Часть меня в моих стихах. Хотелось, чтобы стихи улучшались. Может быть, этот процесс хоть ненамного улучшит и меня в целом. Но всё же эти рассуждения из области «бытовой философии». Мы же знаем, что стихописание — это узенький сектор, маленькая составляющая нашего бытия. Иногда кажется, что довольно большая. Очередная иллюзия.

Мой Гамлет

Земную жизнь, пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу.

            Данте АЛИГЬЕРИ

Мой Гамлет светлоокий,
Вокруг тебя дороги,
Сквозит стигийский холод,
Но ты умён и молод.

В тебя одна влюбилась,
А после утопилась…
Твои большие руки
Не знают больше скуки;

И колют по науке
Твои кинжал, и шпага,
И дерзкая отвага…
Гертруда отравилась…

Мой Гамлет, что случилось?
И сам ты умираешь,
И таешь, таешь, таешь…
И Гамлет отвечает:

«Я был давно в отчаянье.
Ко мне ходили тени,
И бились о ступени
Шаги придворной знати,

Теперь вот умирать я
Сподоблен поневоле.
И был я болен, болен…
Убить улыбка может,

Давно уж сердце гложет
Тоска…
Опять вокруг виденья,
И каждое мгновенье

Кончину приближает.
Вот то не отпускает:
Волна волну сметает,
Скалистый берег, кручи,

И я ещё везучий —
Офелия вприпрыжку
Бежит, роняет книжку…

Терцины Алигьери,
Прости меня, Офели…»


Из цикла «Срезы»

2013 год. Реализм

Ты листаешь страницы,
Видишь, что удалось.
Что, как прежде двоится,
Не сбылось, не срослось.

Ты, притянутый ухом
Нынче к музыке той,
Где душе твоей глухо,
Тесно, мелко, где вой

Одуряюще хлёстко
Бьёт по нервам твоим,
Где бытийная плоскость,
Словно въедливый дым.


Самое начало 90-х. Бандитизм

Распад. Закат, Неясные пути.
Всё зыбко, валко, муторно, тревожно.
Цинизм как факт или стереотип,
Который утверждает: всё возможно,

И можно бить, и даже убивать,
Отнять квартиру, заказать соседа,
И как бы невзначай обворовать
Старушку, чуть живую, или деда.

А что, давай гуляй, страна;
Сметай обломки прежней той житухи,
Пока ты жив, пока звенит струна,
И кореша, ты помнишь их кликухи.


2000 год. Депутат

Страна меняет облик…О, о да!
В верхах как будто меньше «аксакалов».
Гляди: бегут минуты-поезда
Туда, где ни конца и ни начала.

И с «Мерса» очень важный депутат
Мигалку убирает виновато.
А то ещё… того… кирдык мандат…
А в бандюки опять — не та зарплата.

К тому же – статус, лоск и реквизит.
Всё чинно, гладко, сытно и прикольно,
Но раздраженье всё-таки сквозит,
И он мигалку прячет недовольно.

Чего желать? Карьера прёт, успех.
Все линии бегут упрямо в точку.
Им надо пересечься без помех.
Забыты ствол, кастеты и заточки.

Но память как архив или музей.
И в ней застряли горькие секунды.
Где он лютей собаки, зверя злей
И сеет зло ретиво, беспробудно.


Из цикла «Сквозь дождь»

В Русском музее

Нас водит поспешно
Серьёзная гид
По залам музея.
А память хранит
Печальную правду:
Мы помним о том,
Что Павел задушен
Дворянским жлобьём
В Михайловском замке
Два века назад,
Убит в своей спальне.
И силюсь сказать:
Не надо так бегать —
Мы любим музей,
Картины Куинджи,
Брюллова… Мамзель,
Потише идите,
Куда нам спешить?
Покуда мы живы,
Нам хочется жить.
Роскошные залы,
Просторы, ковры
Для сноба-эстета
И для детворы,
Парней из глубинки,
Девчат из села —
Такое открытие,
Что кажется: зла
Нет в мире российском,
Сгорело живьём.
А Павла когда-то
Убили… жлобьё.


* * *

А ночью империя тонет во мраке.
Не важно, во что ты одет, дорогой;
В лохмотья костюма, иль выйдешь во фраке,
Когда разведут все мосты над Невой.

Каскады огней тебя встретят, и воды
Суровые, тёмные бьют о гранит.
Китайский фонарик уходит под своды,
Небесные своды и тихо горит.

Потом исчезает. И ночь Петрограда Становится гуще, плотнее, а ты —
Прикован к перилам. Какая громада!
Какое величие земной красоты!