец», припаркованный близ задумчивого светлого березняка, а мы всё брели краем просеки. Не раз приходилось, раздвигая ветви руками, углубляться в заросли, дабы обойти стороной огромные кучи бурелома. И, нет-нет, да мелькала средь сумрачных стволов яркая, «гуашевая» шляпка схоронившегося там от жары подосиновика. Но такие оказии случались лишь эпизодически…

Тускло-оранжевый, низко висящий шар утреннего солнца появлялся в дальнем конце просеки. Туманы редели, расступались, обнажая пространство, густо поросшее высоким ягодником. Осторожно ступая через сухие валежины, мы углублялись в малинник, всяк на особицу, высматривая для начала наиболее урожайные места. Находя их, ставили тару наземь, чтобы брать ягоду в две руки. Процесс сбора начинался весело и споро! Он был бы ещё приятнее, если бы не налетевшие откуда ни возьмись комары. Пригибая руками колючие ветви, выворачивая их листвой «наизнанку», мы махом ощипывали густо-красную ягоду, и первые горсти той укрывали донышки вёдер, ибо нежнейшую из ягод лучше собирать в вёдра! А у недотёп, предпочитающих корзины, с днищ их плетёнок, наполненных малиной, вскоре начинают течь ярко-алые ручейки.

Забравшись в самую гущу поросли, мы обирали всё вокруг себя и устремлялись далее, оставляя сзади узкие бреши, причудливо, словно ходы древоточца, извивающиеся в сплошном кустарнике. Верный знак для тех, кто придёт сюда после нас: местечко обобрано, ищите другое!

Время шло, солнце поднималось всё выше и выше, и лучи его, поначалу мягкие и ласковые, начинали ощутимо припекать Уже не так сноровисто сновали руки среди тёмно-зелёных, с серебристым исподом, листьев. Всё чаще поднимались головы, дабы кроме примелькавшихся до тошноты ягод усладить усталый взор окружающими красотами июльского леса. А с противоположного конца делянки уже раздавались отдалённые голоса новоприбывших сборщиков. Многочисленная компания с лукошками и бидонами, возглавляемая пожилым дядькой, сходу врезалась в нетронутый край ягодника, с шутками-прибаутками рассыпаясь по нему…

… Безжалостные солнечные лучи пронизывают знойный июльский полдень. Ведро моё давно наполнено доверху, обвязано куском лёгкой ткани, и нехотя, с ленцой, кочует со своим хозяином по необъятному малиннику. Я, даже вконец обленившись, успеваю собрать ещё с треть предусмотрительно прихваченного лукошка, когда у товарищей наполняются, наконец, их вместительные ёмкости.

Ну вот и всё. Кто-то, одёрнув старенькую штормовку, присаживается отдохнуть на серебристый пенёк, кто-то, подгибая усталые ноги, валится прямо на ковёр сухого, огненно-рыжего мха. Следует небольшой перекур — и наша маленькая компания, сопровождаемая эскортом назойливых насекомых, неспешно удаляется туда, откуда пришла, оставляя едва початый ягодник на откуп вновь прибывшим любителям малины.

Обратный путь всегда труден. У того, кто не ленился в лесу, каждый шаг идёт за три, гудящие ноги не поднимаются, то и дело натыкаясь на скрытые в травах валежины. Не шибко тяжёлый груз тянет руки, словно здоровенная гиря. Да ещё эта жажда! Нам терпеть её до самого Брилякова, где, подкатив к первой попавшейся колонке, напьёмся прохладной воды так, что она начнёт подступать к самому горлу. А пока же, не обращая внимания на жару и на мух, мы упрямо держим путь по залитой ослепительным светом просеке. Туда, где под сенью старой раскидистой берёзы ждёт нашего возвращения верный маленький «Запорожец»…

Позади клубит пылью золотистый просёлок. Потоки встречного воздуха врываются в открытые форточки автомобиля, охлаждая и вентилируя раскалившееся за день нутро, только что походившее на внутренность духовки. Воздух насвистывает пронзительные мелодии, двигатель урчит с басовитыми нотками, но в ушах у меня, погрузившегося сейчас в какую-то странную отрешённость, мягкие, переливчатые звоны. «Малиновые звоны» — так, кажется, говаривали в старину. А почему малиновые? Разве эта сочная неженка звенит? Ах да, это же по имени города! А почему город — Малин? Но мысли уже не подчиняются мне.

Недовольно завывая, «Запорожец» выползает с просёлка на высокую насыпь асфальтовой трассы и, набирая скорость, устремляется к Городцу.

Июль 1998 года — март 2003 года

Хозяйка моховых перин

Я предан природе, и день ото дня
Неистовый зов завлекает меня
Туда, где вместилищем доброй волшбы
Гнездятся под лапами елей грибы,
Где смотрится молча крушины листок
В тихони-речушки безвестный исток
И щедро румянит растительный кров
Брусника — сокровище мшистых боров.

Дорога похожа на ржавую рану на зелёном теле леса. Сравнение — в самую точку, ибо дёрн напрочь, словно кожа с мышц, содран с земли колёсами и гусеницами тяжёлой лесозаготовительной техники. Кое-где посередь дороги тянется глубокая борозда, явный признак трелёвки хлыстов волоком, ещё одного — миллионного? миллиардного? — непрошенного вмешательства людей в Извечный Уклад Жизни. Природа незлобива и терпелива, но и её терпению рано или поздно придёт конец…

Три пары ног мягко ступают по развороченной земле — и чёткие отпечатки ребристых протекторов обуви тянутся по сероватому суглинку. Грибники? Похоже на то. Во всяком случае, в руках у всех — объёмистые корзины.

Неподалёку от штабелей поверженных древесных стволов примостился приземистый гусеничный тягач. Средь произведённого вокруг опустошения, невольным соучастником коего ему довелось стать, он, временно покинутый в отдалённом лесном краю, смотрится сейчас донельзя уставшим доисторическим чудовищем. Тем, что досыта упилось крови и уснуло тут же, прямо среди тел своих жертв.

Вырубки, клинья-семенники, опять вырубки… Но здесь на удивление живучая земля уже успела частично подзалечить нанесённые ей увечья. Делянки оделись в молодняк-самосейку, искалеченные дороги — во мхи и травы. Леса, как могут, сопротивляются напору извне. Но надолго ли хватит запаса прочности, вот вопрос?..

Похоже, что все лесные речки начинаются одинаково. Цепочка затерявшихся среди зыбунов бочажков тянется мимо чахлого болотного древостоя. Затем речушка ныряет под землю, пропадая из виду, чтобы вновь выскочить на поверхность через сотню-другую метров. И лишь значительно ниже основного истока она обретает устойчивое русло и с мелодичным журчанием бежит меж зелёных лесных стен.

Такова и Богдановка, получившая своё прозвище от деревеньки, мимо которой этот ручеёк несёт свои словоохотливые струи. Низина, где рождается на свет её исток, обильно поросла берёзовым мелколесьем и квелыми болотными соснами. Но ныне склоны речной долинки, крутолобые моховые кочки играют алыми сполохами — столь велик урожай на разросшемся по ним брусничнике!

Место это было запримечено ещё вчера. Но тогда у людей, возвращавшихся с тяжёлыми грибными корзинами, не было уже ни времени, ни сил на сбор окативших кочки лесных даров. И всё же обилие и нетронутость румяных кисточек на невысоких кустиках возымели своё действие. Люди пришли сюда опять, на сей раз — именно за ягодой.

Брусника — это вам не земляника с малиной, хлипкие неженки, требующие отдельной тары и деликатного обращения! Для неё достаточно большого пакета, поставленного в угол корзины. В другую же часть можно собирать грибы, без особого риска перемять добытую ягоду. Поэтому трое, посовещавшись, решают сначала немного побродить по окрестным хвойным клиньям в поисках «детей тени», а уж потом всецело предаться трудоёмкому процессу сбора брусники, олицетворённого лесного румянца…

День, ясный солнечный день августа, перевалившего на вторую свою половину, входит в силу среди заникулинских лесов. Природа словно спешит излить отпущенный лимит тепла и света перед грядущими промозглыми днями. Солнечные лучи насквозь простреливают мелколесье, заливают золотым расплавом макушки высоких деревьев, мириадами блёсток сверкают на покрытых росами травах, пытаются даже проникнуть в святая святых — к подножьям древних разлапистых елей.

Люди, рассыпавшись цепью, медленно идут границей молодой и старой поросли, напряжённо вглядываясь себе под ноги. Ведь именно тут самые излюбленные места обитания всевозможных видов грибов, которые хоть и прозываются «детьми тени», но навряд ли станут обильно плодиться в глубинах сумрачных ельников. Солнечные блики, пестря, играя, сбивая с толку, всё ж не могут запутать опытных грибознатцев. И в корзинах заметно прибывает от срезанных рыжеголовых лисичек, замаскировавшихся под золотистые пятна света жёлтых мохнатых груздей, толстокоренных подосиновиков и голенастых еловых беляков. Прогалину за прогалиной, клин за клином обходят грибники, чтобы, в итоге, вновь вернуться на исходное место, к мягким моховым кочкам, залитым краснощёким брусничным заревом…

А всего лишь несколько дней назад их старенький ЗАЗ без конца вяз и буксовал на размытых дождями просёлках зафедуринских краёв. Пассажирам частенько приходилось вылезать из уютного салона, прямиком в противно хлюпающую грязь, и изо всех сил подталкивать ревущий автомобиль. Когда же они, после долгих перипетий, добрались до цели, хляби небесные вновь разверзлись, сея на грешную землю то нудную пылеобразную морось, то мелкий холодный дождь. И уже не очень-то радовали урожайные кочки огромного брусничного урочища. От постоянного соприкосновения с влажной, холодной ягодой, пальцы рук через некоторое время краснели, распухали, отказывались повиноваться… Но странно: несмотря на мерзкую погоду, окрестности буквально кишели народом. В разных концах болотины горласто перекликались конкурирующие ватаги любителей ягод, на близлежащих дорогах настойчиво сигналили автомобили, сзывая отставших и заблудших. И все, буквально все уходили с изрядно наполненными брусникой вёдрами, лукошками, корзинами…

А ныне — прогретый ласковым солнцем денёк, лес да бочажки с загадочной темноватой водой, настоянный на августовской тишине неподвижный воздух, так и манящие прилечь на них мягкие моховые перины, средь которых, полновластной хозяйкой этих мест, разорделась ядрёная боровая ягода…

Грибники, превращаясь в ягодников, ставят на приметное место потяжелевшие корзины — и налегке разбредаются по облюбованным кочкам. Несколько доящих движений руками, и первые горсточки ярко-алых, иногда со светлым бочком, ягод с шуршащими звуками катятся на дно пакетов. Горсть за горстью, кочка за кочкой… Пройдёт ещё немало времени, пока пакеты потяжелеют настолько, что людям придётся возвращаться к корзинам, перекладывать в них гриб к одной стороне, ставить собранную бруснику к другой. А после, не в состоянии оставить пропадать на кочках это чудо августовского леса, они будут через силу добирать остатки обильного урожая, пока в корзинах уже не останется для него места…

Ясная, безветренная погода позднелетья. Изувеченная дорога, ведущая к выходу из лесных кущ. Тяжёлая ноша, то и дело перебрасываемая с руки на руку. Обувь ещё глубже вдавливается в развороченную почву, перекрывая отпечатки давешних следов. Трое усталых любителей лесных путешествий, смахивая со лбов капли выступающего пота, возвращаются к опушке, где на обочине, супротив небольшой деревеньки, припаркован их транспорт. Под завязку полные корзины сейчас более всего напоминают открытые сундуки с сокровищами. Среди густо-жёлтых лисичек и чуть менее бледных груздей, что определённо сошли бы за аккуратно уложенные золотые украшения, поблёскивая на солнце, словно самые настоящие рубины, рдеют ягоды брусники. Той самой, что совсем недавно сказочной диадемой венчала чело скромных моховых кочек, затерянных где-то в лесных глубинах.

Август 1998 года — март 2003 года

В копне ржаной соломы

Как в позабытом детском сне,
Опять лежу в ржаной копне
И в глубину своих очей
Вбираю тёмный лёт грачей
И золотой полёт листвы
По беспределью синевы,
И ветер, что плясать солощ
Над увяданьем робких рощ,
И небеса без края-дна…
И шелестит мне та копна,
Как в позабытом детском сне,
О том, что счастье здесь, во мне…

Ну вот, и позади один из самых удачливых грибных сезонов, ибо лето 1998 года было куда как щедро на грибки. Благословенная матушка-земля порождала их ныне целыми легионами. Но сейчас — всё, финал. Найденные сегодня подосиновики — прощальный дар леса, не сулящий уже никаких дальнейших перспектив…

Златокудрые приузольские березняки, на которые уже легла неизгладимая печать осенней обречённости, нежатся под ласковыми лучами сентябрьского солнышка. На ясно-голубом фоне они кажутся волшебными сетями, полными пленённых золотых рыб. Временами откуда-то из безоблачной бездони небесного купола налетает порыв озорного ветра. Лихо проносясь над узольской долиной, словно шаловливый мальчуган трясёт он невода берёз, и с тех стайками освободившихся рыбок в синь-море медленно плывёт листопад. Воздух удивительно прозрачен, дали горизонта ясны и близки, а то, что будущее неясно и туманно… Что ж, и в этом есть свой особенный, неповторимый шарм!

