* * *

Не совершенствуйся в печали,
а совершенствуйся в любви,
когда шаги твоих отчаяний
ступеньки лестницы сожгли.
Когда созвездия одиноких
и обжигающих сердец
выстукивают жизни сроки,
ты понимаешь, наконец,
что все печали и невзгоды
остались где-то позади,
а впереди созвездий годы
и счастье где-то впереди.
И ты идёшь такой лучистый,
такой задорный, молодой,
и свет небесных вечных истин
сильнее каверзы любой.


* * *

Растаяли, как звёзды, миражи;
года в огне, как мотыльки, сгорели,
а мы усиленно взрослели и взрослели
и, словно лошадь, гнали эту жизнь.

Ну, вот перрон; отходит поезд дальний
куда-то вглубь страны, но не веков,
а может, он взлетит до облаков —
такой воздушный и такой печальный.

Ведь всё живое рвётся птицей ввысь,
чтоб выткалось маршрутами узорочье,
чтобы события сшила эта жизнь
суровой ниткой — среди тканей прочего,

чтоб детство вспыхнуло таким огнём в дали,
что странник, облетевший сто галактик,
увидел шар счастливейшей Земли,
уверенно отмеченный на карте.

Из дневника космического путешественника

1

Я на этой Земле побывал пять столетий назад,
Исчисление лет, как события оны,
отправляет меня в Поднебесной империи сад,
где природа живёт и её уважают законы,
где безмолвие камней, в самом деле, всего лишь обман,
с ними можно легко заводить диалоги,
где ещё не в цене ни люпин, ни иранский шафран
и пионы обильно растут вдоль дороги.
Вдоль извилистых многих тропинок, дорожек идти,
созерцать, растворяться в чудесной природе Китая,
понимать, что возможна гармония в честном пути,
и при этом возможно само ощущение рая.

2

Три столетия назад побывал я на этой Земле,
и тогда, в восемнадцатом веке, цвели орхидеи —
словно белые птицы парили в заоблачной мгле —
ярко, зримо, рельефно, гордясь оперением.
Я в Стране Восходящего Солнца увидел цветы,
а ещё — мандарины, корицу, имбирь и периллу,
но запомнил навеки, как снег неземной красоты,
орхидею, которая бабочкой в небе парила.

3

Девятнадцатый век: корабли, паровозы, авто.
Век двадцатый: ракеты, подлодки и лазер.
Для меня сотня лет — это, право, ничто:
год движения на сверхскоростях, — только фразы,
что я время спокойно прессую в полёт,
что смотрю эту жизнь, словно фильм — но в сплошных эпизодах,
что энергия чёрной дыры перемелет в молекулы мой звездолёт,
и утонет он в чёрных космических водах.
Это всё говорила подруга-жена,
её звали по-разному; в древних иных государствах
называли Любовь;
 Боттичелли в картинах — Весна.
Мы меняли пароли, планеты, пространства.
Мы сливались с орбитами медленно тающих звёзд,
мы врезались в космический вихрь
 и кружились до стужи,
до забвения, до самых глубинных кристалликов слёз,
до зеркальных миров, отражающих нас — словно лужи.
Мы спешили на Землю,
 мы спешили к родимой Земле,
а когда возвращались, окунались в другие эпохи.
Мы хотели не просто, растворившись в космической мгле,
возвратиться к далёкой людской суматохе.
Нас тянула жара, нам хотелось попасть под дожди,
мы хотели сливаться с лучами закатного солнца.
…Та, которую звали Любовь,
 мне сказала однажды: «Прости,
я земная вполне, остаюсь на Земле,
 космос выпил меня всю — до самого донца».


4

Словно Тиль Уленшпигель, я живу меж галактик,
 планет.
Поколения уходят, века прогорают, как уголь.
Моё время в полёте течёт, будто времени нет,
меж столетиями я проскользаю, как угорь.
Всё меняется, в целом — меняется мир,
объективны для всех и законы старения.
И когда-нибудь я в звездолёте, протёртом до дыр,
прилечу, как всегда, но созреет, однако, решение.
Я сойду, словно ангел, с огромных горячих высот,
присмотрю себе землю, где воздух, наполненный мёдом,
вместе с ветром духмяным уходит из ульевых сот,
и тогда я сольюсь с самой милой и нежной,
 загадочной русской природой.

Баллада о текущем веке

Быть вписанным в круг,
будто радость, орбиту найти,
вращаться вокруг
острых копий, отточенных лезвий,
крепчайших сетей,
громогласно ревущих белуг,
великих идей,
расписаний железных.

Вращаться внутри,
а снаружи идёт косяком…
(так классик сказал
про бессмертие, мы — про столетие).
Но где его дом,
его пристань, где порт, где вокзал?
В чём тайна и смысл
и какая таится отметина?

