Сад

Уходя из сада, срывай все вишни.
Дружи с настоящим: оно не бывает перезревшим.
В нём — ни секунды лишней;
оно само секунда (или чуть больше). Здешним
кажется ягодной пищей;
брызжет в августе спелым соком,
превращая деревья в радиомачты;
уходя из сада, думай о высоком
под стук яблок, которые скачут,
по дорожкам катятся — почти невидимым, тонким.
Знаком шелестящих деревьев
метит осень, подступающая к саду,
округу, порталы времени, двери,
которые закрыты, и не надо
рвать, словно цепи, паутину, верви,
струны;
плетут мифические мойры
в воображении прекрасных людей, поэтов
(может быть) нити жизни достойной,
полной августа, запаха, цвета;
уходя из сада, оставайся спокойным.

P.S. Mementо mori…*да, да, я как раз об этом.

Примечание:
* Memento mori… — помни о смерти (лат.)

Из цикла«Проспект»

1

Ты проходишь проспект на раз, два, три,
растягивая время, словно сыр, расплавленный в макаронах.
Смотри,
слушай эту цифирь,
она сосчитает миллионы,
но медленнее, чем обычный счёт;
ты даже успеешь помудреть,
возможно, слетать на Марс,
выполнив полёта расчёт,
с кем-то порвать, постареть,
выбросить в мусор глупый фарс,
убедиться, что пижоны — это нули,
статисты, дырки от бубликов, но их много сейчас;
они, слюнявя пальцы, считают рубли,
делают селфи — прямо, в профиль, в анфас,
в перерывах глотая кальций — (для укрепления костей).
Мозги
не включаются — неприятный оборот.
Ты проходишь проспект, замедляя шаги,
а время рядом течёт и течёт.

3

Шаги измеряют огромный пространства кусок,
но отдаляют от пункта А, а к Б-пункту могут не приблизить.
Можно жить в прошлом, находясь от настоящего на волосок,
читать Пушкина, сочувствовать Лизе,
осуждать Германа, но при этом быть подлецом,
ненавидеть старую графиню, но обожать до одурения деньги.
Можно быть услужливым и ласковым льстецом
и убить женщину за красивые серьги.
Можно улыбаться красиво сквозь холодок,
участливо и бодро давать умные советы,
критиковать Запад, восхвалять Восток,
перемешать, словно колоду карт, все стороны света,
измерять собой классику, делать (где надо) строгий фэйс,
шерстить костюмы, скупать машины, квартиры, при этом
быть ничтожеством от манжет до пейсов,
и никогда, никогда не стать поэтом.

4

Проспект — беговая дорожка, аэродром, вектор, некая координата влюблённых, фабула в штрихах; идут по нему двое, а за углом высотки подвыпившие ребята разгоняют страшилками страх. А тут она — решительная, да и он в форме: пострижен, спортивен, аккуратен. Они их, свернувших с проспекта, берут на испуг: кто такие, откуда; невежливый тон демонстрируя, смекают: гопники если, на попятный пойдут, и весело будет и клёво; вдруг он выбрасывает вперёд руку: часы — посмотреть время, циферблат странный, блестящий. Ребята ему: хороши часики, ваши-наши, не суть: снимай, станут наши. Носы задрали, ждут действий, надеясь на испуг. Кто, мол, с часами ты: картонный или настоящий? Тут девушка делает шаг — невзрачная, рыжая, ну, не фонтан — в общем, в её глазах — застывший металл, а с виду — в чём только теплится душа. Она не кричит, а шепчет: «Короче, убрались на раз, два, три». «Не догнал», — один из этих владеющий сленгом, как копьём, подошёл вплотную к ней, дыша перегаром, хотел припугнуть, замахнулся правой рукой. «Женщин, так-то, не бьём», но тут же согнулся под ударом. Второй — на помощь: да что такое — падает на землю, третий — за ним. Четвёртый готов взять ноги в руки. «Стоп! — она командует. — А как же эти, а? Поможешь им». Ребята, поднаторевшие в науке застращать, начинают дрожать, отступать, превращаться в недотёп-комаров, которых лишили жала. Она, обращаясь к тому, что в часах, спрашивает: «Дорогой, сколько времени?» Он без слов, знаками показывает — три. Жалкий, онемевший, но такой родной, любящий проспект, по которому она восемь лет бегала на каратэ и коричневый пояс не зря заслужила, но скрывала от него, понимая: жена должна быть милой, лапочкой белой; однако пригождается сила, которая реальна, как весна, приходящая на асфальт, землю, в принципе, на любой проспект. Она оглядывается: он понял, узнал и это приемлет. Он посылает её респект.