Выпуклое поле против Сбоихи, покрытое щетиной серой колючей стерни, временами кажется чьей-то огромной макушкой, стриженной «под бобрик». Несколько брошенных копен соломы, по каким-то причинам не свезённых в скирды, — идеальное место для отдыха. Как хорошо мечтать, лёжа в копне обычной ржаной соломы, раскинув руки крестом, впиваясь глазами в раскинувшуюся вверху лазурную глубину и провожая долгим взглядом кочующие там птичьи стаи, вспоминать родное, светлое, доброе, ибо о плохом и грязном здесь просто не думается! Тело лежит в копне, а сознание… Сознание, воспарив над увядающей осенней землёй, чудесным образом пронизав пространство и время, оказывается то в неистово звенящих майских березняках, то в пестрящих многоцветьем трав суходолах перволетья. То в раздумье сидит оно на поросшем рогозом и осоками берегу тихого лесного озера, то созерцает стремительный бег мутно-коричневых вод буйного весеннего паводка.

Нескончаемые, вечно новые грибные походы, жаркие боры и закутанные в тёплые грибные туманы поляны, непросыхающие росы коренной грибородной поры, студяные пожары крон времён её заката. Встречи и росстани, обретения и потери, милые сердцу отголоски ушедших дней и лет! Да, время уходит, его не повернёшь вспять. Лишь ненадолго может вызвать призрак минувшего колдовство, называемое человеческой памятью. А жизнь идёт, стремится, летит, чем дальше, тем быстрее. Вот и оглянуться не успел, а скоро пятый десяток…

Неожиданный шорох возвращает к действительности. Неясные шуршащие звуки доносятся из глубины копны. Утихли… Вот опять…

Всего в каком-то метре от лица солома начинает колебаться. Ещё мгновение — и усатая мордочка, поблёскивая бусинками живых, смышлёных глаз, появляется над поверхностью копны. Крохотный пятачок беспокойно принюхивается, но не вынюхав ничего подозрительного (запах развалившейся на соломе двуногой громадины, видимо, не в счёт), зверёк вылезает на поверхность полностью, встаёт на задние лапки — и замирает столбиком, прижав передние к груди. Небольшое, с ладонь длиной, вытянутое тельце красновато-бурого цвета, белые брюшко и грудка, нервно подрагивающий короткий хвостик, острая мордочка с небольшими ушами. Ласка, самый мелкий представитель куньих, проверяет здесь копны и скирды на предмет наличия мышей и полёвок. И горе тому неосторожному грызуну, что попадётся ей на пути! Кровожадность этого маленького существа, невольного стража людского урожая, далеко превосходит таковую у крупных хищников. А ведь по внешнему виду не скажешь — милая, симпатичная зверушка. Да, хорошо в данной ситуации быть не лягушкой или полёвкой, а человеком!

Ласка вновь ныряет в солому. Вновь раздаются внутри копны смутные шорохи. Затем усатая физиономия выглядывает в другом месте, уже значительно ниже, опять скрывается, и так — несколько раз. Челночный метод поиска. Как же, знакомо! Именно так прочёсывает грибные угодья тот, кто дока в тихой охоте: профессионально и основательно, не пропуская ни одной пяди. У кого глаз востёр и навык имеется, и после людей наломает себе отборного гриба, да такого, что коллеги только ахать будут. Настоящий мастер — не то, что ротозеи, у которых на голове галки гнёзда вьют!

Видимо, копёнка оказалась неурожайной (не иначе, я всех мышей распугал!) и ласка, струясь меж щетин стерни, короткими прыжками удаляется в направлении соседней кучи соломы. Последний раз мелькает ржаво-бурая спинка, — и предприимчивый зверёк скрывается из виду. И вновь небо с рассыпавшимися по нему чёрными точками стай врановых птиц, золотистая копна ржаной соломы, озаряемая косыми солнечными лучами, лёгкий ветерок, приятно обтекающий обнажённую голову, в которой опять начинают рождаться, наслаиваться друг на друга образы минувшего, прерванные было нежданным появлением маленькой хищницы. И опять, в который уже раз, убийственный, заслоняющий всё и вся вопрос: а дальше то что?! Вроде, жить стараюсь по совести, с природой общаюсь на полную катушку… Ну а кончится в один прекрасный момент эта блажь?

Большой аспидно-чёрный ворон, прилетевший откуда-то со стороны дальних ферм, тяжело планирует на верхушку скирды. Сделав несколько шагов, он деловито, по-хозяйски оглядывается. Убедившись, что на поле всё спокойно, гортанно выдаёт:

— Крок-крок-крок! — и с важным видом прохаживается взад-вперёд.

Разве спросить у вещей птицы совета: а правильно ли живу, не желая совершать великих открытий и подвигов, довольствуясь скромной жизнью в захолустном городке? Истинное ли счастье нахожу там, где его, подчас, никто и не видит: в тихих радостях грибных охот, в духовном слиянии с природой, в созерцании её неброских красот? Не мелко ли это, а? Но ведь наш мир — двойственен, и всё «великое», если оно только не связано с истинной духовностью, рано или поздно влечёт за собой и великие бедствия. А как же назвать человека, что не может прозреть их? Разве что великим глупцом…

Но спросить я не успеваю. Большая птица, неуклюже подпрыгнув, тяжело взмахивая крыльями, устремляется туда, где средь строгой зелени ельников и охваченных пожаром осени березняков вьёт свои петли неторопливая лесная река Узола. Где-то в поднебесье в последний раз раздаётся «крок-крок-крок!» — и всё стихает.

Улетел… Ну, это и к лучшему. Спрашивать совета я более не хочу, ибо ведаю истину. Она вошла в открытое сердце за те секунды, пока я наблюдал отлёт крылатого вещуна. Я всей кожей чувствую благое тепло, поднимающееся из самых сокровенных глубин и затопляющее всё моё существо. И мне вдруг кажется, что маленькая копна, брошенная посередь убранного российского поля, крепко сжимает моё тело в своих мягких золотистых объятиях…

Сентябрь 1998 года — январь 2003 года

Пора травозная

Дни длинней, короче ночи,
Вечер вязан спицей хитрой.
Разнотравье брызжет в очи
Яркокрасочной палитрой.
Луговая да лесная
Травка спеет, входит в силу…
Собирайте, травознаи,
То, что в ней земля скопила!

Свершилось! Май, итожа свои благие труды, одел деревья и кустарники в зелёные сарафаны, разубрал землю многоцветными цветочными покрывалами. Именно сейчас, на стыке весны и лета, и начинается золотая пора для сбора и заготовки впрок различного лекарственного сырья, преимущественно трав, листьев и цветов, ибо плоды и коренья вызреют, в большинстве своём, гораздо позднее.

Вообще-то, пора травозная стартует аж с начала апреля. Тогда, когда на первых талых проплешинах под сенью красноствольных сосновых звонниц появляются из-под снега вечнозелёные брусничные кустики. Правда, перечень собираемого об эту пору куда как скуден. Но только пробудится от спячки, пойдёт в рост растительное царство, тут уж не зевай, не ленись!

Нет смысла приводить здесь весь список целебных даров: велик он и разнообразен, ровно тороватая российская земля. А собранное зелье знающий человек употребит не только на травяные чаи да настойки. Много лакомых вещей для сладкоежек можно приготовить из цветов и плодов дикоросов: варенье из одуванчиков или лепестков роз, черёмуховый мёд, витаминный сироп из плодов шиповника…

Ещё рассыпаются окрест звоны птичьих песен, теша слух вырвавшегося на природу горожанина, ещё выводят свои рулады маленькие пернатые солисты, оседлав мутовку самой высокой в округе ели либо забившись в чащу непроходимого кустарника, но уже заметно: стихает стоголосье. Оно и понятно: народившихся прожорливых чад баснями не кормят! Тут уж, как говорится, делу — время, потехе — час. Минет недели три, и вовсе затихнет лес. Забот будет у птах — полон клюв.

Где-то в таинственных глубинах одевшегося в сочную, ещё не успевшую потускнеть зелень леса слышится печальная ворожба кукушки. Вдоль залитого солнцем просёлка, режущего изумрудные шеренги подросшей озими, грациозно порхая, проносится желтокрылый, резной, ровно кленовый лист, махаон, уже давно ставший редкостью в наших краях.

Буйная кипень цветущих земляник затопила подножия старых сосен. Эх, и будет земляники в этом году, коли с погодой подфартит, не побьёт цвет нежданный утренник! А то и так бывает: цвету много, а как зарядят опосля дожди, так и сгинет вся ягода, не успев вызреть. Или наоборот: скукожатся, ссохнутся зародыши земляник, не получив ни капли влаги в затяжную сушь.

Приготовив ножницы и небольшой пакет, осторожно, стараясь не затоптать, пробираюсь я к глазеющим на меня цветочкам, склоняюсь над ними.

— Вы уж того, не обессудьте. Я вас тут немножко… — моё бормотание сторонний наблюдатель принял бы, верно, за бред сумасшедшего.

Материалисты, опьянённые успехами машинной цивилизации, насмехаются иногда над простодушными охотниками примитивных племён, что просят у убитого животного прощения за причинённое беспокойство. Но что знает современная наука об общении на тонких планах?! Как говорится, слышали звон…

Пальцы заботливо собирают в пучок пушистые стебельки. Ножницы щёлкают над самой землёй. Срезанные под корень земляничные растения аккуратно складываются в пакет. Высушенные затем при комнатной температуре, в последующем они будут использованы для приготовления лечебных чаёв.

Для каждой былинки у травозная — свой срок. Определённый месяц, определённая лунная фаза, даже определённое время суток. Цветение — пик целебной силы многих растений. Но ныне уже мало кто знает, что в древности это понятие рассматривалось куда шире. Вершиной цветения считалось максимальное усиление свечения эфирной оболочки растения, его своеобразной ауры, видеть кою, даже в то время, когда материальная скверна не обрела ещё абсолютной власти над человечеством, дано было далеко не каждому. Оттого-то и брали травку именно в это время, а не когда заблагорассудится. Отсюда и предания о жар-цветке папоротника, узреть и взять который могут только чистые сердцем…

Земля и Вода — знаки женские, и в них же — основная сила растущего. Потому-то, наверное, у многих народов сбор трав был сугубо женским делом. Кельтские друидки, славянские ведуньи… Никогда не вкушавшие плоти, ибо убийство животных — уже скверна, девственницы, ибо великая сила заключена в сём качестве, шли они в белых одеяниях, с распущенными волосами, босиком по росным лугам, озаряемые робким светом утренней зорьки, либо следуя за зыбким лунным лучом. Небольшими золотыми серпами, с пением определённых молитв сжинали они травы, исходящие невидимой светоносной силой, и приготовленные из тех снадобья творили чудеса исцеления. Заполонившая современную медицину химиотерапия так и не смогла до конца искоренить медицины народной, идущей от самых корней: единства всего живого на земле, связи этого с высшей, божественной волей. И поныне живут ещё в российской глубинке знахарки, чьё искусство не заменить никакими промышленными препаратами…

Ну, вот и хватит! Как говорится, хорошего — помаленьку! Лишнего не стоит брать даже обычного клевера или зверобоя, не то что земляники, что через месяц разродится душистыми плодами. Да и рассеивается от длительного хранения живительная сила. Полежит год-два целебная поначалу трава — и превращается в никчемную пустышку.

Кончики еловых ветвей — в мягких султанчиках молодых побегов. Неплохо бы нащипать и их: отвар кисловато-вяжущего вкуса — отличное противоцинготное средство в весеннее время, скудное на живые витамины. Осторожно, стараясь не брать много с одной ветки, обираю нежно-салатовые хвойные хохолки, а сверху, из бордовых шишек, на голову сыплется золотистая пыльца. Играющая стайка лимонниц проносится, кружась, в каком-то метре от моего лица. Высоко над озимыми, затерявшись где-то в глубинах безоблачной лазури, звонким колокольчиком рассыпается жаворонок. Прилетевший с полей порыв тёплого ветерка шелестит глянцевитой листвой молодых берёзок, ласково касаясь, гладит меня по щеке. И на сердце от этого становится запредельно спокойно, словно в далёком, давно канувшем в небытие детстве.

Май 1999 года — апрель 2003 года

Царь-ягода

Не корзинка — выставка!
Молодой лесок,
Речка Городиславка,
Мостик — пять досок.
Скроюсь в сини тени я,
Сяду на пенёк,
А в травном плетении —
Вроде, огонёк.
Под еловой пагодой,
В ярком свете дня,
Земляничка-ягода
Просит: «Съешь меня!»

Этот небольшой березнячок, вытянувшийся вдоль уходящей вглубь лесов дороги, я назвал Снегириной рощей. Почему? Да просто потому, что в былые годы частенько слышался в здешних вершинах мелодичный, нежный посвист: то перекликались меж собой незаметные в летних лесах снегири.

