Cумрак

1

Сумрак, прошитый осенью,
тянется к нашим ногам,
липкий он, борется с просинью
неба,
            словно какой хулиган.

На поворотах сандалии
сбрасываешь не спеша.
Тянется, как из Австралии,
сумрака нить и душа —

чёрная. Кто её вызвездил?
Кто же ей выстелил путь?
Сидней огнями иль выстрелом
пуля, блестящая ртуть?

Сумрак. Дорога безлунная.
Липнет тепло к волосам.
Эхо дрожит семиструнное,
тянется ввысь, к небесам.

2

Что там белеет и прячется,
словно туман над рекой?
Платье отравленной падчерицы,
не нашедшей покой?

Парубок шумный на роздыхе,
травы, пьянящие в хмель?
Сумрак разлился, как озеро,
мягкий на ощупь, постель

зеленью выложит парубку,
а тому и не впрок
выучить сумрака азбуку
        на–зу–бок.


* * *

«Горе нам, горе нам, горе нам! —
плакала мать у реки. —
Злые фашистские оргии
братские сеют полки.

Сколько всего поразрушено,
сколько разорвано в пыль
этими тёмными душами,
потерявшими крыль —

я и не знаю, где выцветут
зёрна добра и любви.
Сёла, деревни — всё выжжено,
травы сгорают в крови

рдяной, багряной, огненной…»
Кто же сумеет унять
эти безумные оргии,
нам не понять, не понять.

Жгучими, тяжкими бедами
мы окольцованы, мать.
Богу Единому ведомо,
сколько придётся страдать.


Монолог ополченца

Автоматы вплетают в воздух свинец.
Рука не дрожит; понадобится — и нож метну.
Когда же этому всему придёт конец?
Я защищаю свою страну.

От кого? От вчерашних братьев своих —
сегодня уже лютых врагов.
Я слышал: свободный стих —
верлибр — слаще рифмованных стихов.

Тенькают пули, рисуя жуткий ритм,
чеканя звуками то хорей, то ямб.
Мне кажется, смыслы смертельных рифм
свалят оптом в общие ямы.

Отбили танки, установку «Град»,
вроде радоваться бы, но
тянет с окраин вонючий смрад
копоти,
        заползает рептилией в окно.

Отдышались всё-таки кое-как.
Если выживем — отдохнём
от безумных этих атак,
проливающихся огнём.


* * *

Ты бросил камень. Камень возвратился,
как бумеранг, пробил сквозную брешь.
Поток воздушный вновь соединился.
В тебя вцепился, словно цепкий клещ,

не тот булыжник, что швырнул ты мимо,
а голос, будто выплыл издали,
и зазвучал объёмно, звучно-зримо:
«Что отболело, то уж не болит.

Что потерял, того уж не воротишь,
ручьями не придут былые дни,
не встретишь больше тех, кого захочешь.
Деревья, превратившиеся в пни,

тебя в тени шикарной не укроют,
не сдвинут свои кроны набекрень.
А что вернулось вроде бы покорно —
так то не камень, просто птицы тень».


Баллада о Пенелопе

Дом, в котором было столько прожито,
всё ещё стоит,
зимой снегом изрядно взъерошенный,
просто — гранит.

Хотя мы знаем свойства хорошего:
с виду — скромное, внутри — драйв.
Кто-то ловит мячик, в небо заброшенный,
кто-то от жизни кайф.

Одиссей, например, ловил попутные,
возвращаясь домой, ветра,
но пролистывались годы минутами,
«завтра» перетекало во «вчера».

Итака изрядно состарилась,
хотя Телемах расцвёл.
«Что ты в море уставилась:
одиннадцатый пошёл

год, а его не предвидится
возвращения. Так
ведь он и не птица, и
мало ли на пути Итак;

К тому же нимфы там, разные
русалочки, в общем — много всего.
Живём ведь от праздника к празднику,
а так — вроде всё ничего.

И жизнь твоя, Пенелопочка,
закатится солнцем за склон
горы, где глухая тропочка
короче, сплошной шаблон

предписывает действий развитие:
скука, одиночество, боль.
А ты за меня выйди-ка
замуж, попробуй, что ль.

Я ведь ещё тот купчинушка,
ещё те у меня закрома.
Что головой мотаешь, кручинушка
изведёт, на пороге зима.

Белым накроет всё фартуком.
Да и твой Одиссей,
следуя жизненным фабулам,
не вернётся совсем».

Пенелопа слегка нахмурилась
и сказала в ответ:
«Я ведь встретила много утренников
без него, а его всё нет.

Но что ты знаешь о верности,
разудалый купец,
о преданности, женской честности,
о сплетении сердец,

маршрутов, что были пройдены
не в одиночку — вдвоём —
на островах нашей Родины,
на которой умрём.

Ты же путник блуждающий,
оглядываешься, боясь.
Белым сахаром тающим
море тебя — хрясь!

Нет у тебя ни Отечества,
ни врагов, ни жены.
Только твоё купечество
все уважать должны».

Дом, где столько лет прожито,
крепкий ещё стоит.
Снегом изрядно взъерошенный.
С виду — скала, монолит.

Одиссей словил ветра попутные
и возвратился вчера.
Всё так же пролистывают минутами
жизнь
        набегающие ветра.


Баллада о магнате

Настоящее и будущее с прошлым связаны прочно,
Крепко, как, например, Ока и Волга,
Учитель и ученик, дни и ночи,
Века и эры, магнат и холдинг,

К которому он привык и знает,
Что последует за провалом,
А именно: сторожевой пёс громко залает,
Приедут люди в погонах, наступит облава.

Он (магнат этот) отчасти прорицатель,
С будущим на ты, или что-то того вроде.
В детстве он был, как и все, мечтатель,
Пионер-активист, ненавидел буржуазных уродин,

«Как закалялась сталь» прочитал от корки до корки,
Закончил школу так себе, без медали.
Спустя лет тридцать, намазывая чёрную икорку
На хлеб, даже сетовал: ему-то и не дали,

Но опять же, в целом, не в обиде,
Так недурно жизнь образовалась,
Что его знают даже в МИДе,
Не все, конечно, а самая малость —

Пара-тройка референтов,
В основном, ребята на подхвате.
«Глядите, медалисты, я — в карете
(По кличке «Мерседес»). Завидуй мне, каждый мечтатель,» —

Кричал он, радостный и счастливый,
Когда, однажды к «Шереметьеву-2» подъезжая
(собирался самолётом на Мальдивы),
Увидел одну из отличниц, её звали Фая.

Она не услышала или услышать не хотела,
Сама улетала в Швейцарию, в Женеву:
Какое до него её дело,
Что теперь он первый,

Бывший троечник из её класса,
Скопивший много денег,
Первым посмотревший фильм «Асса»,
Первым сменивший на «Москвич» велик,

Окунувшийся с головой в удачу,
Женившийся раза четыре,
Живущий три месяца на даче,
Катающийся маслом в сыре,

Или, наоборот. Его холдинг
Был… И здесь ключевое — последнее слово.
Он бы рад… вспять время — Волгу
С Окой бы поменять готовый,

Хотя это ничего не решает:
Люди в погонах — на крыльце его дачи,
Пёс сторожевой уже лает.
Будущее наступило —
Он плачет…