Новелла

«Красивая, и что ж, — размышлял Стас, сидя на диване напротив включённого телевизора. — Мало ли красавиц у нас в посёлке! Но эта — красивая как-то по-особенному. Другая она, красота её».

Он не мог объяснить, в чём другая, и стал зачем-то вспоминать всех знакомых девушек с более-менее смазливой внешностью, загибал пальцы, считал. Их было немного, девушек этих. Нет, красота Вилены отличалась от красоты всех красивейших девушек и женщин их рабочего посёлка. Её красота была загадочной, необъяснимой, и другие девушки Царьи (именно так назывался рабочий посёлок, где жил Стас) потеряли для него интерес.

Царья была втиснута в таёжный лес, и умные и проницательные её жители говорили, что случись пожар в лесу, — сгорит вся Царья. Ведь в Царье из ста процентов всех домов — девяносто пять были деревянные.

Такое странное название посёлка объясняли так. Во время пугачёвской смуты в деревню, которая потом превратилась в большой посёлок, пришёл странноватого вида мужичок. Он откололся от войска Емельяна Пугачёва, испугался, что за казни придётся отвечать не одному их атаману, а всем, кто рядом с ним находился. Значит, и ему, мужичку этому, тоже. Но, видно, его бедная психика не выдержала всех ужасов, которые сотворили пугачёвцы, и расклеилась совсем. Когда старожилы его спрашивали: «Откуда ты? Кто будешь?», он отвечал коротко: «Царь я». Кто ни спросит, ответ всегда один: «Царь я». Известно, что Емеля Пугачёв называл себя государем Петром Третьим. Мужичок, может быть, пример с него взял. Как там дальше у мужика этого странного жизнь сложилась, трактуют теперь по-разному: одни говорят, что аж из Петербурга за ним военные люди приезжали, увезли его из деревни к самой Екатерине-императрице на допрос, когда мятеж пугачёвский подавили; другие утверждают, дескать, нет, никто за ним не явился из столиц, а оставили его в деревне век доживать, как водится на Руси, люди добрые. Вот из этого «царь я» и появилось название посёлка.

Стас работал на лесозаводе, Вилена на него устроилась совсем недавно — вместо шестидесятилетней Архиповны, старейшего бухгалтера района. Архиповну каждый год провожали на пенсию, и всё находились причины остаться: то одной дочери надо помочь — купить машину, то другой подсобить, потому что трудности — сидит в декрете с сыном, внуком, значит, Архиповны.

Стас видел Вилену несколько раз в заводской столовой. Быстро выяснил у знакомых, кто такая, откуда. Она приехала с Севера (из Норильска) ухаживать за бабушкой, которая тоже лет двадцать пять назад приехала в Царью из Норильска с мужем, коренным царьинцем, приходившимся Вилене неродным дедушкой. С бабушкой Вилены он познакомился случайно в санатории, уговорил её переехать с холодного, колючего Севера к нему в Царью, хотя здешние зимы тоже были не из тёплых. Она согласилась, а теперь вот доживает без него: год назад его не стало. Она держалась полгода, крепилась, как могла, но старость начала брать своё и так сильно атаковать, что в последние месяцы она с трудом передвигалась по избе, где и ей через какое-то время, наверное, тоже придётся умереть.

Стас не мог помнить Вилену в детстве: та ни разу не была в Царье. Он открыл её взрослой, и совсем недавно, и даже испугался своего открытия: не умел объяснить себе, чем она его так привлекла, боролся с каким-то ещё неопределённым чувством, но оно брало верх.

В Норильске у Вилены остались немолодые родители, в Царье — престарелая бабушка. Её приезд к человеку, потерявшему здоровье и силу, говорил об очень многом. Ведь в наследство Вилене могла перейти всего-то грошовая избёнка с огородиком в две-три сотки, не разбежишься, поэтому первое, о чём подумал Стас: Вилена — бескорыстная, а это в теперешнее время не просто достоинство, а сверхдостоинство.