Кроме трепетного внимания голосам леса, здесь можно было насладиться созерцанием застенчивой красоты белоногих берёзок, а также открывающимся с опушки живописным среднерусским пейзажем. Поле и перелески, небольшие деревеньки, прикорнувшие меж ними, словно волшебный бальзам для истосковавшейся городской души. До той поры, пока расплодившиеся дикие свиньи несколько раз основательно не перекопали березняк, тут не составляло особого труда набрать разнообразных грибов. В рощице проскакивали темноголовые подберёзовики и рыжие осиновики, густо высыпала в травах жёлтая лисичка, а иной раз попадался и важный белый гриб. Ближе к осени обильно встречалась волнушка, чуть реже — чёрный груздь. По разбежавшемуся меж берёз земляничнику, при желании, можно было собрать несколько горстей душистой спелой ягоды и утолить голод, нагулянный во время блужданий по лесам. Но время неумолимо: всё меньше и меньше лесных даров произрастает под сенью лепечущих на ветру берёзовых крон…

Самое начало июля. Все блуждания по березнякам за Душенькиным оказались безрезультатными: для гриба явно «мёртвый» сезон. Урожаистые лисички ещё только-только начали проблёскивать среди замшелой почвы шляпками размером с копеечную монету. А подберёзовики, те явно перестояли, напоминая уже не грибы, а просто кусок протухшего холодца на корявом сучке. Но я упрямо стебуняю кромкой леса, не теряя надежды что-нибудь отыскать.

Белоствольные хороводы Снегириной рощи. Гриба, разумеется, нет и тут: крохотные зародыши лисичек подрастут самое малое через неделю, а то и две. Но вот земляничник, расплеснувшийся меж возмужалых берёз…

Среди сплошного ковра густых листьев-тройчаток, на склонённых к земле пушистых стебельках часто-часто сверкают рубиновые огоньки. Давненько такого не бывало! Ягода абсолютно нетронута, хотя стоит у дороги на самом виду, а до деревни — пять минут ходу. Тамошние аборигены обычно регулярно наведываются сюда. После подобных посещений земляничник перевёрнут вверх дном, средь него наторены тропы. И брать ягоду в таком месте, откровенно говоря, не хочется. Нынче мне откровенно повезло, и упускать такой фарт никак нельзя! В корзине лежит, на всякий случай, двухлитровая банка с крышкой. А случай — вот он!

Не скажу, что я большой любитель сбора земляники. Но устоять против такого урожая не могу, тем более что гнуса, отравляющего своеобразную прелесть этого занятия, в нынешний год не ахти много. И поэтому, удобно приставив велосипед к развилке светлых стволов, я, не мешкая, отдаю земной поклон царице российских ягод. Минута — и комочки растительной плоти с мягким стуком падают на дно банки.

По знаку зодиака я — Дева, и это обстоятельство во многом определяет характер. Не метаться по ягоднику, выхватывая без всякого порядка самую крупную и спелую землянику и попутно топча всё вокруг! Нет, спокойно и методично, шаг за шагом, с самого краю обирать ягоду подряд, дочиста. Благо, она уже целиком поспела: на ином стебельке красуется аж по пять-шесть штук сряду! И редкая пропущенная алая искорка мелькнёт за моей спиной в примятой траве. Сейчас время мыслить и действовать рационалистически! А романтиком я буду — в своё время…

Везёт же в этом году на землянику! Ещё в первой декаде июня набрал я несколько стаканов её на укромной жаркой луговине, удивив всех знакомых столь ранним урожаем. А тут ягодник невелик, но силён. И банка наполняется на глазах: вот уж и духмяный карминный вал, того и гляди, перехлестнёт через край! Но обобрана едва ли половина. А остальную куда? Неужто добру пропадать?!

Полив водой из пластиковой бутылки эмбрионы лисичек, отрезаю у той узкое горлышко. Ну, чем не тара? Буду собирать сюда!

С начинающей ныть с непривычки поясницей и затекающими от сидения на карачках ногами, я упорно завершаю дело. На наполнившуюся в свой черёд бутылку надевается целлофановый пакет. Теперь не рассыплется! Это — для дома. Ну а сейчас — самое время «попастись», поесть вволю (когда ещё такое выпадет!) прекрасной ягоды российских лесов. Её тут осталось предостаточно!

Ноздри щекочет тонкий, изящный аромат, собравший в себе всю прелесть лесных просторов. Дивен вкус ягоды, раздавленной языком во рту. А ведь кроме отменных вкусовых достоинств земляника на удивление целебна! Сколько же благодати вложено в эту первую даму царства Берендеева, коли она, говорят, от девяноста девяти болезней!? Тем паче, прямо с куста, не успевшая ещё рассеять в пространство свою жизненную силу. Воистину: царь-ягода!

Уже не спеша, с барской ленцой, собираю я землянику. Сначала — в горсть, а потом отправляю в рот, причмокивая от удовольствия. Сейчас мой взор уже не устремлён только вниз, цепко выискивая схоронившиеся под листьями ягоды. Плавно перетекает он с клочка лазурного неба на тихо шелестящие под ласковым ветерком ветви берёз, затем на стройные белокожие стволы; немного поблуждав по ним, спускается ещё ниже — на травы с застрявшими сухими листьями, на яркие огоньки земляник, на снующих там и сям вездесущих мурашей, и назад, к голубой бездонной выси. Вот я и превратился в романтика!

Горсть за горстью, минута за минутой. Желудок уже полон и во рту оскомина. Чувство чего-то близкого, тёплого, но за давностью лет почти позабытого. Вот только бы вспомнить…

Из смутного, ушедшего в невозвратность далека нехотя выходит, проясняется моё первое свидание с царь-ягодой в её родной стихии. Такой же жаркий июль. Насквозь пронизанный солнцем автобус «Городец — Лазарево», резво подпрыгивающий на ухабах грунтовки. Мы, дети, специально севшие на задние сиденья, подскакиваем, словно мячики, едва не врезаясь головами в низкий потолок.

— Осторожней, не картошку везёшь! — раздаются на весь салон возмущенные крики взрослых пассажиров.

А нам — смешно. Когда там очередной прискок? Весёлая дорога!

От Лазарева до Филонова, откуда родом прабабка Марина, километра три. Пыльная дорога меж полей, по которой, ровно цыганский табор, растянулся наш караван. Леса со всех сторон. Гудящие слепни, с самого утра начинающие носиться в воздухе. Всё та же сельская картина, древняя, как мир…

Две деревеньки, и тогда-то немноголюдные, а ныне, наверное, почти полностью вымершие. Задумчивые, поросшие травами берега речонки Лемши, древний серебристый мостик, перекинутый через неё.

Небольшой отдых, и поход на урожайные земляничные делянки, возглавляемый местными проводниками. Подробности его почти стёрлись из моей памяти. Помню только долгую дорогу по лесам и неподвижный знойный воздух. Помню и не менее жаркую перепалку между нашей компанией и другой, одновременно подвалившими к большому вырубку, где ягоды было — необеримо. До смертоубийства дело, конечно же, не дошло. После недолгих дебатов мир был восстановлен, и стороны пришли к обоюдному согласию, попросту разделив вырубок пополам.

А потом была ноющая с непривычки поясница и крайняя усталость натруженных ног, но, как компенсация за перенесённые муки, великолепный ужин из парного молока и свежевыпеченного хлеба, и глубокий, спокойный сон на подушках и тюфяках, набитых душистым сеном. А рано поутру из царства сладких сонных грёз нас вызволяли горластые деревенские петухи, глухое звяканье подойников, мычание выгоняемого на выпас скота. Пряные запахи сухих трав и домашнего хлеба, не показавшийся мне дурным запах коровьего хлева, аромат испаряющегося воска от теплящихся перед образами свеч, сам запах древних бревенчатых стен избы, — всё это манит и привлекает моё сердце до сих пор. Вдобавок ко всему, я воочию убедился, что земляника растёт отнюдь не в корзинах у тётенек, торгующих ею на рынке, и что собирать эту ягоду — куда как нелёгкий труд!

Сие событие подвигло, было, и на литературные труды. Явившись с летних каникул, в сочинении на тему «Как я провёл лето» я, не жалея красок, во всех подробностях изложил происшедшее во время этого похода на бумагу. Но вместо вожделенной пятёрки получил почему-то четвёрку и, вдобавок, безапелляционное заявление нашей учительницы:

— Таких деревень в Городецком районе — нет!

Ну что тут сказать… За четыре десятка лет мне пришлось выслушать много подобного. Я всегда недоумевал, почему люди чаще всего не верят правдивым и искренним рассказам, идущим от самого сердца, но при этом принимают за чистую монету самые отъявленные бредни?! Вот и книгу рассказов о лесе, которую я планирую когда-нибудь написать, кое-кто наверняка сочтёт досужим вымыслом, россказнями печного лежебоки…

Ну, последнюю горсточку и всё! Пока я собираю её посередь опустевшего ягодника, со стороны опушки слышится лёгкое урчание мотора. Оно приближается, нарастает, и в тот момент, когда я отправляю в рот эту самую последнюю горсть, голубой уазик появляется на дороге. Промелькнув между стволов, он останавливается прямо напротив меня. В открывшиеся дверцы высовываются физиономии, но пассажиры вылезать из машины не спешат. С вытянувшимися лицами смотрят они на обобранный дочиста земляничник — и молчат. Спустя минуту, протяжно взвыв и выпустив клуб дыма, внедорожник трогается с места — и его гул стихает за зелёными стенами леса. Я чувствую себя не совсем ловко, явившись невольной причиной огорчения этих людей, но лес велик, и не одна ещё такая делянка скрывается в здешних кущах. Да и в конце концов: не виноват же я, что приехал на три часа раньше! Не отдавать же им собранную с таким трудом ягоду!

Солнечная, весёлая опушка. Бережно, осторожно, стараясь лишний раз не наехать на ухаб, дабы не растрясти свой деликатный груз, рулю я меж серебристо-матовых пшениц, увозя из гостеприимных березняков их драгоценный дар: около трёх литров земляники, российской царь-ягоды. То-то дома порадуются!

Июль 1999 года — январь 2003 года

О чём молчит озеро

Молчание мглистых предутренних вод,
Затерянных в хвойной глуши.
Скользящие в сумраке тени. И вот,
Видением чистой души,
Легко по туманам ступает ОНА,
Струясь неземным серебром,
И счастье — без края, и небо — без дна,
И воздух напоен добром.

Таинственный предрассветный час. Сверкающий серпик месяца словно застрял своими рожками в кроне высоченной сосны. На полускрытой вуалями туманов спокойной глади лесного озера от него протянулась зыбкая серебристая дорожка. Пряная, росная тишь, лишь изредка прерываемая жалобно-протяжным стоном какой-то ночной птицы. Сладким предутренним сном забылись застывшие на водном зеркале жёлтые кубышки. Не слышно ни всплесков, ни урчания лягушек, что имеют обыкновение задавать громозвучные концерты, забившись в густую зелёную ряску близ берегов: под утро угомонились и они. Чуткое, сторожкое забытьё. Но время идёт, и небо на востоке начинает понемногу светлеть.

То ли мнится, то ли наяву: чудной, дивный образ восстаёт средь дымящейся испарениями глади. Неведомое, загадочное существо, дитя туманов, лунного света и тихих вод. Лёгкие, прозрачно-невесомые одежды не скрывают неземной красоты стан из искрящихся водяных струй. Глаза такие, как будто изумруд здешних осок вдруг засиял лунным блеском. Грациозно, плавно выступает пришелица по воде, яко посуху. Хозяйка Озера! Вот и не верь после этого сказкам…

Ближе и ближе по сверкающей, ставшей как будто ещё ярче лунной дорожке. Зов, влекущий нежный зов, завораживающий сердце. Высоко воздетые в приветствии тонкие девичьи руки. Руки? Нет, уже белые лебединые крылья! Бред какой-то…

Сильный взмах, — и видение рассыпается мириадами крошечных сверкающих брызг. Блеск их на мгновение заставляет зажмуриться… Где же ты, сказка наяву?! Небольшое белое облачко медленно тает в центре озера. Курящиеся над поверхностью туманы, месяц, золотящий спинки осок, оцепенелые рогозы, стоящие по стойке «смирно» старые сосны…

Нежно-розовая утренняя зорька робко, исподволь, окрашивает небо. На этом пастельном фоне ещё чётче выделяются зубчато-чёрные еловые силуэты. Девственная, заповедная тишина укромного уголка уже нарушается первыми рассветными звуками. Ещё немного — и где-то в берёзах подают голос вылетевшие на кормёжку зяблики. Что-то гнусаво канючит, кружась над самой водой, невесть откуда взявшаяся темноголовая озёрная чайка. Из-за кромки леса, обступившего озеро со всех сторон, появляется пара неторопливо летящих серых цапель. Несколько кругов над осоками, плеск широких крыл, и вот уже голенастые гостьи степенно, ровно домохозяйки по рынку, бродят по отмели, выхватывая затаившихся в ряске головастиков и желтоглазых мраморных лягушат, выдавших себя неосторожным движением или оказавшихся не слишком проворными.

