(стихотворения и эссе)

Вокруг Светлояра

И, завернув свой голос в тишину,
иду-плыву, иду и созерцаю,
и погружаюсь в явь и тишину,
и созерцаю озера зерцало.
Хочу узреть святые купола,
горящие в воде огнём нездешним,
вокруг в зелёном высится ветла,
иду, молюсь, я — кающийся грешник.
И вот осталось сделать малый крюк,
а серый мостик тянется дорогой,
как вдруг в ушах раздались звуки, звук,
звон колокольный — громкий, сильный, строгий.
Он чудо, он звучал, звучал во мне,
я шёл один, как зверь чужой, бездомный,
он был моей опорой в тишине —
такой густой, такой живой, объёмный.
Мой тонкий слух — мембрана из мембран
впитал частот неведомые ноты,
и словно затянулись сотни ран,
и в глубине, в душе, в тиши — полёты.


Мы ждём чуда, живём и ждём чуда, оно придёт откуда-то оттуда, откуда, может, мы его не ждём, оно придёт, похожее на лето, в нём будет радость, радость и печаль, в нём будет много дня и света, в нём будет детства солнечный хрусталь. В нём краски будут звонко-золотые, в нём кони будут чёрно-расписные, игрушек тёплый плюш, карандаши, в нём рифмой к слову радость будет сладость, не будет мысль о том, что счастья краткость возможна не в толкучке, а в тиши. Мы ждём чуда, всё время ждём чуда…

Мы ждём чуда; не дождавшись, не ждём чуда, уверены: река впадает в море, озеро, океан, что камень бел-горюч прячет (!) остров Буян, всё измерено, изучено. И становится скучно нам. Море вспучено — скучно нам. Видим — реки излучина, говорим: «Река скрючена». Да мало ли чего там. Река вытекает из озера, вокруг озёр бульдозеры равняют берега, выравнивают, окультуривают ландшафт. Река — согревающий шарф, если она Гольфстрим. Да он остывает. Экстрим…

Мы ждём чуда, годами ждём чуда, веками ждём чуда, а оно рядом живёт. Секрет каждой секунды, каждой минуты, каждой вечности бережёт.

Мы ждём чуда… Как мы ждём чуда. Врывается в уши вой машин и турбин, но чернеют вороны, на обочинах дорог вороны, дороги в грязи. Мы ждём чуда. Выхлопы бензина. Лимузин берёт на таран воздух, с неба летят слёзы. Лёгкий, щекочущий дым.

Мы ждём чуда. Да, мы ждём чуда, и это наша причуда — ждать вопреки. Звёзды целуют небо, тучи текут на север — против течения реки.

Мы ждём чуда. Счастье ждать чуда. Вечность ждать чуда. Радость озёр и рек.

В этом и есть чудо, в этом и смысл чуда — ты прикоснулся к чуду и запомнил навек.

* * *

Человек строит дом.
Кто-то будет жить в нём:
мышка-норушка, лягушка?
Речь потечёт не о том.
Речь потечёт о другом —
 слушай.
Дом против бурь одинок;
если сплетенье дорог
приведёт злого принца
к дому тому на порог,
это незыблемый принцип —
двери чужому открыть,
быть, состояться и быть
добрым с веками иными,
волчья незыблема прыть,
хоть одиночества вымя
вскормит таким молоком,
стукнет таким потолком,
что перетянутся жилы.
Строится каменный дом,
пишется песня о нём.
Звуки доносятся. Билы
*.

Примечание.
Билы — это плоские колокола.

* * *

Широко распростирает химия
руки свои в дела человеческие.

Ломоносов М.В.

Мы изучали в школе в прошлом веке
науку, что пришла и распростёрла;
ещё там было вслух о человеке,
его делах — великих и упорных.
Большое небо плавало над нами,
а мы сидели стайкой заточённых
в привычный ученический орнамент,
и не было меж нами одарённых.
В обилии формул грезился не дождик,
не Менделеев с зонтиком, однако
в любом из нас тоскливо жил художник —
до боли молчалив к мельканию знаков.
И серый цвет гулял от парты к парте;
как будто, прободав немые стены,
слонялись тучи без клейма компартий,
свободные от Ленина и лени.

