Новелла

Какое странное у неё имя — Римма. В нём скрывается что-то итальянское, что-то имперское, грозное… но давно ставшее безопасным отголоском прошлого.

Римма живёт на другом конце городка. Любит ходить пешком, как и я. Мы с ней познакомились в парке этой осенью: она собирала засохшие цветы — бережно, маленькими нежными ручками аккуратно формируя букет. Что за страсть к тому, что увяло, отцвело и даже не радует глаз? Может быть, здесь скрывается какая-то тайная связь её необычного имени с этим занятием. Я не знаю.

Римма, Рим…

Рим — город, давший название империи, «засохшей» во времени, оставившей после себя латинский язык. На нём не говорят; он, как эхо, звучит в европейских языках. Язык-гербарий, семена которого проросли и дали всходы.

Меня увлекает и настораживает её имя. Почему, не могу объяснить. В нём скрывается слово мир. Его можно извлечь как слог. Но я ничего не хочу делать наоборот и не хочу извлекать из её имени слог и читать его справа налево. Не хочу.

Я, сколько себя ни помню, воспринимал мир на звук. Извлечение звуков и слогов из слов — моё давнишнее занятие. Её имя этого стоило.

Артур Рембо ассоциировал звуки с цветами, предметами и т.д. Я просто исследую звуки, пробую их на вкус. «А» — горластый звук; в нём и боль попавшего под скальпель хирурга, и отчаяние влюблённого, потерявшего на веки вечные любимую. «У» — презрительный звук недовольного жизнью; «ы» — натужно смеющегося. Но эти же звуки в стихах звучат по-другому.

Она пригласила меня к себе. Её домик был совсем рядом с парком, где мы с ней пересекались почти целый сентябрь и половину октября. Мама Риммы, красивая, точнее, не утратившая с годами красоту, ещё точнее, красивая осенней красотой женщина, угощала меня яблоками из сада — очень спелыми и сладкими. Она искренне восхищалась поэзией Марины Цветаевой, потом, бубня под нос цветаевские строки «Спасибо вам и сердцем и рукой за то, что вы меня, не зная сами, так любите…», быстро вышла в сад, который отцветал рядом с их домиком, напоминавшим мне дачу. Временное, несерьёзное жилище. А Римма стремительно подошла ко мне и сказала: «Поцелуй меня!» И это было требование, капризное, властное, не предусматривающее отказа.

Когда я возвращался домой, я повторял фразу, потом показавшуюся мне довольно глупой: «Мама Риммы мыла раму». В советском букваре слова «Риммы» не было. Было просто: «Мама мыла раму».

Я играл в звуки, в звукосмыслы, не понимая, что, произнося её имя, продлеваю незримое общение с ней. Меня тянуло к ней всё больше и больше. Мои маршруты, куда бы я ни шёл, соразмерялись с ней, её домом, её именем. Моя работа в пятнадцати минутах от Риммы, на автобусе доехать, вообще, четыре минуты…

«Все дороги ведут в Рим», — так говорят умные, грамотные люди. Все мои дороги вели к Римме.

Когда я пришёл к ней во второй раз, меня окунули в «мир Римм». «Вот моя маленькая Риммочка в садике детском, в ясельках ещё», — показывала красивая Риммина мама пожелтевшую, как осенний лист, фотографию, где её дочь держится за деревянную лошадку, расписанную под хохлому. Крошка, не знавшая, что есть город Рим, но уже понимавшая, что к другой девочке из её группы, у которой папа «работает начальником», обращаются ласковее, чем к ней. Мама Риммы строила для дочери «городок Римм», возможно, в отместку обстоятельствам.

«Вот посмотри, доченька, — обращалась она к своей маленькой Риммочке лет двадцать назад, — это известная поэтесса Римма Казакова. Возьмём её в наш городок Римм?» «Ва–а–а–зьмём», — протягивала по-детски Риммочка и с трудом вставляла в прорези серого альбомного листа фото известной поэтессы своими миниатюрными пальчиками.