Лучи солнца, приподнявшегося над лесом, золотят тихую гладь, делая её похожей на расплав драгоценного металла в тигле ювелира. Вода улыбается утру тысячами ослепительных улыбок. Кувшинки доверчиво раскрывают навстречу потокам света сомкнувшиеся на ночь цветы. Стрекозы, ручейники, слепни, коротавшие ночь на стеблях и листьях растений, с первыми лучами солнца пробуждаются, сбрасывают с себя оцепенение, расправляют крылья, срываются с места, устремляясь в полёт. Выползшие из укромных щелей водомерки, водяные блохи и прочая живность, столь многочисленная в подобных местах, выделывая немыслимые виражи, ровно мастера фигурного катания скользят по поверхности. Сквозь пронизанную светом мелкую воду видно: по подводной части стебля рогоза едва заметно движется прудовик, влача на себе домик, свёрнутый в причудливую спираль. А у дна, в иле, поблёскивая чешуйчатыми доспехами, уже вовсю роются в поисках добычи золотистые караси…

Крохотный мудрый мирок, живущий по изначальным законам — и не смеющий претендовать на большее! Сколь беззащитен он перед алчностью и равнодушием, довлеющими ныне над душами тех, кто Вышним промыслом поставлен над иными тварями: блюсти и охранять, а отнюдь не разрушать этот порядок! Ибо разрушив его, разрушитель не сможет выжить и сам: таково Великое Единство всего сущего…

Вязкий, жаркий полдень. Небольшой клин матёрого ельника на берегу, служивший когда-то тенистым загоном для отдыха скота. Старые, потемневшие жерди загородки прибиты прямо к покрытым потёками живицы стволам. Изрядно поредевшее стадо редко пасётся тут, а раскидистые, облапистые кроны по-прежнему дарят густую тень. Но шустрые солнечные лучи находят-таки лазейки средь покрытых сивыми лишайниками еловых лап, достигают подножья стволов, окрашивая бурую отмершую хвою и мхи яркими веснушчатыми бликами. А воздух, погружённый в мягкий полумрак, кажется пронизанным пересекающимися во всех направлениях золотыми нитями — очередное чародейство солнца и леса, явленное тем, кто может видеть.

В корзине у ног — две банки, полные душистой спелой земляникой, даром здешних кипрейных вырубков, замуравлённых дорог да белоногих берёзовых молодняков с пышными папоротниковыми хороводами. В груди, под рубахой, одно сердце, бесценный подарок, дар горних высей, полное чем-то тёплым и чуточку грустным. Нудно звеня, поёт комар над ухом. О чём? О нескладной комариной жизни, не имеющей своих радостей — и вынужденной питаться чужой, ибо кровь и олицетворяет радость? Какой же ты, братец, настырный! Чёрт с тобой, садись и пей! По крайней мере, буду знать, что заимел в этом мире кровного собрата…

В центре озерка, близ поросшей осоками отмели, кряковая утка со своим выводком. Когда она ныряет, птенцы, уже мало чем отличающиеся от мамаши, качаются на расходящейся концентрическими кругами зыби, словно какие-то диковинные поплавки…

Как же, как же я не хочу, чтоб этот очаровательный лесной уголок, со всей населяющей его живностью, когда-либо исчез под натиском «цивилизации»! Божий дар никогда не даётся для ничтожных дел. Так пусть же то, что я владею словом, послужит оружием в противоборстве с теми, кто возомнил себя мудрее Творца! И, словно бы подтверждая правильность размышлений, знойная сонная истома, очарование безлюдья и близости к природе быстро перестраивают сознание на лирический лад:

Манит блеск прохладной глади… Ты, пожар души,
В эту чашу, Бога ради, влиться поспеши!
Ведь не чахнет год от года (вот пришло на ум!)
Жизнь озёрного народа без царей и Дум!

Разлуки и встречи, мимоходные, кратковременные свидания, часовые бдения на мхах за чисткой обильного грибного урожая, пристальные гляделки на водное зеркало, видения, сказочные образы…

Задумчивый сероглазый вечер, бросивший на притихшую гладь лиловые тени, перемежённые алыми бликами. Давно забились в осоки утята. С гнёзд в прибрежных кустах, словно провожая уходящее светило, пищат птенцы камышёвок. Басовито подают голос лягушки, хотя куда этим жалким потугам до минувших позднемайских концертов! Обалдевшие, шальные смерчики мошкары вьются над водой в напоенном влажной теплотой воздухе…

Быстро смеркается. Озеро покрывает лёгкая дымка, прозрачная, как фата невесты. Вот он, таинственный миг! Но, сколько ни смотри, не является взору, легко ступая по тёмному лаку вод, стройный девичий силуэт, не вьётся шлейф невесомого платья по верхушкам осок, не вздымаются к высыпавшим на тёмно-синем небосводе редким звёздам прозрачные руки, неисповедимым образом превращающиеся в огромные белоснежные крылья. Лишь чёрные верхушки леса всё более и более сливаются с окружающей темнотой…

Минувшая, ушедшая за Грань Времён Русь. Сокровенные, сказочные существа: русалки и лешие, гуменники и домовые, добрый дедушка Берендей, пребывание во владениях которого — отрада для души, тоскующей о простом и истинном. Хозяйка Озера…

— Где же ты, моё дивное виденье, моя нежданная любовь?!

Любовь? Но у моей Любови волосы цвета спелой ржаной соломы и смешные веснушки на носу! Скорее это…

— Где ты, сестрица, что с тобой!??

И словно в ответ на зов души, из какого-то неимоверно дальнего далека, из самого сердца Нездешних Вод (или это только мерещится мне?) запредельно-печально доносится:

— Мне страшно, брат! Ваш мир… — и больше ни звука.

Мёртвая, вязкая тишина повисает в лесах. Озеро молчит, и над ним, странно перемигиваясь, мерцают неяркие светлячки лукавых летних звёзд.

Июль 1999 года — январь 2003 года

Часовые тишины

…Бугристых стволов силуэты —
Как в капище древнем волхвы:
От солнца сокрыли секреты
В подлеске, на дудках травы.
Вгляжусь цепко в сумрак шуршащий,
По имени лес назову…
Из дивной, таинственной чащи
В ответ всё «ау» да «ау»…

Свежий западный ветер вовсю озорует по просёлку: трясёт соцветия пижм, пригибает блеклые мощи полыней, гоняет шустрые смерчики пыли золотистой колеёй. Ржаной клин, уходящий за окоём, волнуется, словно море.

Рожь уже достигла той стадии спелости, когда растение становится серебристым от воскового налёта. По этой самой причине, освещённые ярким солнцем поля, взбудораженные ветром, отливают заслуженной сединой. Стоя у кромки посевов, поневоле любуешься тем, как тугой вал воздуха гонит и гонит перед собой к далёкому горизонту поблёскивающую серебряную полосу. Не успевает она сокрыться из глаз, как вослед ей стремится другая. Когда в токах воздуха возникают завихрения, ветер уже не расчёсывает, а просто треплет рожь, подобно тому, как добродушный отец сильной и ласковой рукой взъерошивает волосы на сыновней голове. Трепетная, отрадная сердцу картина, стоящая того, чтобы позабыть на десять минут обо всём прочем, созерцая дивное зрелище:

…И осередь бескрайних нив
Стоял и наблюдал,
Как тот серебряный отлив
За далью пропадал…

Гнусавый крик канюка, сносимого ветром, словно бурый осенний лист, снимает накатившее было наваждение, возвращает к действительности. Да, подобное можно наблюдать часами, но есть и другие дела! А сломленный серебристый колосок берётся с собой на память об этих минутах, залогом и талисманом верности неброскому, но такому милому краю:

…И так красив был блеск седин,
Что я с собой унёс
На память долгую один
Из пепельных волос.

В природе ничего не бывает зазря. Любое растительное сообщество, каждое живое существо зачем-то нужны, кому-то служат. У кого язык повернётся сказать, что девственные ландшафты, не осквернённые ещё людской деятельностью, некрасивы и требуют «улучшения»?! Но сколь печально лицезреть сведённую под корень берёзовую рощу, упрятанную в трубу речушку, воды которой напоминают канализационные стоки, лесную поляну, обращённую в помойку! А ведь ответственные за подобное стремятся отдохнуть отнюдь не на зловонной городской свалке. Нет, они едут к лазурному морю, на золотистые пески утопающих в зелени райских островков, кои ещё не успели загадить их зарубежные «единоверцы». Земля, может быть, и велика, но нетронутых уголков на ней становится год от года всё меньше и меньше…

Впереди, на фоне густо поросшего вековыми деревьями кладбища, рядом с руинами обезглавленной, разрушенной церкви вспыхивают светлые сполохи. То ветер, недавно чесавший на пробор ржаные поля, играет листвой серебристого тополя. А та, озаряемая солнцем, обращая к наблюдателю то тёмный верх, то светлый испод, и порождает этот удивительный эффект:

Темнел просёлок глиняной коростой.
Расплавившимся днём
Светился старый тополь над погостом
Серебряным огнём…

А вдали, за этим волшебным сиянием, за шелестящими о чём-то сокровенном полями злаков, маячат леса, природные фабрики кислорода, неистощимые кладези богатств, источник моего творческого вдохновения, часовые, хранящие в недоступных иным страстям уголках души тишину и покой…

Просёлок виляет в сторону, разрезая буйный поток клеверов. Головки цветов дрожат, качаясь под ветром, словно дразнится засеянное красным клевером поле десятками тысяч маленьких розовых язычков. Вот вредина! А может, и нет. Дразнится — значит, приглянулся ему, вот и хочет, чтобы внимание обратил. Не волнуйся, полюшко! И тебе достанет места на листах пухлой тетради, будет и тебе награда за неравнодушие:

…Им, полям, какая разница:
Проходи — и будь таков.
Ну а это — это дразнится
Сотней тысяч язычков.

Древний, потемневший, покосившийся сруб, стоящий близ поля, окружён разливами цветущего июльского разнотравья. Уж не знаю, чем он служил ранее, амбаром или сеновалом. Но ныне, неописуемо обаятельный в своей глухой заброшенности, он более всего смахивает на одного из тех добрых дворовых духов, что веками блюли чин и ряд в крепких крестьянских хозяйствах. Сейчас же, когда всё пошло прахом, коротает бедолага дни в горьком одиночестве, с грустью размышляя среди отуманенных полей о минувших днях:

Вечер был сероглаз, вечер был синегуб,
Словно спелой черники отведал в лесах.
Выпах сеном и смолью заброшенный сруб,
Что у тихого поля стоит на часах…

Опушка. Фиолетовые теремки люпина. Заросли луговой ромашки, хлещущие по колёсам на заброшенном просёлке. Поющие в унисон с ветром светлые березняки. Скопища переросших валуёв и чёрных подгруздков, раскиданные меж стволов. Прозрачно-красные ягоды костяники, подобные созвездиям рубинов в брошах модниц. И вкус, и цвет, и даже плод-костянка «северного граната» — как у южного собрата. Собери мимоходом горсточку, потешь себя кисленьким!

А вот и старый ельник. Ветер скулит где-то в вершинах деревьев. Внизу же, в царстве мхов, прелой подстилки и голубоватых лишайников — тишь да гладь, вековечный покой и сумрак. Многие недолюбливают густые ельники, но, для непредвзятого глаза, сумрачность и таинственность придают им особый, волшебно-сказочный колорит. Иногда, когда пробираешься еловой чапыгой, так и кажется: вот-вот, ещё немного, и расступятся мощные бугристые стволы, открывая взгляду крошечную, сокрытую от любопытных глаз полянку со стоящей посередь неё избушкой на курьих ножках…

А ведь прототипы сказочной Бабы-Яги действительно существовали в ведические времена Святой Руси. Превращённые глупой молвой в кровожадных уродливых чудовищ, на самом деле это были люди великой святости и огромной силы духа. Верные обету, удалялись они в глухие лесные скиты и жили там долгие годы в полном одиночестве, питаясь тем, что даст лес да добрые люди, изредка навещавшие обитель. В своём затворничестве творили они молитвы, тогда называемые ягьями. И именно подвиг людей, совершающих ягьи, повторил через тысячелетия преподобный Серафим Саровский, удалившись от мира в дивеевские чащи и став там величайшей святой личностью в истории новой Руси.

Давно уже канули в Лету те времена. Не стоят более в непролазных некогда лесах жилища подвижников, — маленькие, но ослепительно-яркие оплоты духовности. Да и сами леса уже не те. Всё больше порубки, заросшие сорным мелколесьем, тянутся порой на целые километры. А спелый боровой лес, в большинстве своём, давно сведён — и отправлен куда подальше. Но не перевелись ещё люди, для коих широкие нивы милее закатанных в асфальт площадей, зелёные своды леса желаннее каменных джунглей городов, размеренный уклад жизни отраднее суеты мегаполисов, которые, по сути своей, более центры разрушения культуры, нежели её средоточие. Земной поклон вам, кто живёт по сему!

Ветер шумит в вершинах елей и сосен. Молодые осинки на опушке словно зашлись в аплодисментах щедрому июлю. Лес глухо гудит, будто напевает древнюю, забытую всеми, кроме него одного, песню без слов, не имеющую, кажется, ни начала, ни конца. Что-то грустное, тоскливое, и, вместе с тем, завораживающее есть в этих звуках. Хочется слушать и слушать их, попутно собирая по бледно-зелёным мхам жёлтые грибы лисички, чем-то похожие сейчас на россыпи тусклых золотых монет. И в какой-то момент, по неисповедимому, снизошедшему свыше откровению, вдруг ощутить себя частью этой песни.

Назавтра ветер утихнет. Утихнет и лес, молчаливо, смиренно встречая трепетно нарождающуюся зорьку, провозвестницу нового дня. И когда я, с первыми лучами солнца, позолотившими наговорившиеся, напевшиеся намедни вершины приду сюда, леса предстанут передо мной в своём истинном обличии: часовых тишины, извечных хранителей благости и покоя.

