(цикл стихотворений)

* * *

Меня сжимают в плотное кольцо
планеты, люди, улиц перекрытия.
И воздух пахнет медью и свинцом.
Я как бы вдавлен в годы и события.
Меня вдавили будто бы в асфальт…
Безликих форм безликое мелькание…
На перепонки давит смелый альт
и бабочек счастливых колыхание.
Но кажется, приблизился Сатурн,
возникло вдвое больше притяжение —
к земле, к цветам и к звуку дивных струн,
и как-то ощутимее движение
ветров, дождей, полярных льдов, пустынь —
всего, что мне теперь доступно стало.
…Но сдавит января немая стынь
Палящим холодом продрогшего металла.


* * *

Я двигаюсь, я есть, я существую,
Во мне ещё не выветрился порох.
Но что это я вижу: одесную
Стоит с копьём оскалившийся ворог.
Его кольчуга отливает солнцем.
В глазах змеится облако презренья.
Моя душа – оторванное донце…
Вдруг обретает внутреннее зренье…
И в ней сияют тысячи кристаллов,
Расцвеченных нездешними огнями.
Ей не опасен блеск земных металлов,
Она — росток с небесными корнями.


* * *

По улице, покрытой тяжким смогом,
В течение очень-очень многих лет,
Неспешно выползая из берлоги,
Гулял один — без возраста — поэт.

Он обходил бензиновые лужи,
И в наглухо застёгнутом пальто,
Казалось, был всё время он простужен
И кашлял глухо — раз, наверно, сто.

Пока его охрипшее дыханье
Вплеталось в ритм воздушных этих сфер,
Все наблюдали шляпы колыханье,
А смелые шептали: «Агасфер».

Он возвращался в старенький подъездик,
Никто не ждал: ни дети, ни жена.
И мир скучал, а он его изъездил
И спрессовал, как воздух, времена.


Город

Город. Путаница улиц,
дней, часов, секунд, мгновений.
Город. Множественность умниц,
дураков и впечатлений.
Город. Риск не вспомнить
осень, затеряться меж домами.
Город. Скрип трамвайный, соло,
ритм, отмеренный шагами.
Крыши, стены, лица, маски,
карнавал, где плачут Музы,
полицейский — для острастки,
речь картавого француза —
всё в себя вбирает город:
пожелтевшие за лето
листья, звон металла, холод,
олигарха и поэта.


* * *

Скажи мне, философ, соцджунглей ночных ягуар,
где нынешних зомби спиралью закручен пиар?
Где бряцает лира, покрытая пылью дорог?
Кого прославляет? Кого? Мне теперь невдомёк.
Скажи мне, философ, о крике рождённых идей,
прилипших к одежде усталых, небритых людей,
дрожащих, скрипящих, но всё же идущих «на ны»
в пространствах родной, но порой ненавистной страны,
где демос и кратос никак не сольются. Увы!
А будут, философ, как прежде, друг с другом на «вы».
Где кольца Сатурна, где русский тяжёлый туман?
Сближение мыслей, планет. Леденящий обман.


* * *

…И холм, с которого мы сплыли,
не зацепив ни изумрудной
травы, ни шорохом одежды,
сейчас, в снегу весь, как намылен,
встречает нас зимой остудной.
…И заморожены надежды
на всё, что нынче замерзает,
как-то: цветы, любовь и песни.
…И воздух, Звонок и скуделен,
как ни крути, не утверждает,
что холм без лифта и без лестниц
(не дом же он, на самом деле)
нас приведёт на крышу неба,
где можно плавать с облаками,
и рядом видеть самолёты,
и дивным птицам крошки хлеба
дарить восторженно руками,
и жить по-птичьему в полётах,
и разговаривать стихами.