Новелла

Он видел её в библиотеке каждые десять дней. Выучил график её работы так, что почти никогда не ошибался (за одним лишь исключением, когда она была на больничном, но это случилось единожды), входил на абонемент и искал её глазами. Разумеется, находил и спокойно шёл выбирать книги. Она тщательно и, как ему казалось, с удовольствием, записывала в его читательскую карточку книги, которые он осиливал за десять дней. В основном, он читал рассказы, повести, реже — романы. Со стороны казалось, что ему было всё равно, что читать: Леонова или Корецкого, Шаргунова или Пелевина, Прилепина или Елизарова. Он приходил из-за неё. Три раза в месяц. Это длилось два года.

Она любила обтягивать себя блестящими платьями, и ей это шло, потому что стройная изящная фигура, обтянутая материей, становилась сказочной. Он почему-то вспоминал сказки Шарля Перро, которые ему в раннем детстве читала мама. Мама ещё показывала рисунки — очень красочные, — на них он видел девушек, не встречавшихся ему в обычной жизни, скажем, когда его отводили в детский сад или возвращали домой. Он был очень чуток к красоте.

Она напоминала ему сказочных героинь и возвращала в детство, где его все любили и заботились о нём. Она была библиотекарь и всегда задавала вполне профессиональный правильный вопрос: «Больше ничего выбирать не будете?» Он пожимал плечами, мотал головой, понимая, что подобные слова она произносила, не задумываясь, и ей было всё равно, кто перед ней стоит.

Он был безнадёжно старомоден: застенчив, нерешителен, начитан. В библиотеке ему было хорошо: около стеллажей солидные женщины не спеша выбирали дамские романы; старички пенсионного возраста нервно пролистывали старые, с потёртыми обложками книги.

Однажды он взял Донцову и, кажется, Полякову. Машинально. Не прочитал в них ни одной страницы. Она вычёркивала фамилии и названия произведений писательниц из его карточки и, вопросительно взглянув на него, спросила: «Понравился «Танец мисс Марпл»? «Что? Что?» — он ещё не понял самого факта: она с ним заговорила!!! Она его увидела!!! «Роман Донцовой, спрашиваю, понравился?» — спросила она уже более строго, сведя тонкие брови к переносице. Он хотел пожать плечами, но… передумал. Наклонился, расстегнул свою массивную рабочую сумку, достал оттуда свежий, ещё пахнувший типографией журнал, где напечатали его критическую статью о современных писателях, которых он хвалил, поругивая, или ругал, похваливая. Это была его первая статья в серьёзном литературном журнале, который её библиотека не выписывала, потому что не выделяли денежные средства.(Об этом он узнает позже и не удивится).

«Это Вам, — выдавил смущённо, потом добавил. — Вот напечатали, наконец-то».

Недоумение вперемешку с интересом читались на её классически правильном лице: «Вас напечатали? Что Вы пишете? Стихи? Прозу?»

Она оживилась. Её умные глаза, искристые и весёлые, не оставили ему шансов на молчание, на его дурацкую пантомиму с аморфным пожиманием плеч. Он рассказал ей о себе: о том, что пять лет работает корреспондентом в газете, интересуется современными писателями, пишет об их творчестве статьи. Вроде получается.

Сзади них ходили от стеллажа к стеллажу два старичка и вполголоса обсуждали исторический роман.

Но он и она слышали только друг друга. В руках он держал маленькую книжечку — её стихотворения. Обложка книжечки была разноцветной, но побеждал ярко-синий цвет. Да это было не важно. Она подарила ему частицу своего я, своих ощущений или предощущений, своего сознания, лучшую частицу себя. Он это чувствовал, хотя ещё не прочитал ни одной её стихотворной строчки и, как критик, не имел права доверять первым предвпечатлениям. Он доверял. Впервые.

Она уже давно, целых два года, «жила» в нём — но какой-то прекрасной холодной Галатеей и в то же время символом безвозвратно уплывшего детства, где ему было очень хорошо. И теперь он чувствовал, как хрупко то, что называют любовью, как осторожно, интуитивно точно надо двигаться к ней. А ещё он чувствовал, что любовь произрастает из детства, и эти два мира — детство и любовь — связаны прочной невидимой ниточкой.

По длинному библиотечному коридору он проплывал, не шёл; всё, окружающее его, вдруг стало таким понятным и прозрачно ясным, что он даже испугался: не было ни проблем, ни трудностей, ни тяжёлых чувств. В теле была непривычная лёгкость.

Она записывала очередному читателю книгу, ощущая приятный типографский запах солидного литературного журнала, который он подарил ей, и этот журнал был рядом с её рукой.