Июль1999 года — февраль 2003 года

Последний оплот

Здесь сосны и ели выше
Иных человечьих душ.
Авдеевский лес всё слышит:
Не бог весть какая глушь!
Мудрейший ведун-целитель,
Простяга — с любым на «ты»,
Авдеевский лес хранитель
Гармонии красоты…

Мягкое безветрие февральской оттепели. Горизонт подёрнут мутной туманной дымкой, сквозь которую просвечивает стена всё ещё далёкого леса.

Ровное, матово-белое поле. Лёгкие снежинки, кружась, падают с затянутого блеклой поволокой неба, припорашивают уходящую вдаль лыжню, тают, соприкасаясь с разрумянившимися щеками. Старенькие лыжи со скрипом скользят полузанесённой, местами и вовсе исчезающей колеёй. Ведь их хозяин — любитель неторопливых прогулок. А все эти скоростные забеги, после которых язык вываливается на плечо, а одежда насквозь пропитывается потом… Нет, это не для него! К тому же, спешить особо и некуда. Ни сзади, ни впереди, несмотря на выходной день, не видно ни одного лыжника, да и вообще ни единой живой души. Лишь на задах укрытого сивыми снегами Кумохина молчком, без обычного карканья, делят найденную в сугробе добычу несколько воронов, тех, что из года в год гнездятся на старых соснах Авдеевского леса. Что ж, ныне у людей иные проблемы, иные заботы! И редкий любитель лыжных прогулок предстанет взору стороннего наблюдателя, буде тот изъявит желание часок-другой взирать на укутанные снегами поля…

Лыжня перескакивает через дорогу и, петляя меж древесных стволов, углубляется в недра леса. Здесь она чуть более накатана, но воспользоваться этим, чтобы прокатиться с ветерком, я не хочу. Зачем сходу проскакивать лес, где на каждом шагу — зимняя сказка?! Безветрие и лёгкие снегопады последних дней сделали его удивительно красивым. Укутанные снеговыми перинами пни и кусты, небольшие ёлочки в белых манто, словно облачённые в варежки из светлого пуха лапы старых деревьев, изредка роняющие эти зимние подарки в наметённые у комлей сугробы. Застыл лес, не шелохнётся, словно в оцепенелом сне. Но сон этот — лишь видимость. Жизнь присутствует и здесь, в царстве холода и снегов.

— Остановись, человек!

Послушный этому негласному приказу, покорно замираю меж стройными мачтовыми стволами. С ближайшей ели бесшумной тенью срывается большая серо-бурая птица, и так же бесшумно исчезает в чаще. Лишь падающие с задетых мягкими крыльями еловых лап комья снега отмечают её путь. Сова-неясыть, основная добытчица мышей, одна из немногих хищных птиц, что решаются зимовать в наших широтах.

А летопись жизни её потенциальных жертв, лесных грызунов, она вся на белых снеговых страницах, вплоть до мельчайшей запятой. Читай, кто умеет! Скрип лыж не заглушает сейчас негромкие стуки больших пёстрых дятлов, добывающих из-под коры забившихся туда на зимовку насекомых. А если хорошенько прислушаться, то можно услышать доносящийся с одной из просек тихий, мелодичный свист. То перекликаются меж собой снегири, ищущие пропитания в зарослях сухих бурьянов. Ведь рябина, до которой так охочи розовогрудые, похожие на яблоки пичуги, давным-давно уже съедена…

Есть и один плюс у запорошённых вьюгами зимних лесов: сокрыты, хоть и временно, многие следы мерзких деяний человека. Причём к захламлению Авдеевского леса, этого уникального реликтового уголка, приложили руку все: от доблестных защитников родины до жителей близлежащих сёл, тишком носящих туда свои бытовые отходы. Один Бог знает, сколько ржавого железа разбросано окрест покинутой воинской части, и от каких таких причин в этих же окрестностях полно ёлок-мутантов? Таков вот ответный «подарок» существ, гордо величающих себя «венцом творения», за безвозмездно перерабатываемые в целебный бальзам тысячи тонн отравленного выхлопами воздуха, не говоря уже о древесине, грибах-ягодах, травах и прочих дарах русского леса. Да, совесть не купишь ни за какие миллионы. И человеку, начисто лишённому этого качества, обладающему сознанием крыловской свиньи, бесполезно твердить об этих, казалось бы, элементарных истинах. Не поймёт! Да и человек ли это? Отсутствие хвоста и хождение на двух конечностях ещё ничего не значит: вспомните незабвенного Полиграфа Полиграфовича Шарикова!

Авдеевский лес и Узола… Сколько счастливых воспоминаний далёкого детства связано с ними! Как резво крутили мы педали своих стареньких велосипедов, вперегонки стремясь за букетиком первых ветрениц мимо покрытых пухом озими полей! Наивные несмышлёныши, мы не понимали тогда, что истинная любовь к природе в том и заключается, чтоб любоваться цветочными хороводами в их родной стихии, а не волочь домой жалкие трупики. Этого мы ещё не осознавали. Но было и оно, страстное желание познать и стать ближе. А мудрость пришла с годами…

Только неискушённому глазу один уголок леса кажется походящим на другие. В действительности, каждый из них имеет своё лицо. А деревья, эти уголки населяющие, свои характеры и повадки. Маленькие ёлочки прилежны и упорны, старые же ели — хитры, прижимисты и завистливы. Мачтовые сосны — те бесшабашны, заносчивы и высокомерны, но вот их кряжистые родственницы, растущие на отшибе, как и положено отшельницам, мудры, смиренны и терпеливы. Берёзки и осинки — скромны и добродетельны. Лишь раз в году, в пору золотой осени, являют эти золушки своё истинное, буквально королевское величие, сокрытое до поры до времени от нечестивых взоров. Правда, в семье не без урода, и в другой раз они, ровно засидевшиеся в старых девах, начинают нудно жаловаться на свою горемычную жизнь, скрипя и стеная дни и ночи напролёт…

А вот рябинки из подлеска всегда тихи, словно монашки. Простоят лето — и не заметишь. Только глянь по осени, все дела благочестивые — налицо, алеют сочные грозди, выращенные не для себя — для других. Живой пример: бывает и от малых больше проку, чем от тех, кто выше всех вылез. Потому-то и дорого истинному ценителю каждое деревце, каждый кустик. Жаль только, что ценителей в лес приходит — кот наплакал, всё больше те, кто поживы да корысти ищет, или пакость мелкую сделать.

Природа, она ведь как точные часы: тронь, потревожь самую малую пружинку — и пойдёт весь механизм давать сбои. Не отсидимся за стенами квартир городских. Не нам, так детям нашим аукнется, да так, что проклянут они предков своих, бесценный дар не сберегших, а поругавших…

С верхушки старой, одетой в пышные меха снегов сосны гортанно подаёт голос здоровенный угольно-чёрный ворон:

— Крок-крок!

Наверное, готовится к гнездованию. У них, воронов, это дело рано происходит. Благо, и гнездо-то здесь, на этом же дереве, какой уж десяток лет. Скажи, ворон: когда такие времена настанут, что человек, в лес пришедший, не только бумажку аль бутылку там не кинет, а и увидевши чужой мусор, тут же прибирать начнёт, ровно у себя в горнице?! Скажи, не робей, ты, говорят, птица вещая! Ну, чего молчишь?!

Но большая чёрная птица издаёт лишь какой-то неразборчивый звук, снимается с вершины и, громко хлопая крыльями, улетает куда-то за посеребренные сединами макушки зимнего леса. Ворон — птица дошлая: приспособился уже ко всем нашим выходкам, даже пользу для себя извлекает. А остальные живые существа, как же они? Кто защитит их, когда они уже не в силах будут сдерживать наш натиск?! Кто ответит на это?

Авдеевский лес, ближайший к Городцу островок дикой, первозданной природы, обречённо молчит…

<1>Февраль 2000 года — декабрь 2002 года

Березкины слёзки

Облако — пенистей эля.
Воздух — хмельнее вина.
В ласковой думе апреля —
Отзвуки зимнего сна.
Вижу: к подножью берёзки,
Тихо живущей вдали,
Капают чистые слёзки —
На голощёкость земли.

И впрямь, с климатом на планете что-то происходит! Ещё только конец апреля, а столбик термометра поднимается значительно выше двадцатиградусной отметки. На открытых местах снег сошёл уже к концу необычайно тёплого февраля, а к окончанию марта его не было в помине даже в самых глухих лесных трущобах. Не по-апрельски жаркое солнце махом прогрело покрытую отмершей растительностью почву лесных опушек и вырубков. Кое-где среди бурых, полегших трав и папоротников уже начали пробиваться юные нежно-зелёные ростки. И там же, знаменуя начало нового цикла обновления и возрождения, появляются на свет божий неказистые, чем-то смахивающие на древних, сморщенных старичков первые грибы — строчки.

Вдоль обочин вовсю цветёт золотистая мать-и-мачеха. Осинки в сквозных пролесках выкидывают на ветвях весенние вымпелы — серёжки. В стволах берёз, почуяв вошедшую в силу весну, мощно забурлили соки, и уже недалече до того момента, когда их нагие вершины оденутся, облачатся в нежный зелёный туман, будоражащий застывшее за зиму сердце. Над полем оклемавшейся и пошедшей в рост озими, невидимый в вышине, вовсю заливается жаворонок. Хорошо поёт, душевно!

Родившиеся вдалеке, но быстро приближающиеся звуки на время заглушают соло маленького певца. Останавливаю велосипед, задрав лицо к лазурным высям. Стая диких гусей, летящая широким фронтом, сверкая на солнце серебристым исподом крыльев, с криками проносится прямо надо мной. Немного в отдалении, над темнеющей стеной леса, следует ещё пара таких же косяков. К местам гнездований подались, не иначе! А я вот подался за первыми весенними дарами: берёзовым соком и строчками…

Существует множество мнений насчёт этичности сбора берёзового сока. Один поэт даже сравнивал сборщиков с разбойниками, бьющими средь бела дня красных девиц ножом под дых. Сильное, надо сказать, сравнение, весьма впечатляющее. Но если уж следовать принципу ненасилия, то везде и во всём. А то человек плачется по пораненной берёзке, но сам питается плотью специально умерщвляемых для этой цели животных, которые чувствуют боль и ужас в тысячи раз сильнее, чем любое из растений! Вот и вся наша «духовность».

Так где же тогда истина? А она в том, что в природе всё взаимосвязано, одно живое существо тем или иным способом служит другому. Хищник не может обойтись без плоти, так устроен его организм, но человеку вегетарианских и молочных продуктов более чем достаточно. Мясоедение, наряду с пьянством, сильнейший тормоз духовного развития, это подтверждено опытом сотен миллионов людей во всём мире. Сергий Радонежский и Серафим Саровский, величайшие духовные личности России, не вкушали убоины всю жизнь, ибо соблюдали заповедь «не убий». Это ли не аргумент в пользу вегетарианства?! Подобные люди, следующие, к тому же, путём веры, становятся к старости великими мудрецами. Мясоеды же обычно получают старческий маразм, якобы «от возраста».

Жить, не нанося вреда никому, практически невозможно. Даже просто выходя из дома, мы невольно топчем травы, насекомых, червей. Вся задача разумного существа — свести этот вред к минимуму. Срубить дерево, чтобы на полученной из его древесины бумаге напечатать непотребное издание, безусловно, двойное преступление. Но взять от него по всем правилам пару литров сока… При заготовке лекарственных растений вреда последним наносится гораздо больше!..

Золотящийся среди бурых лугов просёлок ведёт прямиком к реке. Брать сок я предпочитаю от деревьев, стоящих подальше от «цивилизации». Хотя назвать эти уголки экологически чистыми можно только с большой натяжкой — до того загажены многочисленными «любителями природы» чудные по красоте узольские берега! Но тут уж ничего не поделаешь. Ежели само государство с мощными ресурсами и законодательной базой не может защитить от уничтожения окружающую среду, в которой жить нашим детям и внукам…. А ведь сделать это — элементарно просто: каждый, будучи в ответе сам за себя, должен жить по совести и научить этому своих детей. Иначе он просто враг человечества, какие бы чины и регалии он ни носил, какими бы красивыми фразами ни прикрывался…

Небольшим буравчиком заглубляюсь я в облюбованный ствол сантиметра на три. Желобок из нержавейки, кусок гибкого шланга да пластиковая бутылка — вот и всё «оборудование». Подготовительные операции завершены, и весёлая капель бойко барабанит о донышко. Часа три прочирчит, не меньше! Этого времени должно хватить, чтобы смотаться до Смольков, пошарить по тамошним вырубкам…

Залитые щедрым весенним солнцем свежие, не успевшие ещё зарасти просеки и вырубки — идеальное место для строчков. Чуть позже они будут встречаться и в старых ельниках, и в смешанном лесу, но пока их вотчина — открытые, прогреваемые места. И я не ошибаюсь в своих расчетах. Близ старых растрескавшихся пней, похожих на одеревеневших осьминогов, хорошо видны жёлто-коричневые и тёмно-бурые шляпки, пробившиеся сквозь плотно сбитую циновку прошлогодней травы. Строчки не доросли ещё до тех внушительных размеров, каковых достигают, коль их не трогать недельки две, но их много, очень много. Не составляет особого труда насобирать целую сумку этих первенцев грибного царства, обряженных в роскошные каракулевые папахи. И не столько грибы, сколько сам процесс поиска, обретения того, что не сеял и не терял, доставляет мне огромное наслаждение, заставляет быстрее струиться по жилам кровь, пьянит хмельным духом пробуждающейся весенней земли.