В Нижнем

(этюд)

Город силовых линий.
Город связи мобильной,
радио-эхо-локации.
Город овации,
город звучащей флейты.
Сырость тоннелей. Ленты
огромных рек.
 Солнечно.
Плавание речи
 над головами.
День-спринтер набирает разбег,
чтоб окунуться… Вечность.
Путь Млечный
 сцеживает молоко
 растворившихся звёзд.
Здесь был я когда-то. Дрозд
пел стихотворением Фроста.
 Мост.

Тоска по Китежу

Нет, не пустит меня этот город,
не откроет свои ворота.
В нём — тепло, а во мне — холод.
И кукушка кукует что-то.

Мы прошли по немым сценам,
мы хотели сыграть громко.
Холодок — по тугим венам,
и во рту до сих пор горько.

Много лет к нам приходит лето,
и полынью пахнут дороги.
Только сыростью дуют ветры,
и желтеют цветы-недотроги.

Мы читали с листа чужое,
нас глотали чужие мысли.
Водянистых таких, спокойных
проносили на дрянном коромысле.

Мы — пустые вёдра — бренчали,
говорят: это просто от скуки.
Может быть, от глухого отчаяния —
театрально заламывать руки?

Проскрипели по утрам половицы
песню — разложили на ноты.
И перо уцелело жар-птицы
и лежит в сундуке для кого-то.

Вот и я из таких непутёвых.
Жизни пайку глотаю по крохам,
чай завариваю из сосен и ёлок
и тяну его тихонько со вздохом:

«Не пройти мне никогда в этот город,
окольцованный заботой и счастьем.
Есть надежда, что я малый сколок
и мозаики его часть я».

На Светлояре

Птицы летят к горизонту. Мы идём по дороге вокруг озера Светлояр. Светлояр похож на зеркало, водное зеркало.

Зеркало отражает. Посмотришь в него — увидишь себя в том времени, которое впитал. Время — это не простое измерение. Время конкретно, но его и нет. Времени нет. Парадокс, конечно, но его нет. Говорят же: времени нет. Вас просят выполнить конкретную работу — вы говорите: «У меня нет времени». Вы отрицаете время, хотя в этом случае локально. Времени-то безразлично, есть оно у вас или нет. Или: «Не тяни время», — это опять вам говорят. Можно подумать, что время — это какой-нибудь жгут, эспандер. Выражений со словом «время» немало: «Уйма времени», «Время работает на нас», «Без поры, без времени» (народное выражение означает — слишком рано), «Делу — время, потехе — час», «Как летит время» и т.д. Время нельзя материально осязать. Это аксиома. Настоящее — миг, промельк, по большому счёту можно говорить уверенно только о прошлом, поскольку будущее ещё только будет, и уж его точно для большинства нет. В смысле — ещё нет. В сухом остатке остаётся прошлое, которое довольно легко стирается, т.е. забываются события, лица. А мы ворчим — нету времени, нету времени. Его действительно нет, но есть множество проекций. Например, проекция на лицо. Вот она: седина (вчера ещё не замечал), ой-ёй-ёй, а морщины-то на лбу… и т.п. Временем очень выгодно прикрываться. Прикрытие — в современных формулах, которые плохо тянут на фольклор, но всё же: не мы такие, жизнь такая. (Жизнь протекает во времени, значит, время такое? Время!) Можно копнуть глубже: O tempora, o mores! (О времена, о нравы!) Заметьте: на первом месте — «времена».

Смена дня и ночи — это проявления времени, четыре годовых сезона… Но свет утренний имеет свой смысл, дневной, вечерний, ночная тьма — свой. Всё загадочно, до конца не понято, не изучено. Человек расставил определённые маячки, назвал это временем, до конца не поняв, что такое время.

