Мы привыкли со школьной скамьи к тому, что англичане чопорны, язык у них сухой, рациональный. Ведь в нём нет той свободы, которая ощущается в нашем русском. В нём строгий порядок слов. Нет богатства на уровне словообразования.

Кто не вспомнит множество русских суффиксов, приставок, которые могут изменить первоначальный смысл слова до неузнаваемости? Попробуй, разберись, как характеризует человека прилагательное «прерадостненький»… То ли положительно, то ли… Сколько слов с таким же суффиксом -еньк- сразу придёт на ум: сладенький, добренький, умненький. При произнесении этих слов важна ещё и интонация, и предмет, который они характеризуют. Без суффиксов эти слова дадут о человеке вполне неплохое понятие.

В английском подобного разнообразия нет, но, тем не менее, Роберт Бёрнс сумел продемонстрировать такой эмоционально насыщенный английский, что диву даёшься, почему не знал раньше о том, как могут непривычно «звучать» слова на неродном языке. «Звучать», конечно, в переводе на наш. Но ведь посыл был даден из того языка. Форма мысли реализовалась в форму одного языка (в нашем случае — английского), а потом плавно перешла в сферу другого (русского), в котором не потерялась, не утратилась.

Конечно, Бёрнс писал не на чисто английском. В его поэзии много слов диалектных (шотланизмов), немало слов «поэтических» (именно так они помечены в англо-русском словаре). Но для лучшего понимания диалектизмов существует глоссарий, необходимый при переводе с языка, в котором есть примеси другого языка. Именно благодаря глоссарию и достигается точность перевода.

Думается, конечная цель перевода — передать не только смысл стихотворений, но и провести некий ментальный вектор, протянутый из одного произведения в другое, из другого в следующее и т.д. Переведя несколько стихотворений иноязычного поэта, начинаешь лучше понимать стилистику создания его текстов. Это не значит, что безошибочно угадываешь ход его мысли, логику, различаешь некие поэтические формулы. Вовсе нет. Большой поэт уровня Роберта Бёрнса не перестаёт удивлять в каждом стихотворении. Перед переводчиком как бы формируется отдельно взятое речевое художественное полотно, что, несомненно, обогащает и благотворно влияет на речь самого переводчика, взявшегося за этот нелёгкий, но интересный труд.

В чём убеждаешься, когда переводишь Бёрнса, так в том, что он отчасти русский. Парадокс? В его поэтических произведениях нет обилия глаголов. (Русская поэзия избегает глагольных рифм). Нет усложнённого синтаксиса, что может помешать восприятию смысла. Ещё Пушкин говорил о том, что поэзия не должна быть замудрённой; современный писатель Михаил Елизаров говорит, что писатель совсем не обязан быть умным, он просто должен уметь рассказать историю, а поэт, соответственно, выткать чувство.

Бёрнс современен, когда воспевает чувства: чувства вечны. Бёрнс понятен. А кто из великих русских поэтов писал завуалированно, шифруя смыслы и значения? Удивляешься, как удалось великому шотландцу писать просто, но при этом не впадать в упрощённость? И английский язык в его поэзии играет, искрится, переливается такими красками, что просто-напросто не узнаёшь этот монотонно правильный язык, каким запомнил его со школьных времён. Именно в поэзии Бёрнса ощущаешь живой английский язык. Даже можно сказать: открываешь его заново, как порой приятно удивляешься вроде бы знакомым вещам, понятиям, предметам, реже людям, когда вдруг узнаёшь их с неожиданной для себя стороны.

Поэзии Бёрнса уготована долгая жизнь, потому что она написана ярко, образно, эмоционально. Она близка людям неравнодушным, любящим поэтическое слово.


С. Зайцев.
Перевод стихотворений Роберта Бёрнса

Sweetest May, let Love incline thee;
Take a heart which he designs thee;
As thy constant slave regard it.

Proof to shot of birth or money,
Not the wealthy, but the bonnie;
Not high-born, but noble-minded,
In love’s silken band can bind it!