Римма росла замкнутой девочкой: не было папы начальника. Да и вообще никакого папы не было. Защитить от хулиганистых мальчишек было некому. Папа предал маму, когда Риммочка только собиралась, готовилась появиться на свет.

С того момента, как это случилось, мама усиленно строила город из фотографий, который уже превратился в королевство, где принцессой была её Риммочка. В нём также «жили» альпинистки по имени Римма, актриса Римма Маркова, учительницы, «врачихи», в основном — в виде вырезок из цветастых журналов. Все они были Риммами.

Римма не стала вызывающе избалованной принцессой. В этом — заслуга мамы. Моё уважение к её маме растёт всё больше и больше — от визита к визиту.

К Новому году я, что называется, дозрел. Моя любовь к Римме доверху наполнила тот сосуд, который был отведён для любви. Я боялся расплескать своё чувство, я хотел быть с Риммой навсегда и не задумывался, какое место занимаю в её жизни.

Тридцатого декабря она познакомила меня со своим будущим мужем, молодым, довольно хитрым, с чуть прищуренными глазами человеком. (Ни ползвука раньше о нём сказано не было). Её мама стала непривычно оживлённой и ещё больше помолодела; со мной она всегда было томно-рассудительной. В их домике запахло жареным. «Маратик любит пончики», — объясняла мама появление инородного запаха. Маратик передвигался по маленьким уютным комнатам, уверенный в нужности своего присутствия, презрительно и недобро косясь на меня.

Какое место мне отвели около принцессы? Я отчаянно перебирал варианты. Влюблённого пажа? Тайного воздыхателя? Я гадал, постепенно успокаиваясь: просто хорошего знакомого.

Её будущий муж вернулся из Сорбонны, студент. Он бойко говорил с ней по-французски. Она менее бойко отвечала — тоже, разумеется, по-французски. Я не мог предположить, что ради Маратика Римма потратит много часов на освоение этого языка. Что не сделаешь ради любимого человека! Но Маратик не знал, что французский я выучил несколько лет назад, как только появилась возможность это сделать по Интернету, и понимал, о чём они говорят. Английский надоел мне давно с его переливами сонорных согласных, бесконечным «чеканьем» — я взялся за французский; какое-то время меня забавляло это занятие. Маратик вёл себя сдержанно, и это было правильно: перед ним был индивид крупного сложения, рост — ближе к метру девяноста, дипломатия в его случае — это разумный шаг. В своей речи он избегал интернациональных слов, типа «акселерат», «бройлер». Он называл меня «недалёким индюком» и просил Римму культурно выпроводить меня вон. Она, надо сказать, не спешила с моими «выпроводами», не сажала за стол, но и не прогоняла на улицу. Кстати, на середине стола (в их небольшой гостиной), в зелёной вазе, стоял тот самый букет, который Римма так тщательно собирала в нашу первую встречу. Теперь он утратил остатки цвета и смотрелся какой-то жалкой усохшей метёлкой.

Я поблагодарил всех пространной фразой — на французском языке — за приятно проведённое время. Маратик испуганно завращал глазами, Римма с мамой забыли, как дышать, и только немо совершали какие-то неопределённые движения руками.

Маратик ещё полгода будет доучиваться в Сорбонне. Потом женитьба на принцессе, свадебное путешествие в Италию. Всё это нашептала мне мама принцессы, когда, покрытая малиновыми пятнами, выпроваживала меня на улицу.

«В мире Риммы Рим незримый
Не мерило этой примы…»

— пытался я сочинить стихотворение, уходя в звуки, звукосмыслы, постепенно остывая на предновогоднем сыроватом воздухе.

Я уходил из «мира Риммы» навсегда. Когда подходил к своему дому, погрузился в звуки. В голове замелькала пушкинская строка «Что в имени тебе моём?» Целых четыре звука «и» — в одной строке! Звук «и» ускоряет темп стиховой речи. Возможно, и любой другой.

В мире звуков я себя чувствовал уверенно.