Вокруг Светлояра нет времени. Есть смена дня и ночи, лето, осень, зима, весна. Вот мы, двигаясь по дороге, есть. Светлояр — это такое обнажённое пространство, в котором мы просто есть. Шагающие: пространство призывает к движению.

Светлояр победил время.

Светлояр — это особенное зеркало. Вглядись в него — увидишь небо. Небо — вне времени. Вы видели птиц, сталкивающихся в небе? На земле кто-то на кого-то наезжает, наступает, налетает.

Светлояр — на земле, его зеркало отражает небо, в котором летят птицы, никогда не сталкивающиеся друг с другом.

Мы идём по дороге, вокруг Светлояра ведущей. Не хотим сталкиваться, не хотим пересекаться, двигаемся параллельно. Двигаемся в молчании.

Молчание — мудрое внутреннее состояние. В церкви человек молчит, молится, в полный голос произносит Символ веры и Отче наш.

Время теряет власть перед вечностью. Время течёт, река. Быстротечно — это о времени. Светлояр — озеро. Неподвижность его отражает вечность.

Мы идём по дороге. А в зеркале Светлояра люди высокой духовности видят Китеж, золотые купола города, который называют центр мироздания. В тринадцатом веке город стал незримым. Незримым, но отражающимся в воде. Господь пожалел жителей Китежа, в горячих молитвах к Нему обратившихся, а может быть обращающихся, молящихся теперь за нас, грешных, ибо не ведаем, что творим.

Жители Китежа победили войско хана Батыя, победили силой молитвы, силой веры. Какая высокая духовность была на Древней Руси! Затерявшийся в лесах Китеж, не купеческий, не торгово-ремесленный город, был духовным центром Древней Руси. Значит, наши предки чувствовали, понимали, что в жизни есть и должно быть не только то, что насыщает тело, но и то, что очищает душу, заставляет её парить птицей над обыденностью. В те далёкие времена тоже был быт, работа, трудности. Наверное, и тогда не каждый древний русич мог остаться в Китеже. Нужно было внутренне соответствовать, выражая мысль современным языком, тем частотам, ритмам, которые пронизывали этот город. Говоря коротко и ёмко — соответствовать высокому духу Китежа. А в незримом Китеже есть день и ночь, лето, зима? Не знаем, вот то-то и оно. Наши маячки работают в трёх измерениях.

Город Китеж остался, прошёл сквозь века. Живёт. Это ли не победа над временем!

Мы обходим озеро с незамутнённой водой.

Собирательница голосов

Голос — двигатель поэзии. Человек садится за стол, в руках шариковая ручка. И — начинает записывать слова на бумагу (не на электронный носитель, хотя случается и такое) — это очень странное дело.

Это очень странное дело — на бумагу записывать слова, которые потом складываются в поэтические строки, стихотворение.

Именно это сближает сочинителей (стихотворцев, поэтов — нужное подчеркнуть) разных веков. Вдохновение, перо, бумага, строки. Звучат голоса на фестивале «Светлояр русской словесности». Звучали и звучат в русской поэзии Державин, Пушкин, Тютчев, Есенин, Блок, Ахматова, Ахмадулина, Рубцов, Бродский.

Вообще собирание голосов больше походит на фольклорное занятие. Фольклор вырастает из глубин народного сознания, народной души, сначала души, потом сознания. Настоящая поэзия вырастает из глубин. Глубина — это такое состояние, такое понятие, что не объяснишь с ходу. Она либо есть, либо нет. Глубина озера, глубина неба. Глубина слова, которое должно звучать.

Марина Олеговна Кулакова чувствует глубину, она собирает голоса звучащие. Голоса молодых поэтов, поэтесс — талантливых, одарённых. Голос ищет пространства, если он зазвучал — рождается эхо. Ну да, как не вспомнить Фёдора Ивановича Тютчева:

Нам не дано предугадать, Как наше слово отзовётся…

Марина Олеговна не объясняет, как рождаются стихотворения, но чувствует, что она слышит, что читает. Стихотворения она различает.

