(цикл стихотворений)

Робертино Лоретти

Быть хорошим…
Демокрит

Быть поэтом…
С. Есенин

Быть хорошим, друг мой, это значит:
быть мишенью злых, зоилов еtc, и
был хорошим очень милый мальчик,
пел великолепно, тонко, сердцем.
Солнечный, воздушный голосочек
будоражил «сонное» Палермо*,
Копенгаген, Рим, Париж, средь прочих —
Прагу, Вашингтон, Берлин и Вену.
Только зависть точит сталь и камни,
бьёт наотмашь в раненые нервы.
Голос замолчал. Твердили: канул,
был и есть теперь уже не первый.
Дескать, затерялся. Это значит,
что подсел, увы, ослабли связки.
Надорвался в пении милый мальчик,
что и подлежит давно огласке.
Да, в ретивом мире беспокойном
нужно поджигать сердца глаголом.
Петь, кричать, вразнос, вразбивку, стройно
и пером карябать, острым сколом
чашки, срезом ветки — больно.
Выход-вход вибраций. Нужен доступ…
Нужно просто вырваться на волю,
чтоб сумел закрытый в горле голос
будоражить «сонное» Палермо,
……………………первым быть
…………из самых-самых первых…
……чтобы замирали Рим и Вена…
…чтоб лечились раненые нервы.


Примечание.* По правилам русского языка надо писать «сонный Палермо»; здесь грамматическое нарушение допущено с той целью, чтобы не сломать стиховой ритм.


Клерк и антик

Вот мальчик Гамлет рвётся в высоту.
Адмиралтейский шпиль стремится в небо.
Вот тело протыкает злая шпага,
а Клавдий ест пикантнейший салатик,
какую-то заморскую траву.
И жизнь проходит между «за» и «против».
Pro-contra — код, взрывающий мечту,
вплетающий в торнадо быль и небыль.
Вот барабанит сверху просто влага,
сцепились в жёстком споре клерк и антик.
Гранитный сфинкс едва не повернул главу
в их сторону. Над ними острый зонтик.
Гертруда проклинает Эльсинор,
Вот начал яд движение к желудку.
И Гамлет ставит пьесу «Мышеловка»,
он очень взрослый, очень любит север.
«Кунсткамера — всегда живым укор,
уродцы — в спирте; в жизни: спирт — в уродах.
Убитым в поединке — не позор.
Неплохо бы воззвать ещё к рассудку.
А впрочем, Пётр — он был довольно ловкий:
в Голландию махнул, туда, где Брейгель», —
так клерк несёт опять бессвязный вздор,
поток, где антик ищет брода.
Серьёзный ветер северный Борей
поднялся на дыбы, как медный всадник,
сдувает с ног и хлещет влагой в спину.
Уже не помогает даже зонтик,
и клерк и антик мокнут под дождём.
Их спор, их смерч на пике амплитуды,
горящих в синем пламени идей —
обратный вектор греческой Кассандры,
разрезать норовит наполовину,
как нож, иль проколоть, как дротик,
(уместно тут ещё сравнить с копьём)…
Они свежи и как бы вне простуды,
вот антик, по живому словно, бьёт:
«Ты спутал две эпохи, друг сердечный,
как будто чай с котлетой — понарошку,
ты пошутил, и в этом я уверен.
Царь Пётр и Брейгель — разные века.
Хотя по именам как будто схожи…»
Их мнений даже ветер не сплетёт,
который очень северный, конечно,
выносливый, пришьёт без ниток брошку,
выстуживает кровь на совесть в венах
и акробатом ходит на руках,
лишь только доберётся до прихожей.
Отравой колет Гамлета Лаэрт,
и Гамлет ловко сделал смелый выпад,
проклятый Клавдий сморщился от боли:
эпоха та не знала анальгина,
как многие про Гамлета сюжет
не знают ныне, но живут «достойно».
…И клерк вчистую уступает сет.
Но антик, он такой, совсем без выгод,
культурный, как его учили в школе,
играет хорошо с хорошей миной,
хотя устал безмерно слушать бред —
устал, кривится, но вполне пристойно.


* * *

Гуляющий по Москве грек
вдруг подходит к витрине магазина.
С виду он — обычный человек,
за стеклом — обычная Зина,
русская продавщица; в щеках кровь
играет, читала в школе Мандельштама,
теперь незаметно подводит бровь,
смотрит сквозь грека — прямо.

Эллады сын, в принципе, не прочь
потренировать «свой пляхой рюський»,
но в глазах Зины он видит ночь,
осень, большие в фитнес-зале нагрузки.

И он отходит не спеша, как огромный корабль,
как из бухты подводная лодка.
В стекле витрины отражается ансамбль
архитектурный,
                на прилавке — селёдка,
которую никто не берёт,
и она скучает, Зина — тоже
и думает о вреде копчёных «шпрот»
и чтобы выглядеть ещё моложе.


* * *

Ты в коробке из-под мела хранишь часы.
К удивлению многих, бросивших на весы —
любовь, старость, мысли о динозаврах.
(«Проживал в Сочи, потом в Гаграх»).
Ты его приравняла к эре мезозоя.
Его давно нет. (Тебя зовут Зоя).
Стрелки остановились; он — ветер на воле, —
гуляющий с очередной… Ты работаешь в школе.
Вы разлетелись, такое бывает.
Он не звонит, не пишет, не страдает.
Ты глупо хранишь всё, что связано с ним:
часы в коробке из-под мела, сиреневый дым
на фотографиях.