6

На тебя наплывает проспект,
ты идёшь по нему — молодой.
Этот город такой корневой,
так знаком его запах и цвет,
его плен, что до боли зубов
ты сжимаешь… и катится сталь,
и блестит антрацит проводов,
и сияет рекламы эмаль.
Ты его пролистал не вчера,
и сегодня он снова в тебе,
в твоих мыслях, походке, ходьбе,
ты его невзначай проиграл
на красивой эстрадной трубе.
Выпил воздух и вытянул в нить
вековые события его.
Дорогой, надо жить, просто жить,
просто быть в нём крупицей его.
Он, как скрипка, заплачет навзрыд
и к тебе прикоснётся дождём.
Этот мокрый проспект сохранит
все шаги и все мысли о нём.

8

Стать рекой
впадать в море —
Азовское, Каспийское;
стать строкой,
априори
впадать в текст горячо, искренне;
уходить за горизонт,
этаким Гулливером
по земле двигаться;
снять маску Зорро
с лица; стать примером,
не теоремой — двигателем;
сколько дано
условий, надо же, как много
жить и выполнить
предстоит, но
пусть не петляет дорога
старыми гнилыми нитями;
лучше свет —
неяркий, далёкий,
медленно приближающийся;
и плывущий проспект,
и дыхание рока,
и мир текучий, меняющийся.

Мотивация бытия

Мотивация бытия проста:
математик будет считать до ста
(и больше) —
в его зрачках поплывут нули;
грузчик сосчитает кули,
(ящики, мешки);
таксист на счётчике кэмэ*;
профессор по-чеховски поправит пенсне,
то есть очки, украдкой глядя на часы;
охотник — до первой подстреленной лисы;
рыжая осень — календаря листы,
(листья деревьев); путешественник — путь до Элисты;
дайвер — количество погружений и,
на глубине путаясь в таблице умножения,
поскольку давит вода на виски,
когда вынырнет — выпьет виски,
кровь разогнать по сосудам чтоб;
пьяный водитель врезается в столб:
получает незачёт, расчёт, первый кол
(после школы); вратарь пропускает гол —
мундиаль на носу;
девушка режет косу
засмеяли подруги её,
да косится жлобьё;
Лютов режет первого гуся,
при этом прося
принять в героев полк —
человек человеку — волк…
Мотивация бытия проста:
слабо сосчитать до ста миллионов, миллиардов, а?
Сколько их схоронила земля?

Примечание:
* кэмэ — это километры.


* * *

Идёшь по квартире седым
весь год, в коем тысячи зим.
И пишет картину Дали,
и Хронос хромает вдали.
И нет ни минут, ни секунд,
лишь стрелки послушно текут.
…А в прошлом мы все лихачи,
но время нас гасит в ночи,
такой презентуя акцент:
бери у него под процент.
Мгновения счастья потом
тебе отольются…твой дом —
вместилище будущих дней,

всей жизни, всех песен о ней.
…Пройдёшь по просторам зимы,
попросишь денёчки взаймы,
вдруг счастье поселится в них,
и ты, как удавшийся стих,
вплетёшься в счастливый сюжет,
где времени словно и нет.
…Полжизни ты шёл под уклон,
как в клетке фарфоровый слон
порядок навёл невзначай,
так ты все маршруты отчаяния
в огромную косу заплёл
и шёл, нескончаемо шёл.
Но что-то случилось с тобой:
ты сильно тряхнул головой,
все мысли огромный сугроб
замёл, ветер целился в лоб.
Потом ты вернулся домой —
совсем постаревший, седой.
…И день, словно месяц, идёт,
и тянется вечностью год.

Из цикла «Отрывки»

4

…И жизнь становится понятней и скупей,
но как-то отдалённей Пушкин-гений,
и прыгает, как прежде, воробей,
которого воспел Иван Тургенев.

Вот зёрна склёваны, солома догнила,
и поле забелевшее — в тумане,
и в патефоне — ржавая игла,
и все события замерли. В капкане

томится зверь, расставлены силки,
охотники стреляют наудачу;
завязаны на прошлом узелки…
но этот мир уже переиначен.

В нём чувства — жесть, металлом скреплены;
как отзвуки забывшейся мазурки,
вдыхаю лес, глотаю свет луны,
пью вечность из химической мензурки…

6

…Клинок и шпага. Жизнь на волоске.
Бретёр Марлинский рвётся в бой. Отвага —
в чести. И женщины в тоске:
нет перьев, кончились чернила и бумага.
Слова любви звучат, как гимн, в душе.
И слёзы жгут навылет расстояния.
Какой-то день… запомнится фуршет…
И год… другой… и вечность ожидания.
Любовь сильна, но некуда лететь.
И в горле крик: убит, и не воротишь.
И дым плывёт, и неизбежна смерть,
и птица-осень… Что ты мне пророчишь?