Спокойным, размеренным шагом выполнившего свои обязанности человека иду я лесными дорогами вдоль обочин, начинающих одеваться зелёным пухом, мимо белоцветной кипени пышных ковров ветрениц, к пустынному полевому просёлку, чтобы его пыльными колеями укатить восвояси…

А бутылочка-то уже почти полна! Ну, спасибо, свет-берёзонька! Деревянная пробка плотно закупоривает ранку, капель прекращается. А ведь сколько раз я наблюдал иную тактику сбора! Ударом топора попросту отсекалась одна из толстых нижних ветвей, и кровоточащий обрубок долго продолжал ронять на счастливую весеннюю землю берёзкины слёзки…

Прохладный, не успевший ещё нагреться, чуть сладковатый сок. Несколько предприимчивых муравьёв, возбуждённо кружащих вокруг зачеканенного отверстия. Хлещущие с безоблачного неба неистовые лучи благого весеннего солнышка. Суета ополоумевших от любви зябликов. Похожая на оживший комочек позднего серого снега трясогузка, снующая по золотистому песчаному берегу. Яркий сноп солнечного света выхватывает из тени берёзовый ствол, и становится видно, как на нём, меж зеленовато-серых наростов, по гладко-белой, атласной коже медленно сбегает, дрожа и переливаясь, последняя слезинка.

<1>Апрель2002 года — февраль 2003 года

Жаркий бор

Из лазури пролился
Полдня знойного звон.
Жаркий воздух сгустился
Меж сосновых колонн.
И занудливо, робко
Дребезжит комарьё…
Золотистая тропка!
Помнишь детство моё?

Жаркое, засушливое лето. В воздухе, денно и нощно, удушливый запах дыма: горят леса и торфяники. Бедствие, перед которым отступают на второй план даже страшные пожары 1972 года, охватило всю центральную часть территории России…

После на редкость малоснежной зимы простоял без осадков прохладный май. Лишь пара кратковременных дождей прошла за рекордно сухой июнь, а тот передал эстафету ещё более засушливому июлю. Чего же ждать после такого?! Земляничники попросту выгорели, едва успев завязать ягоду, от грибов остались лишь светлые позапрошлогодние воспоминания. Но тенелюбка черника, обитательница мшистых низинных боров, более защищённых от потери влаги, несмотря на засуху, не только плодоносила, но и сумела дать один из самых рекордных урожаев последних лет…

Дали над полями — словно в туманной сизой дымке, но то — не туман. Смог от нескончаемых пожаров, свирепствующих в соседних районах, в безветренные ночи прижимается к земле и лежит там, не давая роздыху ничему живому.

Посещение лесов давно запрещено. Но, несмотря на запреты, следующие по ковернинскому направлению автобусы несут в своих недрах многочисленные десанты. Как осуждать за неповиновение людей, если для многих из них сбор ягод и последующая реализация — единственный источник существования? Поэтому никто и не спешит гнать ягодников из леса. Тем паче, взбреди это кому-нибудь в голову, сие было бы весьма проблематично: несколько утренних рейсовых автобусов идут, набитые пассажирами «под завязку». Основная часть этой армии сходит на остановке, именуемой «Беккет» — и разбредается по окрестным чащобам…

Жаркий день, жаркий бор, занудные звоны кровопросцев комаров. Густы и необъятны черничники по блиновской дороге. Ходят по ним сборщики, ищут необранные, «сильные» кустики. С краю-то уже всё взято, где-где ягодка промелькнёт средь округлых листиков. Собирать такую — одна маета. Зато нетронутое место видно сразу: не протоптаны ещё стёжки средь зелёного ковра, как окаченного крупной, с голубоватым налётом, ягодой. Вот здесь-то и остаются нашедшие урожайное местечко, и сидят тут часами, передвигаясь по черничнику на карачках и лишь изредка разгибаясь, распрямляя уставшую спину. Хлеб сборщика ох как нелёгок! Только глупец, леса не нюхавший, может сказать:

— Ну, подумаешь, не сеяли, не пахали, пришли — и взяли!

А поди-ка возьми! Да ещё жара, да комары со слепнями… Но сидят в черничнике терпеливые русские женщины, самые терпеливые, наверное, существа на свете, с измазанными, словно чернилами, пальцами, похожие в своих разноцветных косынках на какие-то диковинные грибы.

А у болотца, изрядно обмелевшего, с берегами в какой-то сказочно-изумрудной ряске, кустики повыше, ягода на них покрупнее. Не испачкает пальцев собирателя эта сестрица черники, а в целебной силе да вкусовых качествах той не уступит. Только срок, знать, до неё пока не дошёл. И стоит голубика, иначе гонобобель, во всей своей плодоносной красе. Сколько стояла, сколько ещё простоит, кто знает? Бывает, аж по три сотни лет живут иной раз неприметные, неказистые на вид ягодные кустарники. Так что с некоторых из них, может статься, ещё наши прабабки ягодку брали! Задуматься, значит, надо иным, прежде чем из земли их выдернуть.

Жаркий день, жаркий бор… Дым к полудню рассеялся, тошнотворный запах гари исчез, уступая место непередаваемой симфонии запахов: разогретой на солнце хвои, струящейся по медным стволам янтарной живицы, высохших на корню пряных трав. Бор, жаркий черничный бор порождает тревожащие сердце мыслеобразы, будит далёкие воспоминания…

— Мам, ма-а, возьми с собой по ягодки, я домой не запрошусь!

— Мал ещё, да и вставать рано!

— Ничего, я встану! Ма-а, возьми в лес…

Как я любил те славные часы, когда родители, возвратившись из леса, разбирали его чудесные дары! Помогая им в этом деле, я любовался неповторимыми формами грибов, внюхивался в пьянящие запахи лесных ягод. Так зарождалось желание самому попасть в это волшебное царство. И вот однажды моё нытьё и уговоры возымели, наконец, действие.

— На улицу вечером не бегай, ложись спать пораньше. Завтра — рано вставать! — говорит мне мама.

— Ур-ра!!!

Спать я укладываюсь вперёд графика, но стоит ли говорить, что до полуночи не могу уснуть. Ворочаясь с боку на бок, я всё пытаюсь представить себе, как это будет — завтра?

Я довольно хорошо помню подробности того, первого дня, хотя и прошло много лет. Помню, как весело трещали корзины от давки в автобусе, который до обидного мало, как тогда показалось, был в пути. Помню и светлую песчаную дорогу, уводившую в неведомые, полные тайн и опасностей (как рисовало моё детское воображение) леса. Помню соревнование, которое затеяли мы, маленькие родственники, когда взрослые привели нас на место: кто быстрее наберёт кружку ягод и больше других высыплет таких кружек в мамину корзину? Сколько кто набрал, я, конечно же, вспомнить не могу, но уж старались мы вовсю…

Помню и то, что тогдашний бор был отнюдь не жарок, а ближе к полудню полил самый настоящий проливной дождь, вероятно, в честь нашего «крещения». И мужики строили шалаш под раскидистой старой елью, и разожгли большой, весело трещавший что-то на своём тарабарском наречии костёр. А от нас, промокших, вовсю валил густой пар…

Ни заболевшая с непривычки спина, ни промокшая под дождём одежда, ни укусы вездесущих комаров не смогли поколебать нашу детскую решимость. Во все последующие грибно-ягодные экспедиции мы неизменно напрашивались вместе с родителями. Лес, волшебный, щедрый русский лес навсегда поймал нас в свои тенета…

Ближе к полудню крики в лесах постепенно затихают. Усталые, но довольные сборщики с корзинами и вёдрами, полными отборной, глянцевито-тёмной ягодой, выходят на белесую дорогу, медленно тянутся по ней к смутно гудящей вдали трассе. Вот так же и я шёл здесь когда-то, ступая ногами, тоскующими от жары в резиновых сапогах, по этой самой дорожной пыли. Где вы, мои давние следы на разбитой лесной дороге? Стёрлись, развеяны ветром, затоптаны тысячами тысяч других?! Или…

Да, именно: или! Бережно, ровно заправский археолог, добываю я их из-под спуда лет, наслоений всего негативного, неистинного, сдуваю с них всё мешающее оценить их истинную значимость и смысл, помещаю, как редкостные раритеты, на чистые бумажные листы. И может, попустит Господь, увидит свет моя книга, пусть не такая «крутая», раскрученная, как иные. Только не закапает с её страниц людская кровушка, не будет строить комбинации ловкий делец, облапошивая доверчивых и простодушных, и любовь, ничем не запятнанная, не превратится в брак по расчету. А прошелестят открывшим её задумчивые березняки, укроют с головой тёплые грибные туманы, явятся взору становища коренастых боровиков, шибанёт в нос, словно наяву, чудный аромат жаркого летнего бора…

На остановке, близ старого, проржавевшего «грибка» собралась уже порядочная толпа. Это надо же: сколько народа каждый божий день сюда ходит, и всякого лес одарит, всякого приветит: и грибом, и ягодой, и чистым целебным воздухом, и успокаивающим расстроенные нервы лучше всякого психотерапевта безмятежным лепетом листвы! А чем мы частенько отвечаем на это? Опять потянуло дымком… Горят, горят леса — и далеко не всегда самовозгораются! Так и тянет сказать, кто мы после этого, да не хочется заканчивать бранным словом хороший рассказ.

Июль 2002 года — январь 2003 года

Лето в дыму

Земля и небо, всё в дыму,
На много вёрст окрест,
И стонет сердце… Почему?
Горит российский лес!
И ощущаю наяву,
Вдыхая чад гнилой,
Что часть того, чем я живу,
Становится золой
.

Плотный, стелящийся низами сизый смог за короткую летнюю ночь успевает основательно заполонить улицы города. Если утро безветренное, он лежит там до полудня, заставляя людей кашлять и в сердцах чертыхаться, а лишённых возможности членораздельно выражать свои мысли — молча терпеть нежданную напасть…

За городом дышится полегче, но и там никуда не деться от тошнотворного запаха гари. Шутка ли: вся центральная часть России охвачена лесными пожарами! Они, принявшись с самого начала засушливого лета обращать в пепел тысячи и тысячи гектаров леса, свирепствуют и по сию пору, едва утихая в одном месте — и тут же вспыхивая в другом. Жутко бродить потом по выгоревшей до синевы лесной подстилке, среди обугленных древесных стволов, сгоревших муравейников и порыжелого подлеска, особенно, когда помнишь это место цветущим, полным жизни…

О грибах в этом сезоне придётся забыть И всё же желание проведать милые сердцу места оказывается сильнее доводов разума, нудно твердящего, что в лесу сейчас делать нечего. Ну, разве что служить объектом вожделения различной кровососущей нечисти, которой засуха, как известно, не помеха…

Достаточно беглого взгляда на леса, чтобы понять, что они неимоверно страдают от хронического недостатка влаги. Какие уж тут грибы, когда даже рябинки подлеска стоят с пожухлой, уже начинающей желтеть листвой!? А ведь прошла только первая декада июля! Что же говорить о напрочь выгоревших полянах и опушках, когда даже при прохождении низинных ельников под ногами раздаётся лишь хруст и шуршание иссохших мхов? И под эти, кажущиеся до крайности безнадёжными звуки, в голову накрепко западает мысль о том, что большинство природных катаклизмов — не что иное, как печальный, но закономерный результат «разумной» деятельности человечества…

Небо затянуто мутной дымкой, и лучи солнца не жгут, но всё равно душный зной безраздельно властвует над притихшими, не смеющими шелохнуться лесными угодьями. Широкая и прямая лесная просека, обычно зарастающая густыми травами, нынче заметно полысела: от засухи досталось всем! И лишь выстроившиеся по обочине ели чувствуют себя более-менее комфортно. Привыкшие к спартанским условиям существования, эти чащобные аскеты предоставляют шанс уцелеть иным, менее выносливым растениям, дав тем приют под своими тенистыми шатрами.

Под еловой лапой, среди редких кустиков отцветшей лапчатки-калгана, глаз подмечает что-то необычное. При ближайшем рассмотрении это оказывается вполне нормально оперившимся слётком сойки. Птенец не предпринимает никаких попыток удрать от любопытного пришельца, что не преминули бы сделать большинство из его собратьев по перу. Более того: он милостиво позволяет погладить себя лёгким движением человеческого пальца, щуря при этом голубые глазёнки и смешно клоня голову набок. Но почему так тихо вокруг? В подобных случаях и менее сварливые родители, чем сойки, поднимают неимоверный гвалт: их чаду угрожает приставучий чужак! Но взрослые сойки улетели, видимо, на добычу. Ведь не ходи к гадалке: где-нибудь неподалёку, сокрытые травами и ветвями, сидят ещё несколько подобных куцых недорослей, ожидающих, пока заботливые родители не принесут им лакомый кусочек. Эх, фотоаппарат бы сейчас! Но камеры у меня нет, и слёток, безвозвратно потерявший шанс стать фотозвездой, остаётся позади…

Открытые поляны сейчас не узнать: густая травянистая растительность погибла. Редкие пучки её, торчащие среди обезвоженной, сухой как порох почвы, делают эти места похожими на уголки какой-то южной полупустыни. Целые табуны кузнечиков и кобылок разнообразных размеров и расцветок прыскают из-под ног в разные стороны, перескакивая сходу через многочисленные бугорки кротовых отвалов. Зной, царящий на поверхности, наверняка не помеха для этих неутомимых землекопов, почти не появляющихся на свет божий из своих тёмных тоннелей. Много раз наблюдая, как кроты выкидывают землю из прорытых ходов, я, тем не менее, ни разу не видел живого крота на поверхности. Лишь бездыханные трупики зверьков, лежащие на утреннем асфальте, давали наглядное представление об их внешнем облике.