Cвежайший май

Свежайший май! Любовь моя — тебе!
Да, это я хожу такой влюблённый,
И, сердцем до краёв заполонённый,
Я шлю тебе привет, привет, привет.

Твоя награда — это вера, правда,
Которыми и держится весь свет.
И мне на откуп выбор дан один:
Стремиться к совершенству и расти
Или богатства много обрести…

Нет, не в деньгах есть смысл и есть резон,
А в красоте, к которой прирождён.
В высокородстве разве жизни суть?
Нет, в благородстве мыслей!
В этом путь!

Оркестр земных созвучий… — он в любви.
Шелками чувств он свяжет воедино
Все мысли, устремления мои.
Свежайший май! Ты — для простолюдина!


When first I came to Stewart Kyle

When first I came to Stewart Kyle,
      My mind it was na steady;
Where’re I gaed, where’re I rade,
      A mistress still I had aye:
But when I came roun’ by Mauchline town,
      Not dreadin’ ony body,
My heart was caught before I thought,
      And by a Mauchline lady.


Когда впервые в Стюарт Кайл в то время я попал

Когда впервые в Стюарт Кайл в то время
            я попал,
Мой ум был растревожен, да, и я
            об этом знал.
Куда б ни ехал я тогда, куда бы я ни шёл,
Меня та женщина вела к любви — я с ней
            расцвёл.
Но вот в Мохлин приехал я в какой-то
            день и час.
Скажу вам, больше не тая: влюблён
            и в этот раз.
Влюбился в женщину и тут,
            а как не сообразил,
А разлюбить её, боюсь, уже не хватит сил.


Prayer for Mary

Powers celestial, whose protection
Ever guards the virtuous fair,
While in distant climes I wander,
Let my Mary be your care:
Let her form sae fair and faultless,
Fair and faultless as your own:
Let my Mary’s kindred spirit
Draw your choicest influence down.

Make the gales you waft around her
Soft and peaceful as her breast;
Breathing in the breeze that fans her,
Soothe her bosom into rest:
Guardian angels, O protect her,
When in distant lands I roam;
To realms unknown while fate exiles me,
Make her bosom still my home.


Молящийся за Мери

Небесные силы, чья защита
Всегда охраняет добродетельную красоту,
Несмотря на то, что я скитаюсь,
Смиренно вас прошу:
Позаботьтесь о моей Мери,
Позвольте ей остаться прекрасной и безупречной,
Как вы.
Позвольте ей быть совершенной,
Как вы,
И быть под вашим покровительством.
Пусть сильные ветры не сдуют её,
А будут такие же нежные, как грудь её.
Дыхание лёгкого ветерка пусть уподобится
Обмахиванию её веера,
И утешит, и успокоит её.
Небесные ангелы, защитите её,
Когда я скитаюсь от дома вдали,
В неизведанных землях,
Несмотря на гонения рока,
Дайте терпения дождаться меня.


Gloomy December

Ance mair I hail tee, thou gloomy December!
Ance mair I hail thee wi’ sorrow and care;
Sad was the parting thou makes me remember,
Parting wi’ Nancy, oh! ne’er to meet mair.
Fond lover’s parting is sweet painful pleasure,
Hope beaming mild on the soft parting hour;
But the dire feeling, O farewell for ever!
Is anguish unmingled and agony pure.
Wild as the winter now tearing the forest,
Till the last leaf o’ the summer is flown,
Such is the tempest has shaken my bosom,
Till my last hope and last comfort is gone;
Still as I hail thee, thou gloomy December,
Still shall I hail thee wi’ sorrow and care;
For sad was the parting thou makes me remember,
Parting wi’ Nancy, oh! ne’er to meet mair.


