Посвящаю
своим дорогим родителям

Зов леса

Робкий луч проглянет изо тьмы,
Словно дочь любимая, меньшая.
Воскурятся розовым дымы,
На рассвете губы орошая.

Прошуршит подошва о траву,
Всполохнётся ранняя синица,
И на крик раскатистый: «Ау-у-у!!!»
Будет эхо весело дразниться.

И легко воспрянув ото сна,
На волне извечного задора
Приземлится на сердце она —
Чаровница чопорного бора.

Колдовством рассветным обуян,
Взятый ею накрепко за душу,
Ей в любви и преданности я
Поклянусь — и слова не нарушу!

Эхо ушедших лет

Может быть, может быть — несуразица,
Только за душу взяв неспроста,
Стародавнее прошлое блазится,
Смотрит с белого поля листа.
Облекается фразами бывшее.
Беспощадности лет вопреки,
Догоняю я время уплывшее,
Воды чистые Юность-реки.

Словно придорожные столбы за окном бегущего вагона, мелькают дни. Редкими полустанками проплывают, остаются позади, чтобы никогда уже больше не вернуться, годы. Сколь быстротечен он, век человеческий! И оглянуться не успел, а тебе уже за сорок! И всё чаще так и подмывает посмотреть на прожитую жизнь, выявить в ней главный стержень, проанализировать пройденный путь: той ли дорогой шёл?

Порою рой сомнений докучливо, подобно июньским комарам, дребезжит над ухом:

— Да полно, есть ли что вспоминать тебе, братец?! Всю жизнь просидел в захолустье, ничего путного не достиг!

Но в иное время, будто кто-то рукой, исходящей неземным светом, проводит перед моими глазами. Занудливые звоны мигом исчезают — и я берусь за перо.

Да, не достиг мирских высот. Но я всегда старался жить в дружбе и согласии с Великой Гармонией, а это, по нынешним меркам, не так уж и мало! И хотя иным, ослепленным успехами машинной цивилизации, за кои мы расплачиваемся балансированием на грани глобальной экологической катастрофы, покажутся мелкими и смешными все мои «тихие радости» — что ж! Но именно они, незаметные грозному оку покорителя и завоевателя природы, и сделали меня таковым, каков я ныне есть…

Наверное, страсть к посещению лесов заложена во мне на самых глубинных уровнях, выражаясь научным языком — генетически. Во всяком случае, уже в детстве, во время летних каникул, отринув столь любимые иной ребятнёй «догонялки» и «чижа», я неизменно напрашивался с взрослыми «по грибки, по ягодки». Именно тогда закладывалась, формировалась, росла и утверждалась достигшая ныне полного расцвета любовь к родной природе и увлекательнейшему виду активного отдыха — тихой грибной охоте.

К сожалению, никаких записей я до недавнего времени не вёл, ибо мне и не снилось, что когда-нибудь, крепко «заболев» литературным творчеством, засяду описывать мои шатания по лесам за последние тридцать лет. Из тех, сейчас уже невозвратно-далёких дней, мой довольно-таки посредственный ум может вычленить лишь наиболее яркие, запоминающиеся эпизоды, подобно волшебным слайдам предстающие перед мысленным взором…

Что вспомнить мне из 1976-го? Может, большой, залитый полуденным солнцем вырубок, покрытый невыкорчеванными пнями и сверкающий розовыми сполохами иван-чая? Вспомнить тишь и умиротворение, что вкупе с пряными ароматами были разлиты тогда в знойном, неподвижном лесном воздухе? И ту встречу — нос к носу — с парой огромных лосей, что вскочили из придорожного кустарника при моём приближении? Улепётывая размашистой рысью, животные скрылись тогда за зеленовато-серой колоннадой матёрого осинника, а в моей памяти навсегда остался полный первобытной грации спринтерский забег.

Или, разве, вспомнить маленького хищника, сорокопута-жулана, окрашенного в каштановые и пепельные тона пернатого разбойника? Он постоянно сидел в дозоре на вершине одинокой сушины, напоминающей костлявую руку с растопыренными пальцами. Как тревожно он цокал, когда я проходил мимо! Наверное, где-то неподалёку, средь валежника, перевитого разросшейся молодью, было сокрыто его гнездо. А как ловко охотился он на маленьких лягушат, обитавших в неглубокой дождевой луже, и на голубокрылых кобылок, совершавших трескучие полёты средь опалённого июльским солнцем разнотравья!