Отчего погибали кроты? Может, вылезшие ночью на поверхность и не проявившие должной прыти, они бывали задушены домашними кошками, частенько промышляющими вдоль дорог? Может, агрессивные и неуживчивые зверьки пали жертвой междоусобиц, поверженные более сильным соперником? А может, просто попав на асфальт и заблудившись на нём, они погибали от голода, ибо крот, как я вычитал у Брема, не может обходиться без пищи более нескольких часов сряду? На дорогах и без того гибнет множество живых тварей: ведь эгоистическая людская цивилизация, создавая удобства (или что-то ими кажущееся) для себя, причиняет этим самым массу неудобств другим созданиям, что не менее людей имеют право на эту землю…

Я пересекаю знойные, припахивающие дымной гарью леса и, сопровождаемый гудящим роем слепней и златоглазок, оказываюсь на покатом поле позади Долгуши. Полевая дорога, режущая посевы овса, вернее, их жалкие остатки, сомлевшие от безжалостной засухи, покрыта толстым слоем белесой пыли, и узкие колёса безнадёжно тонут в ней. К счастью, поле не так уж и широко. Через пять минут я, дотянув до деревенских задов и решив напоследок прогуляться пешком, иду меж избами Долгуши. А они, разомлевшие в июльском пекле, подслеповато щурятся тёмными провалами своих окон на нежданного гостя. Пёстрые курицы-несушки деловито копаются близ серебристых от времени дворов. В подёрнутой оранжевым налётом листве черёмух затеяли потасовку вездесущие воробьи. Мирная, размеренная, столь непохожая на вечную городскую суету жизнь…

Что-то очаровательное, трогательное, необъяснимо-притягательное есть в богом забытых деревушках российской глубинки! Старые, покосившиеся избы, завалившиеся, обветшалые заборы и прясла, говорящие, казалось бы, о вопиющей российской нищете, тем не менее, удивительным образом вписываются в окружающий пейзаж. Так, как никогда не вписались бы туда иные суперсовременные постройки со всеми строительными «наворотами».

Парадокс? Или это только плод больного, склонного к фантазиям воображения? А может, она действительно существует, та великая и незримая сила, отблески которой суждено видеть лишь немногим? Та, что скрываясь до поры до времени под убогой личиной обречённости и покинутости, вознесёт, очнувшись от векового сна, мою многострадальную Родину на гребень славы и величия? Не мирских, не суетных, а когда истинным приоритетом для детей её станет краса внутри — единственное богатство, что сможем мы захватить с собою в мир иной, когда придёт наш черёд! И от подобных мыслей даже переброшенный через речонку Голубиху мостик в три растрескавшиеся плахи кажется мне сейчас исполненным мистической силы связующим звеном между прошлым и будущим…

Выбравшись, наконец, к автобусной остановке, я, попутно отгоняя обнаглевших слепней, долго привожу в порядок изрядно запылившуюся одежду и обувь. Мимо, по пышущей зноем дорожной полосе, завывая перегретыми двигателями, проносятся автомобили. Несколько изящных горлиц пролетают надо мной куда-то туда, к заморённому сушью овсяному полю. Из поблекшей, посеревшей листвы берёзовой лесополосы пару раз раздаётся мелодичный, флейтовый зов иволги. Раздаётся — и затихает, растворяясь в раскалённом, пропитанном запахом гари воздухе.

А где-то, совершенно беззащитные перед нагрянувшей бедой, горят леса, что давно стали для меня неотъемлемой частью моей жизни.

Июль 2002 года — март 2003 года

Голубые луга

Пожары кущ и пепельность лугов,
Благоговенье розовых восходов,
И тени, тени дальних берегов,
Что отразились в синеватых водах.
Сюда приду с рассветом — и не зря:
Заулыбавшись трепетно и свято,
Я в диких розах, в сердце сентября,
Сожму в ладони капельку заката.

Ранний сентябрь. Бурые, поблекшие, редкие после испепеляющей засухи лета травы лугов. Густые сумрачные гривы, где сурово и величаво, словно сошедшиеся на требу волхвы, стоят вперемешку липы, дубы и вязы. Тихие воды сонной рассветной Волги. И над всем этим — нежно-голубые, уже начинающие розоветь на востоке туманы. Запах гари, непременный атрибут нынешнего лета, до сих пор витает в воздухе, неподвижно замершем над просыпающейся землёй.

Вязкий песчаный просёлок, плавно извиваясь, уходит в глубины голубых от туманной поволоки Петринских лугов. Волжский берег сокрыт жемчужно-серой вуалью. Редкие дубы и вязы с густым подлеском из черёмухи, шиповника и калины обрамлены поблекшими султанами папоротников. А среди величия растительного мира — остатки старых и новых кострищ, поломанные кусты и сучья, вытоптанная и загаженная трава…

Восток продолжает наливаться алым, а дорога — тянуться вдоль обрывистого откоса. Туманная дымка над водой редеет, и уже можно наблюдать отлогий песчаный берег в редких кочках осок, косы и отмели, выдающиеся из сонной воды, голенастых цапель, застывших на водной глади подобно языческим тотемам. Правда, при виде велосипедиста эти изваяния вдруг оживают и, расправив широченные крылья, бороздя длинными ногами спокойные заводи, грузно взлетают, удаляясь на безопасное, с их точки зрения, расстояние. Вездесущие чайки начинают утреннюю суету, и крики их, издаваемые вразнобой, отчасти напоминают кошачьи вопли. Дюжий одинокий ворон хрипло подаёт голос с покосившегося, уже никому не нужного судоходного створа, своей облупившейся чёрно-белой раскраской напоминающего старую, одряхлевшую зебру.

Дубы попадаются уже целыми группами. Матёрые толстые стволы, разлапистые корявые сучья, густые раскидистые кроны — священное, древнее, мудрое дерево, царь и воевода здешнего растительного мира. Кроны дубов ещё зелены: ни прядки почтенной желтизны нет в их пышных шевелюрах. А вот разбавляющие дубняки липы уже изрядно тронуты золотистой осенней сединой. Издали раскраска деревьев более всего напоминает камуфляж — немыслимое сочетание жёлтых и зелёных пятен на куполообразных кронах.

Подлесок заполонён разлапистыми кустами лещины. Правда, сей год не очень-то благоприятен для её плодоношения. Редко увидишь на верхушках прутьев выглядывающие из резных юбочек жёлто-бронзовые орешки.

Сгорела вместе с травами, её укрывающими, иссохла на корню, так и не начав плодоносить, душистая луговая клубника; не уродилась и дикая смородина, разросшаяся кое-где по закраинам грив. А вот другой местный абориген, шиповник, сумел-таки завязать и развить свои плоды. Правда, здесь он мелковат: или выродился, или засуха повлияла. Но зато как красивы пурпурные и багряные наряды молодых осин, выстроившихся вдоль обочины, сколь радуют взор сплошь занявшиеся ало-розовым пламенем кусты бересклета! Будто кудесник какой разжёг своим чародейством эти костры под сводами несокрушимых дубовых твердынь. Как здорово, что существуют компактные фотокамеры с качественной цветной плёнкой! Можно увековечить это волшебство, и долгими зимними вечерами, когда ничто уже не радует глаз, медленно листать страницы фотоальбома, любуясь пойманными на глянцевую бумагу дивными мгновениями…

Дорога, пыльная ухабистая дорога бежит по откосу вдоль поблекших луговин, голубой туман над которыми рассеивается с каждой минутой. Дымка над Волгой тоже редеет. Видны, хотя и расплывчато, неясные очертания далёкого противоположного берега. А слева — опять картина неописуемой красоты, вышедшая из-под кисти великой мастерицы пейзажей — Золотой Осени. Оторочившие по краю дубняк юные клёны, ровно светские щёголи, вырядились в яркие, завораживающие глаз одеяния — от соломенно-жёлтого до багрово-красного…

Одни луговины сменяют другие, липовые гривы чередуются с дубравами. Впереди, на горизонте, смутно маячит далёкий силуэт николо-погостинской колокольни. Отсюда она кажется небольшой, игрушечной. А вот природные колокольни, тополя, гордо высящиеся на берегу, поражают своими исполинскими размерами. В обхвате толстенных стволов, в высоте поднебесного роста с ними не тягаться даже дубам. Несколько братьев-великанов встали на обширной поляне, а один, поражённый огневой стрелой громовержца Перуна, лежит среди сплетений побурелых пижм и луговой ромашки — огромный почерневший остов, расколотый надвое страшным ударом. Очеловечивать, наделять людскими качествами растительный мир — моя слабость. Поэтому, пока я следую мимо останков погибшего богатыря, в голове исподволь, сами собой, начинают звучать строчки стиха:

…Но шелестят поляны, твердит листва дубрав,
Что ныне, бездыханный, лежит он в гуще трав.
Не отступив от правил, приняв последний бой,
Он тело здесь оставил, а песни — взял с собой…

Делянки шиповника начинаются сразу же за заставой несущих вековой дозор растительных витязей. Длани вязов и черёмух, перевитые местами диким хмелем, простираются в благословении над густыми зарослями диких роз. А те стоят, словно с ног до головы обрызганы бликами рдяного волжского заката: таков урожай унизавших ветви пурпурных ягод.

Две женщины средних лет ходят по куртинам с пластмассовыми вёдрами, собирая прощальный дар осенних лугов. Ведь плоды шиповника — мощный аккумулятор жизненной силы, солнечного света и блага породившей их земли. Горячий настой сушёных ягод, подслащённый мёдом, — что может лучше согреть человека, пришедшего с зимних улиц, полных злобного завывания вьюг и лютого треска мороза? Наверное, только сердечное слово…

Я всецело отдаюсь процессу сбора, и новая округлая корзинка постепенно наполняется, хотя и не столь быстро, как хотелось бы. Шиповник — что твой ёж, так что торопливостью тут не взять. Более того: как ни берегись, всё равно что-нибудь окажется оцарапанным, а обломившиеся кончики шипов, засевшие в пальцах, будут беспокоить минимум неделю. И всё же… Сколь приятно пригибать к себе колючие, с виду неприветливые ветви, и основательно, одну за другой, обирать с них ягоды, напоминающие застывшие капельки алой крови!

Я собираю шиповник, а светило поднимается всё выше и выше. Туманная дымка исчезает, безвозвратно растворяется в бледно-лазурном небе. Луга перестают быть голубыми. Сейчас они, скорее всего, золотистые от залитой ласковым солнышком выгоревшей травы. С покрывшейся мелкой рябью Волги прилетают порывы лёгкого и тёплого ветерка, отгоняя невесть откуда взявшихся назойливых мушек, что нудно жужжа, вьются около лица. Стайки щеглов, промышляющие по лугам, весело пересвистываются в зарослях репейника. Постепенно затихают, удаляясь, голоса женщин, возвращающихся по пыльной дороге. Вёдра в их натруженных руках полны по самые края.

А осень, щедрая золотая осень, безраздельно властвует над лежащей в тихой задумчивости природой Городецкого края…

Сентябрь 2002 года — январь 2003года

Пока леса раздеты

Голые берёзки,
Голые осинки.
Снежные наплёски
На нагой тропинке.
Изменив обличье,
Оплывает льдинка,
Да звенит синичья
Песня-серебринка.

Леса пока раздеты. То есть не так, чтобы совсем. Хвойники и не думали расставаться с тёмными монашескими ризами, но лиственные деревья и кустарники как-то особо, по-весеннему, сквозят своей наготой. Белое зимнее покрывало, до сей поры отлично маскирующее и оттеняющее её, волею солнца и тёплых воздушных токов оказалось порванным на тысячи тысяч лоскутков весьма несвежего вида, там и сям разбросанных меж стволами. На открытых местах снег сошёл полностью, лишь на дне глубоких придорожных кюветов нет-нет, да и мелькнёт грязно-белый островок, на глазах оплывающий, уходящий в почву прохладной талой водой…

Да, леса ещё раздеты, но растения уже очнулись от долгой зимней спячки. Одного опытного взгляда достаточно, чтобы увидеть и почувствовать это. Стали ярче, обрели каштановый глянец верхушки березняков — явный признак того, что в стройных белых стволах наконец-то забурлил хмельной весенний сок. Заблестели, залоснились покрытые вишнёвой корой прутья краснотала; непокорные вихры его уже разукрашены жемчужно-серыми бархотками. Да и все ивовые растения, вкупе с зеленоногими осинами, усыпаны цветущими пухлявыми почками, словно на ветвях каким-то чудом внезапно выросли тысячи миниатюрных заячьих хвостиков. Ольхи выпустили толстые, похожие на гусениц серёжки: неделя-другая — и запылят золотистой пыльцой!