Одно позади,
мы в другое вписались уже,
и двадцать один —
это номер текущего века.
И тают, как дым,
как громады арктических льдин,
века; помолчим
о душе человека.

В ней — много потерь
и веками не выровнен счёт,
летит карусель —
и по-прежнему копится злоба,
и в лязге мечей
плачет сталью слепая метель,
слепая картечь,
и змеится улыбка тщедушного сноба.

Идёт вразнобой
перекличка событий, эпох,
но тянется бой,
всё без удержу длится и длится.
Мы станем сильней,
если выживем нынче с тобой;
тотальных идей
чёрный принцип

увидим тогда
сквозь блестящий корсет чешуи;
живая вода
просочится и в нашу эпоху.
Мы будем умней
и напишем тогда рубаи
о том, что мы стали добрей,
обратившись за помощью к Богу.

Рубаи

1

Вмещает моя грудь и сердце и тревогу,
в ней теплится душа и тянется к порогу;
когда страстями полон дом —
она за дверь, на крышу, ближе к Богу.

2

Давай взлетим над бренной суетой,
и будем наслаждаться красотой,
и воздух будем пить из синевы —
такой небесный эликсир густой.

3

Пусть ангелы небесные парят
и с нами о великом говорят;
сомкнутся пусть коврами облака,
мы вытянемся в стройный птичий ряд.

4

Нам разум дал Господь и душу в нас вдохнул;
чтоб слышать ритм Вселенной, жизни гул —
мы обратимся к праведному Богу;
я был спасён Им, я не утонул.


* * *

Что взять в поход? Палатку, нож и спички?
Смотреть, как тает день и вызревает ночь,
как скушает гора янтарный солнца блинчик,
и скроется из глаз, и выкатится прочь

за спелый горизонт, где грозди винограда,
похожие на звёзд лучистый хоровод,
к тебе не приплывут из маминого сада…
А впрочем, что ещё положено в поход?


* * *

А белый свет по-прежнему горит,
вокруг светло, но много непонятно.
Пигмалион из глины термостатной
пытается слепить… но говорит,
что надо двигать, дескать, на попятный,
что лучше мрамор, чем иной гранит,
что Галатея будет аккуратной,
но молчаливой, мудрой и, пока
Везувий с Этной будут плавить руды,
а травы превращаться в торф и уголь,
а годы — соответственно — в века,
забудутся лихие пересуды,
и станет вовсе каменной рука,
и чёткими прожилки линий судеб,
и не сгорит в забвении строка,
написанная телом уголька.


* * *

И день сменяется на ночь,
и ночь сменяется на утро,
и мысли белым перламутром
мелькают, что твои минуты,
что мотыльки летят — точь-в-точь.
И двор звенит калиткой сада,
и ты — в пределах естества —
живёшь и ждёшь того родства,
с которым миг — уже награда,
с которым век — побольше ста.


* * *

Меня выстуживает ночь
до самой сердцевины чувства.
Меня выстуживает ночь,
зима, отсутствие искусства.
Отсутствие тепла, картин,
приливы грусти, и при этом
мне тяжек этот карантин.
Я согреваюсь лунным светом.
И звук поэзии в меня
вдохнёт огонь; того не зная,
я был на линии огня —
всю жизнь — от утра и до дня,
с годами к пеклу привыкая.


* * *

Идя по улице, уходишь в горизонт, дома, как замки, — пик Средневековья. В руке, как шпагу, держишь, острый зонт. Вокруг тебя — эпоха суесловия. Не рыцарство, мещанство в городах. Кареты превратились в джипы, «мерсы». Вот вывеска о том, что на складах по низким ценам всё пускают. Мерзко, и муторно, и тяжко на душе, и в этом городе — таком архитектурном, чуть не прошёл дресс-код — пинком, взашей погонят не щадя, карикатурно. Так что держи, как шпагу, острый зонт. Не трать слова в эпоху суесловия. Иди вперёд, за синий горизонт, подальше от сетей Средневековья.

Мой сюжет

Мой сюжет остаётся моим и ничьим.
Никому не подаришь рубаху,
скроённую ветром полынным.
И никто не пройдёт сквозь завесу оставленных зим,
жёлтых осеней, светом окутанных милым.
Мой сюжет — это краски в сплетении вечной борьбы,
акварели в эскизах размашистых,
 часто небрежных.
Это звуки трубы,
 это нити не слишком-то лёгкой судьбы,
силуэты дорог прямоезжих.
Только воздух горячий моё обжигает нутро.
Мокрый пепел смывают года не дождём отчуждения.
Мой сюжет — только мой,
 только плод,
 золотое ядро,
только воздух цветной,
 только музыка,
 только мгновения.