А может, вспомнить шустрых ярко-зелёных ящерок, сновавших по склонам поросшей белоусом канавки средь молодого светлого березняка? Там же росли тогда удивительно кряжистые белые грибы. И собирая их, я невольно становился свидетелем жизни этих юрких существ. Позднее я стал замечать, что ящерки привыкли к непрошенным визитам, и не очень-то спешили удирать в свои подземные убежища, когда на них, блаженно греющихся на солнышке, падала моя тень.

Что вспомнить мне из 1977-го, бывшего ещё тороватее на грибной урожай, чем год предыдущий? То, что я от души оттянулся, проведя время заслуженного отдыха средь обильно плодоносящих лесов? Или длинные волосы до плеч, что отпустил я по тогдашней моде, воспользовавшись временно предоставленной мне свободой? И ту улыбчивую и добрую старушку, ворошащую сенцо на укромной лесной полянке, как-то по-особенному мягко сказавшую мне, остановившемуся передохнуть возле её стожка:

— Какой ты, парнишка, хороший: и грибов набрал полную корзинку, и волосы у тебя — ровно шёлк!

Как редко слышим мы от незнакомых людей добрые слова, сказанные от чистого сердца!

А может, вспомнить золотистое марево над кронами, когда я стегал напрямки по росному туманному вырубку, дабы опередить спешащих следом конкурентов? Стегал в заветный березнячок, где ждали моего прихода многочисленные выводки толстопузых беляков с элитными красно-коричневыми шляпками. Тогда штаны и куртка промокли насквозь, воду из сапог пришлось выливать, но зато всё грибное население рощи перекочевало из-под берёз в мою корзину…

Разве вспомнить ещё и то, как к концу сезона я приобрёл изрядный вес в среде поклонников прогулок с плетёнкой за неизменно сопутствующую удачу? Когда, тяжело нагруженный и усталый, я подходил полем к автобусной остановке, иные уже шептались:

— Вот он! Опять с верхом наполонил!

— Ну, милая, места, наверное, знает!

Смешно было выслушивать такое мне, ходившему пока что «наощупь», но с каждым разом забирающемуся дальше и дальше, спешащему при каждом удобном случае проверить, куда ведёт самая малоприметная тропка. Счастье сопутствует смелым и пытливым, и скоро я мог свободно ориентироваться: куда, в какое время, за каким грибом следует идти, а куда — не стоит и соваться, дабы даром не бить ноги и не терять драгоценного времени. Но, кроме умения и везения, было ещё нечто: некое непонятное, мистическое свойство. Иной раз ноги сами несли туда, где, сокрытые от чужого взгляда, стояли вожделенные боровики и осиновики. Подчас я даже точно знал, сколько их там будет! Тогда это казалось чертовщиной, но ныне знаю точно: лес, живой и разумный организм, общался со мною, признав в бродящем среди кущ человеке своего друга. И щедро одариваемый им, я набирал гриба даже там, где прочие не могли найти и одного…

Мысли, милые мысли! Господи, как давно это было, и в то же время — будто вчера! Но давно уже канули в небытие лоси и сорокопут, юркие ящерки из пронизанного солнечным светом березняка. И песчаная канавка оплыла, обвалилась, густо заросла люпином. Вырубок, через который я лез напролом к затаившимся в золотистом тумане рощам, зарос непроходимой чапыгой, а старый осинник сведён подчистую три года назад…

Не стало и многих поклонников тихой охоты, тех, что взяв с боем автобусы, спешили в объятия розовых заревых лесов, которые они любили не меньше моего. Где та бабушка, гладившая мои волосы близ благоухающего пряными травами стожка на лесной полянке, человек, подаривший мне одну из капель истинного света, тех, что я пронёс через всю жизнь?

Многое, многое изменилось, ушло в невозвратность, просто забылось или отринуто, словно дурной сон. Но свет этот, не опаляющий, но согревающий душу, вечно пребудет в моём сердце, не давая ему превратиться в кусочек холодного равнодушного льда. Что вспомнить мне, о чём нашепчет моему разуму эхо ушедших лет?

Июль 1976 года — декабрь 2002 года