Травяное царство тоже не проспало весеннюю побудку. Кое-где, среди свалявшихся бурых колтунов прошлогодней травы, уже проблёскивают изумрудные искорки свежих ростков. Звёздочки мать-и-мачехи россыпью золотых монет брошены прямо на обочину асфальта, и кружащиеся над ними бабочки-лимонницы тоже кажутся цветами, невесть как порхающими в стылом ещё воздухе.

Залитые солнцем тёмные, напитанные влагой поля. Светлое, сухое полотно дороги. Голубая высь со спешащими по ней птичьими стаями. Отходящая, отогревающаяся после зимнего озноба лесная чаща. Весна!

Нарушая идиллию, изрыгая удушливый чад, красно-чёрной махиной мимо проносится гружёный КамАЗ. Но не успевает ещё рёв его двигателя смолкнуть за дальними поворотами, как из высокоствольного сосняка, в пику чуждым Извечной Гармонии звукам, рассыпаются по округе коленца первых зябликов. Прилетели, значит…

А вот и совершенно иное: короткая, журчащая трель, льющаяся с верхотур березняка. То самцы зеленушек, разодевшись в жёлто-зелёные брачные наряды, поют гимн весне и любви. Эти и не думали улетать на юга, прокочевали зиму по пустырям да обочинам дорог, появляясь и в городе: там их можно было наблюдать кормящимися на ягодных кустарниках и зарослях репейника по оврагам. Другие зимовщики, овсянки, тоже заметно прибавившие солнышка в своём оперении, суетятся в придорожных кустах, распевая нехитрые мелодии. А из поднебесья им вторят громкие вопли (на сей раз — отнюдь не музыкальные!) кружащихся над полями чаек.

Несколько оцепенелых, ещё полусонных лягушек пытаются преодолеть асфальтовую полосу, стремясь к небольшому болотцу — месту, где они когда-то вылупились из икринок. Движения амфибий замедленны — и это играет для некоторых из них роковую роль. Там и сям уже виднеется немало трупиков, размазанных по дорожному покрытию. Колёса пролетающих машин превращают для них этот участок автомагистрали в дорогу смерти.

И опять — торжество жизни: гвалт дальних грачей, отблески солнца в голубых лужицах талой воды среди полей, первые полёты шмелей над луговинами в рыжих кучках кротовых отвалов. Живи и радуйся: весна пришла вкоренную!

На склонах приузольской долины почти что жарко. Копающаяся средь полегших трав компания рябинников с недовольным кудахтаньем поднимается на крыло и перелетает от греха подальше. Что они там делали? Ясно, как божий день: лакомились свежатиной после зимней рябиновой диеты! Множество разной мелкой живности снуёт уже под пологом сухой прошлогодней травы. Иные выбираются оттуда, греются на солнце, расправляют отвыкшие крылья, устремляются в полёт. Бабочка-крапивница пытается присесть на красный велосипедный светоотражатель, не иначе, как приняв его за цветок! Но гладкая пластмасса и не думает сочиться нектаром, и она, разочарованная, неровным порхающим полётом следует далее…

Вода в Узоле поднялась, но большого разлива не предвидится. Нынче уровень выше обычного на какой-то метр, и всё же половодье делает своё дело! Заметно усилившимся течением откуда-то с верховьев притащило несколько еловых выворотней. Один из них застрял неподалёку, зацепившись облезлой кроной за кусты прибрежного тальника. По перепутанным корням его, словно матросы по судовым трапам, снуют белые трясогузки: бойкие, вечно подёргивающие длинными хвостиками птахи ищут там зимовавших насекомых.

— Бу-бух!

Потревоженные тяжёлым всплеском, трясогузки, испуганно попискивая, скрываются в близлежащих зарослях. Это, не удержавшись на висящих в воздухе корнях старой ели, стоящей на самой кромке подмытого течением берега, в воду срывается целый пласт почвы. Рождённая падением волна уходит к стремнине — и там гаснет, поглощённая бурными струями.

При ближайшем рассмотрении весь край обрыва на речном колене оказывается испещрён трещинами. Ходи — да оглядывайся, не то живо окажешься в мутной коричневой водице, коя сейчас куда как холодна!

Свежий ветерок пролетает речной долиной, рождая лёгкую рябь на поверхности Узолы. Гонимые им сухие прошлогодние листья лёгкой стайкой несутся по берегу, планируют в воду, уплывают вдаль. Густые шатры елей едва слышно вздыхают. Стволы их, в потёках застывшей живицы, пахнут далёкой весной — весной моего детства. И запах этот, до боли родной и знакомый, будит в сердце трепетные воспоминания. Я отрешённо смотрю на нагую пока берёзовую ветвь. Смотрю, как смотрел когда-то, не помню сколько лет (или веков?) назад, и вдруг замечаю, что глянцевито-коричневую поверхность покрывающих её почек уже прорезали узкие зелёные чёрточки. И внезапно, чуть не задохнувшись от снизошедшего на меня откровения, наяву осознаю вечную, как мир, истину: смерти нет, есть вечное обновление!

Апрель 2003 года

Чертог Берендея

Замри на опушке, постой, посмотри:
Чертог Берендея — во власти зари!
В жемчужности росных испарин трава,
И стражами вставшие вкруг дерева,
В их кронах повисший обмылок луны,
И птах перекличка, будящая сны,
Что дремлют бесплотно под зыбкой фатой,
И робкий хруст ветки под чьей-то пятой…

Плотные шеренги ржи в одинаковой серебристой униформе стоят здесь ряд за рядом, уходя к облачённому в шафран горизонту. Светлая песчаная дорога затейливо петляет по полевому приволью. Колёса мягко бегут по ней, оставляя за собой нечёткие отпечатки протекторов.

За одним из поворотов, прямо посередь колеи, примостился крошечный комочек серовато-бурого меха. Мышь-полёвка, вовсю работая резцами, увлечённо жуёт что-то, не обращая никакого внимания на едва не наехавшее на неё колесо. Даже опустившаяся наземь человеческая стопа, обутая в литой резиновый сапог, не отвлекает грызуна от более насущных, по его мнению, дел. И только когда поднятая с земли веточка легко теребит его по спине, зверёк, оставив своё занятие, юрко скрывается средь густо столпившихся стеблей. Да, дружок, скажи спасибо, что в эти минуты небо над полями не патрулируют запропастившиеся куда-то канюки!

Где-то там, за макушками тёмных деревенских изб, дали приобретают огнистый оттенок. Ещё немного — и самый край светила показывается над горизонтом. Золотое марево растёт, пухнет, колеблется, и, словно прорвав невидимую плотину, устремляется вперёд. Над нивами, по покрывающим их парным туманным одеялам, навстречу велосипеду катится неудержимый, нестерпимо сверкающий огненный поток. Вот оно, зрелище, достойное богов! Поля золотого огня…

К сожалению, длится это недолго. Лишь только солнце приподнимается над горизонтом, волшебный эффект пропадает, и посевы ржи вновь принимают свой обычный облик. Разве что серебристость их приобретает едва уловимый бронзовый оттенок. А вот на западе, над покинутым Городцом, небо, доселе ясное и чистое, уже заволакивается подозрительной дымчатой поволокой. Правда, паниковать ещё рано: авось, и пронесёт ненастье стороной! А сказочный чертог Берендея, позднеиюньский лес, вот он, рукой подать, уже всего несколько оборотов педалей…

Белоствольные берёзовые терема. Непримятая ещё трава, ненаторенные ещё стёжки. Пляска, чехарда света и тени по пограничью опушек. Поредевшие, но не изгнанные до конца сумерки еловых глубин. Запахи прели и свежей листвы, цветущего разнотравья и росных испарений смешиваются в один причудливый, пряный коктейль, будоражащий недра сознания лучше самого выдержанного вина. И всё это приправлено звучным пока ещё пересвистом птичьей мелкоты…

Подберёзовик нынче пошёл рано, аж с конца мая. На опушках и обочинах, по полям и пажитям, там, где росли хотя бы несколько берёз, из-под земли за одну ночь выскакивали целые ватаги бравых коричневоголовых крепышей. И всё чаще можно было наблюдать, как стар и млад, экипировавшись лукошками и вёдрами, бродят под хранительной берёзовой сенью, выуживая из трав имевших неосторожность попасться им на глаза детей тени. Ко второй декаде июня грибные гурты стали потихоньку откочёвывать с опушек в лесные глубины, и там, в заповедных уголках, продолжали плодиться и размножаться, к вящей радости многочисленного племени любителей тихой охоты…

Голубоватое небо, между тем, приобретает тревожный серо-розовый оттенок. Мне хорошо известно, что это означает. Не миновать, видно, утреннего душа заспанным лесным угодьям!..

Дождь, как и ожидалось, оказался кратковременным. И пока я выписывал кренделя по лесным тропам, он успел начаться и закончиться, смочив верхушки крон и траву на открытых местах, попутно испещрив рябью светлые колеи полевых дорог. Солнце опять играет, поднимаясь всё выше и выше над лесами. А те, умытые и освежённые, сияют в его лучах мириадами искр осевшей на листве бриллиантовой влаги. Бесчисленные тронные залы и ризницы дворца Берендеева, волшебные лесные палаты, убранные малиновым атласом гвоздик и лиловым шёлком колокольчиков, звездчатым бархатом мхов и золотой насечкой лютиков и бессмертников по изумруду полян становятся ещё прекраснее, ещё величественнее.

Изящество, великолепие и, вместе с тем, изумительная простота. Таков Господь, таково и Его Творение. Часто ли замечаем мы это? Почему отдаём предпочтение не очень-то совершенным творениям земных умельцев, являющихся, в лучшем случае, лишь неуклюжими попытками скопировать шедевры Великого Искусника?! И я в сотый, в тысячный раз поражаюсь надменной спеси, охватившей ныне человечество: я сделаю лучше Бога! Какую же цену придётся заплатить нам, когда последняя капля переполнит чашу?

Старая, обильно поросшая люпином дорога выводит на грибные угодья. За пару предыдущих дней здесь, в берёзовом молодняке, опять появилась на свет целая прорва разнокалиберных челышей, так и просящихся в скрипучую таловку! И собирать их тут — одно удовольствие: знай, ходи вкруговую возле затащенного в самую гущу велосипеда, да набивай котомки толстокоренными красавцами, шляпки которых так похожи на румяные городецкие пряники!

А ведь каких-то три десятка лет назад здешние деревца едва-едва доставали мне до колена, и их кудрявые макушки не мешали наблюдать фанатиков с плетёнками, рыщущих среди стволов смежного белолесья. Рядом, над кущами бывшего сто седьмого квартала, возвышалась собранная из брёвен пожарная каланча, бесследно сгинувшая ныне вместе со многими глухими деревушками и заимками. Проходя с отцом у подножья её, царящей над всей округой, я чувствовал себя ничтожно малым созданием, никогда не способным подняться в столь недосягаемые выси…

Почему призраки далёких, давно канувших в небытие дней так будоражат душу, заставляют сладко сжиматься сердце? Почему люди, делившие со мною кусок хлеба на лесной поляне, стали близки так, как никогда не будет близок человек, чуждый трепетного общения с природой? Что за сила толкает меня изливать мысли на чистые бумажные листы, рискуя быть непонятым и осмеянным иными? Врождённая тяга к идеальному и непорочному, благие чары Берендеева чертога? Иногда мне кажется, что это именно так! И не спешите обвинять в язычестве, ревнители «истинной» веры! Худшее из язычеств — не увидеть ближних в бесчисленных живых существах, являющихся нашими меньшими братьями. И воистину величайший лжец и лицемер тот, кто смотрит на природу сквозь прицел ружья — и при этом во всеуслышанье объявляет себя её «любителем»…

С лёгким, счастливым сердцем покидаю я гостеприимные лесные покои, хотя погода, столь благолепная с утра, начинает заметно портиться. Кудрявые барашки облаков, проплывающие над макушками сосняка, темнеют, сбиваются в стада, затягивая небеса скучной серой пеленой. И когда я, попирая нетронутые травы, вырываюсь на просторы засеянного клеверами поля, начинает накрапывать нудный, моросящий дождь…

Мокрая, лоснящаяся спина асфальта. Изредка проносящиеся по ней, окутанные ореолом мельчайшей водяной пыли автомобили. Лужи в углублениях на дорожном полотне, с плавающей по их поверхности белой, взбитой колёсами пеной. А дождь всё продолжает сеять, то утихая ненадолго, то припуская чаще и чаще, и кажется, что не будет ему конца…

В конце пологого подъёма я останавливаюсь, чтобы оттуда кинуть прощальный взгляд на далёкие лесные горизонты. Провода высоковольтки, провисшие над дорогой, стрекочут, словно целый луг влюблённых кузнечиков. А покинутый Берендеев чертог за мутной обложной пеленой кажется сейчас лишь хмурой тёмной полоской, сиротливо нахохлившейся, прижавшейся к промокшей земле. Как он там без меня?

А дождь всё идёт и идёт, и бойкие ручейки, рождённые им, наперегонки сбегают вниз, в узольскую долину, включаясь в свой извечный круговорот.

Июнь 2003 года — октябрь 2003 года