Унылый декабрь

Однажды в отчаянии я окликнул тебя,
      унылый декабрь.
Однажды в отчаянии я окликнул тебя,
      печалью-заботой томимый.
Ты впечатал в мою память
      тяжёлое расставание с Нэнси.
О, больше никогда не встретить её!
Нежное прощание с любовью — это
      сладкое, мучительное удовольствие,
Слабо лучащаяся надежда
      в нежный час расставания.
Но какое ужасное чувство, когда
      прощаешься навсегда,
Какая боль, ни с чем не смешанная.
      Чистая агония.
Бушую сейчас я, как зимний лес,
В котором последний лист срывается с ветки.
Буря рвёт мою душу,
С тех пор как последняя надежда
      и утешение покинули её,
С тех пор как я окликнул тебя,
      унылый декабрь,
С тех пор и живу, печалью-заботой томимый.
Ты впечатал в мою память
      тяжёлое расставание с Нэнси.
О, больше никогда не встретить её!


For the sake of somebody

My heart is sair, I dire na tell,
My heart is sair for somebody;
I could wake a winter night,
For the sake o’somebody!
Oh-hoh! for somebody!
Oh-hey! for somebody!
I could range the world around,
For the sake o’somebody.

Ye powers that smile on virtuous love,
O, sweetly smile on somebody!
Frae ilka danger keep him free,
And send me safe my somebody.
Oh-hoh! for somebody!
Oh-hey! for somebody!
I wad do — what wad I not?
For the sake o’somebody!


Ради кого-нибудь

Моё сердце не спокойно, я не смею с ним спорить,
Моё сердце не спокойно. Но это ради кого-нибудь.
Я мог проснуться зимней ночью —
Ради кого-нибудь.
Ох-хох, для кого-нибудь!
Ох-хей, для кого-нибудь!
Я могу построить в ряд всех вокруг —
Ради кого-нибудь.
Вы, сильные, смеющиеся над добродетельной любовью,
Сладко смеющиеся над кем-нибудь,
От каждой опасности ограждающие его,
Посылаете мне надёжного кого-нибудь,
Ох-хох, для кого-нибудь!
Ох-хей, для кого-нибудь!
Вступать ли мне в спор или нет —
Ради кого-нибудь?


Song of death

Scene — A field of battle. Time of the day — Evening.
The wonded and dying of the victorious army are supposed to join in the song.

Farewell, thou fair day, thou green earth, and ye skies,
Now gay with the broad setting sun!
Farewell, loves and friendships, ye dear tender ties, —
Our race of existence is run!

Thou grim King of Terrors, thou life’s gloomy foe,
Go, frighten the coward and slave!
Go, teach them to tremble, fell Tyrant! but know,
No terrors hast thou for the brave!

Thou strik’s the dull peasant — he sinks in the dark,
Nor saves e’en the wreck of a name:
Thou strik’st the young hero — a glorious mark!
He falls in the blaze of his fame!

In the field of proud honour — swords in our hands,
Our King and our Country to save —
While victory shines on life’s ebbing sands,
O! who would not die with the brave!

Песня смерти

Сцена. Поле битвы. Время суток — вечер.
Раненые и умирающие как бы вместе поют песню.

Прощай же, день прекрасный, навсегда,
Земля в цвету, в траве, прощай. И вы прощайте, небеса.
Закатится весёлая звезда, —
Ей имя Солнце. Неба бирюза,
Прощай. И, узы нежные любви,
Прощайте. Дружбы связь, и ты прощай.
От вас уходим мы сейчас
И от всего, что дарит этот край,

В котором мрачных Ужасов Король,
Враг жизни, метит труса и раба.
Иди, Король, разучивай их роль,
Пускай дрожит вся эта голытьба,
Колени трёт (пред ними ты — тиран ),
Пускай впитает ужас! Только знай,
Король, чьё хобби сеять в души мрак,
Вовек ты не погубишь этот край,

Хоть убиваешь ты простых людей,
Крестьян, что проливают в землю пот,
И топишь ночью массу кораблей,
Во тьме скрывая путь спасения — плот.
Ты думаешь: вот славная мишень,
И молод, смел, без страха рвётся в бой.
Его убью, и будет он ничто…
Но в памяти останется герой.

Мечи, что сжаты в кулаках у нас,
Сыграли марш победы для него,
Монарха-короля. И пробил час
Триумфа государства твоего!
Ликуй же, самодержец, песни пой,
А мы уходим храбрыми навек.
Мы приняли последний этот бой,
Теперь летим наверх, наверх, наве…