На фестивале «Светлояр русской словесности» звучат разные голоса. Диана Викторовна Кобленкова рассказывает о шведской литературе, о влиянии первых наших писателей Ф.М. Достоевского и Н.В. Гоголя на творчество писателей-шведов (Лагерлёф и др.)

О «нижегородском следе» в творчестве А. Дюма, Ж. Верна и др. зарубежных писателей говорит Валерия Юрьевна Белоногова.

Елена Вячеславовна Маринова делится мыслями о звуковой организации поэтического текста, звуковых скрепах между стихотворными строками, звуковых метафорах, об удаче А.С. Пушкина в выборе имени главной героини в романе «Евгений Онегин» — Татьяна. Владимир Набоков, окажись он на фестивале, был бы доволен, что о нём вспомнили; ведь это он одобрил выбор А.С. Пушкина.

Чтение стихотворений — это отдельные, особенные страницы фестиваля. Читали классику. Читали молодые поэты, опытные мастера слова, учителя-словесники. Ольга Юрьевна Нигай озвучила Гумилёва, его стихотворение «Слово».

Читали свои, произведённые в тиши или… В общем – в творческих лабораториях.

…………………………………

Голоса сплетаются, но каждый остаётся неповторимым, различаемым. Загадка, которую не нужно пытаться разгадать. Как говорит Марина Олеговна: «Не транслируется». Всё же попробуем без хирургических скальпелей послушать молодых поэтов, хотя арт-критик Мария Кузнецова поделилась с ними своими ощущениями на самом фестивале (многое из того, что она сказала ребята возьмут на вооружение, на мушку). Всё же рискнём и мы:

А) быстрый темп речи Сергея Скуратовского; у него умные, наполненные образами, смелые, с некоторым вызовом стихотворения (некоторые из них);

Б) необычное чтение Дмитрия Дергалова: каждое слово — живое; иные слова будто рождаются на твоих глазах, вливаются в уши; запоминающееся, неповторимое ощущение от исполнения; в стихотворениях Дмитрия — земля, космос, жизнь, конфликты (внешние, внутренние) — всё звучит;

В) Соня Барашкова — брутальность и нежность; не понял пока: брутальная нежность или нежная брутальность; как бы ускользающие смыслы генерируют новый, её Сонин смысл; тонкие стихотворения;

Г) Настя Бездетная — милая поэтесса, её стремление к росту ощущается во всём: и в стихотворениях, и в сильном желании посмотреть на своё творчество со стороны, увидеть его глазами слушателей, и в общении с пишущими, читающими. Молодец!

Д) Слушаю Андрея Осокина и думаю: выльется он во что-то крупное, обязательно выльется — ещё немного; его «песня зреет» (слова Фета из известного «Я пришёл к тебе с приветом»). Потенциал, ум, рассудительность прилагаются к хорошим способностям. Плюс чутьё.

(С этими ребятами проще, их стиховые творения слышал раньше, читал, интересовался ими).

Е) Есть ещё Аня Дуденкова — хорошая, умница, в её творчестве улавливаются трагические нотки.

Ж) Гриша Смирнов — формирующийся прозаик — выслушивает критику, готов двигаться дальше по непростой тропе литератора. (Мне показалось — готов).

С техникой мне не очень везёт дружить. Но Максим Кулаков рассказывает о современных видах электронных технологий и литературных стримах со знанием дела и, что, думаю, очень немаловажно, хорошим русским языком.

Взрослые поэты не остаются в стороне, читают свои произведения: Наталья Уварова, Эльвира Куклина, Анна Сеничева, Юрий Львович Немцов и, конечно, организатор, вдохновитель фестиваля «Светлояр русской словесности» Марина Олеговна Кулакова. Звучат стихотворения — нервные, мудрые. В них своя стиховая жизнь.