В Царье осталось, на самом деле, не так уж много красавиц: большинство уехали в город. И вот на фоне наступающего безрыбья вдруг появляется Вилена. Это всё равно, что в Кинешму приедет жить Валерия Ланская или Ксения Боярская. Так думал Стас.

Он решил действовать, не медля. Прямо сейчас.

Спрыгнул с дивана, с трудом выключил телевизор: долго примеривался пультом, с какого угла лучше. Сели батарейки, поэтому пульт подчинил себе телевизор далеко не сразу. Накинул на себя зимнюю куртку и бодренько зашагал по раскидистой Царье, избы которой не жались одна к другой, а царственно подбоченясь, независимо и гордо стояли на приличном расстоянии друг от друга.

Окликнул Вилену, когда увидел её со связкой дров: шла со двора в избу, один угол которой просел и требовал вмешательства рукастого мастера. Она обернулась, сверкнув недовольно глазами. «Значит, многие подкатывали, надоели в усмерть, — мелькнуло вспышкой в голове. — Отошьёт с порога — уйду без лишнего шума и пыли».

Не отшила, вышла из избы, на ходу стряхивая с ватника опилки, направилась к калитке, около которой стоял, поёживаясь, Стас. Конец февраля не сулил тепла.

«В кино не пойду, в кафе не люблю ходить, — резво заговорила она. — Что ещё можешь предложить?» «Могу… — сделав паузу, ответил Стас, — предложить помощь. Вижу, достаётся тебе с бабкой. А я дров, если что, наколю махом. Воды столько принесу, что на неделю хватит».

Вилена устало опустила глаза. «Видимо, ожидала приставаний очередных», — опять вспыхнуло в сознании Стаса. «Меня Стас, кстати, зовут,» — представился, как принято было в Царье. «Ты, что, альтруист?» — наконец произнесла Вилена и с тенью любопытства взглянула на пока ненавязчивого ухажёра. Стас, на всякий случай, помотал головой, незнакомые слова его немного напрягали. «Я справлюсь, Стасик, я сильная. Не сомневайся». «Да не сомневаюсь я. Но вместе-то веселей», — мягко наступал Стас. «У тебя мало своих трудностей?» «Таких, как у тебя, нет». «Живёшь без проблем, готов помогать всем нуждающимся, да?» — Вилена говорила серьёзно, стояла всего-то в двух шагах от Стаса. Он ощущал прилив нежности к этой далеко не хрупкой, стремящейся к независимости девушке. Она нравилась ему так мощно и так не хотелось бороться с новыми, незнакомыми ощущениями, что он протянул было руки — приобнять её. Вилена негрубым движением отвела их. «Я живу один, родители на другой улице». «Так, говоришь, сильно хочешь помочь?» Вилена говорила решительно, её голос звенел, отдаваясь лёгким эхом в сосновом бору, который был неподалёку. «Хочу». «Давай поменяемся местами: я живу неделю у тебя, ты с бабушкой — у меня. Что делать, я объясню».

«Если уйду, обернусь: увижу её — она будет как на ладони — маленькая, беззащитная, — подумал Стас. — А сейчас она рядом — крупная, сильная, почти как поселковские женщины, которые и скотину управляют, и детей в школу собирают, и на работу ходят, и еду готовят для всей семьи».

«Я согласен», — спокойно произнёс, без надрыва и истерии.

Вилена стояла, опершись на подгнивший штакетник калитки, в пуховом платке, из-под которого выбивались белые, как лён, волосы, в старом ватнике (на работу ходила во всём модном), в валенках. Рядом с ней был молодой мужчина, от которого исходила такая решительность, что, если превратить её в ощутимую физически энергию, эта его решительность снесёт с ног. Самое главное — рядом был не чужак. А как оно дальше пойдёт, одному Богу известно, но, определённо, всё, что происходило сегодня, ей начинало нравиться.