А рядом течёт Ветлуга, течёт по неведомому нам руслу время. Когда звучат поэтические голоса, время становится особенным: замедляется, растягивается, сжимается. У каждого свои ощущения. Мне приходилось слышать, что творчество изменяет сознание человека, точнее говоря, вводит его сознание в изменённое состояние. Может быть, именно здесь проявляется подсознательное желание ощутить время по-новому. Или вообще выпасть из времени? И настолько ли важно звучащему голосу время?

* * *

Как белы и пушисты облака.
Какая плавность. Холм округлых линий.
Глоток… и ты глотаешь облака,
и сквозь тебя течёт, течёт река,
течёт себе (в ней облака!),
ползёт, бредёт, идёт походкой синей.

И холод красок вязок и упруг,
в нём утонуть до самого заката,
до белой мглы, до онемения рук,
и ощутить внезапно, больно, вдруг,
что в круговом движении лиц и рук
есть отпечатки декабря и марта,

есть лёд потерь и лёд немых утрат,
когда в свинце тоски и безразличия
ты променял искрящийся азарт
на ворох затхлых жёлтых схем и карт,
пылящихся в несбывшемся величии.

И всё же как пушисты облака!
Река ползёт, бредёт походкой синей.
Глоток, и ты глотаешь облака,
и сквозь тебя опять течёт река,
а в облаках всё та ж округлость линий.

* * *

И вечность рядом, в нескольких шагах,
и жизнь течёт, в неё впадая неизбежно.
И, зубы сжав и сжав безликий страх,
ты вырастаешь неизбежно в нежность.
И зелень листьев светится в веках —
любому, кто умеет свет увидеть,
и храм — такой воздушный — в облаках,
плывёт в воде, в душе, живёт в веках,
живёт, хотя невидим.
И птиц поток смещается на юг,
когда приходит пламенная осень.
Земля плывёт, орбитой выбрав круг…
Лесная чаща, дальний тихий стук,
и шорох ветра в кронах диких сосен.

* * *

Мой дом скрывается в листве — наполовину.
Мой дом нуждается в тепле неярких красок.
В густой осенней синеве огнём рябину
зажгли незримые лучи далёких сказок.
Сгорели годы, в волосах — блестящий пепел.
И вплёлся в воздух невзначай полынный ветер
и звуки в ломкой тишине поющих петель.
Мой дом в листве, мой дом в тепле, в неярком свете.


Смыслы

Смысл погружения в прошлое — один:
достать себя из времени иного
и доказать себе, что ты один
достоин был… какой-то там блондин
крутился под ногами — ты был им.
Да, «Тыбылым» — почти что имя ново.
А стрелки всё крутились на часах,
ты всё взрослел; страна сменила имя,
точнее забывала псевдоним,
и стал немного пепельным блондин.
(Ну, был Союз, теперь — одна Россия).
Ты всё ещё в режиме «тыбылым»,
хотя вокруг дела совсем «другия».
Ну, вот заладил: время… понесло…
«Река времён…» — писал седой Державин.
И лодка есть, и даже есть весло,
вот только укорочена держава,
хотя мы живы недругам назло,
и глубина лишь прочищает жабры.

Смысл погружения в прошлое — другой:
достать себя из времени иного
и показать другим: ты не герой;
ну да, там… жил… когда-то был другой,
крутился меж другими — не изгой
(а может, и изгой; ах, вот те новость!),
ну, жил, ну, был — обычный не из стали,
а зваться, значит, будешь — «Тыжесталым»,
хотя совсем, конечно, и не стал им,
как и не стал вулканом и горой.

Смысл погрузиться в прошлое… Зачем?
Его, понятно дело, не исправишь.
Ты знаешь водолазов без проблем,
таких, чтоб без проблем совсем, совсем?
«Что, не расслышал? Зна… зна… зна…зна…знаешь?
Ну, познакомишь, если всё же знаешь…
Хотя соваться в прошлое — зачем?»