* * *

Ты говорила о красивых цветах,
которые выросли в картинах художника.
Я удивлялся: как это, ах!
Разве такое может быть?

Как могут краски прорасти сквозь холст,
сложиться в фигуры геометрии.
Но у любви свой возраст, и рост,
и даже своё время летнее.

Иногда оно воплощается в цветах.
И тогда, к удивлению художника,
шепчущего — как это, ах,
разве такое может быть? —

оно, разрисовывая холсты,
выбирает краски запредельные,
но сюжеты картин просты —
для глаза пристрелянного.


* * *

Расклеилась погода нынче. Дождь
пытается и реки переполнить.
Прозрачный воздух был. Ты не поймёшь,
насколько он прилипчив был и помнит

так пристально, подробно о тебе,
что каждое из прожитых мгновений,
оглохшее от горя и потерь
и выцветшее в розу откровений,

теперь в противовес любым дождям,
любому состоянию безразличия,
как бумеранг, поверь, вернётся к нам —
со всей неистовостью птичьей.


* * *

Небо заштриховано дождями,
серым цветом пугает, влагой.
Огненные вожжи сверкают над нами.
Я размахиваю шпагой,

как герой сказки нерусской,
пытаюсь с дождём бороться,
чтоб ни дождинка на зонт твой узкий
не смогла наколоться.

Но глупо это, тщетно, по-детски.
Ещё только одно мгновение,
и гром расколется орехом грецким,
и нас накроет дождепадение.

Но ты останешься всё такая,
как и при солнышке, и даже раньше.
Мгновение прошло. Умолкаю.
Дождь, известно, не любит фальши.


* * *

Но всё же в мире есть кусок приюта,
в котором не замочит даже дождь,
в котором счастье — семечком кунжута —
ты незаметно, тихо обретёшь

и будешь жить на самой чистой воле,
смотреть в такую высь, под облака,
что даже в розовеющие зори
вдруг окунётся нежная рука,

вдыхать лесной, целебный, мягкий воздух,
растить цветы у горного ручья,
ловить в чернилах ночи рыбы-звёзды
и гладить оперившихся галчат.


Художники и поэты

1

В тебе живёт художник, во мне, наверное, поэт —
литератор, тянущийся к рифме, как и ты к краскам.
Взяв в руки кисть, ты наносишь уверенно цвет.
Ты не Айвазовский, не Куинджи, не Веласкес.
Я не Бродский, не Кобаяси Исса, не Бёрнс.
Я слышу созвучия, ты наполнен светом.
Каждый из нас заложник своих грёз,
каждый хочет стать поэтом.
Ведь художник рифмует краски, образы. Видит ночь,
но преодолевает страх и темень.
Его сжимает сомнений обруч —
критика разных поколений,
сухость иных сюжетов. Он становится скуп
на звуки, но наблюдателен. Вглядывается в созвездия: Овена,
даже различает Тельца круп,
начинает понимать Бетховена.
Он влюбчив, хрупок, ну, чистый хрусталь,
его желания горят хворостом, чувства — кометой.
Он хочет с будущего сбросить вуаль,
мечтает постичь квинтэссенцию цвета.
Поэт живёт в ойкумене созвучий и,
в отсутствии других практик,
слушает заливистые ручьи,
перетекающие сюда из каких-то Галактик.
Он доктор космических наук,
собиратель множественных зигзагов мыслей.
Ловит стрелы летящих звуков,
продлевает их жизни.

…………………………………………

Итак, твои — краски, а звуки — мои.
Ты не против стать молчаливым поэтом,
то есть художником, пишущим о любви,
рифмующим цветА, образы, лики света?


2

Художники — странный народ:
вмещают в квадрат холста
эмоции, чувства, фигуры.
Каждый художник — немного юрод,
хотя немые уста
ещё не повод для спокойствия цензуры,
не различающей вовсе цветА,
оттенки белого: снег, воздух, печаль —
или красного: зарю, огонь, глубину рассвета.

…………………………………………

Всё начинается с обрывка листа,
гусиного пера, рифмы «вуаль — сталь»,
заезженной для маститого поэта,
который начинает скучать,
попав в тесный круг
юных Бодлеров, Аполлинеров, Вийонов.
Его лира устала бренчать,
стрелка компаса ищет юг,
раздражает крутизна склонов.
Он забыл сладость при слове «нашёл»,
выстыл изнутри, как плита,
выключенная из розетки,
устал от влияния поэтических школ,
внимания полупьяной соседки.
Под ногами его материк,
бокал шампанского нагревается в руках.
Молчание как задавленный крик…
Пена. Соль на губах.
Он отстранённо оглядывается вокруг.
Фигуры, фигуры. Он ищет лицА,
на которое падает луч света,
уже высветивший круг
сцены, не имеющей ни конца,
ни начала — так… отдалённые силуэты.


3

Художник нервно и суетно что-то ищет,
но не находит. Находит там, где не ищет.
Ему пищей служат мелодии,
и он их переводит в оттенки радуги.
Знает, что Бах звучит,
как Пикассо, странные изломы линий,
трагедия в звуке, графике, пластике,
излом на грани взрыва…
Бетховен слушает ночь,
переливающуюся в луну,
в её металлически прекрасный цвет.
В высоком небе сгорают кометы —
спичками, хворостом. Дым
отсыревшей листвы
смешивается с туманом,
жмётся к мокрой земле,
покрытой лужами дождя.
В глине угадывается Галатея,
которой не хватает тепла.
Страх растаять, оплыть, состариться,
ещё не родившись.


4

Насладившись звуком, можно впасть
в такую эйфорию,
что пОсле реальность
            будет казаться
сморщенной, как шагреневая кожа.
Но ведь звучала скрипка Страдивари
в стихах сошедшего со сцены поэта,
а у того, кто сейчас начнёт читать,
в строках упруго-весёлых
промелькнёт Моцарт.


5

Искусство — вторая действительность,
может повлиять на первую,
ощутимую до боли в коленках,
до дрожи в висках.
Пословица «один в поле не воин»
заставит богатыря
схватиться в битве с войском нЕдругов,
стереть в порошок зубами страх.
А «Герника» Пикассо — это вызов,
это мысль, дробящая
в хлам total-идеи.
Я слышу оргАн, тревогу.
Пепел поднимается к небу.
Убийства, беженцы, теракты.
Потом будет звучать музыка
небесных сфер.


6

Тамбур электрички.
Поэтесса пишет строки на пачке «Примы»,
и вдыхает дым сигарет
со всеми, кто трясётся рядом,
и пишет начало стихотворения.
Мир сужен до тамбура
и распахнут до космоса.
Она ощущает грань. Порочность
ещё не сублимирована в…
Она с наслаждением курит.
Родные пассажиры.
Не герои её произведений.


7

Расставь акценты, пишущий на нервах,
и протяни аккорды рифм на волоске.
Звучи корнями струн, как выросшее дерево,
украсившее сумрачный проспект.

Пропой добро как гимн великим целям.
Сжимай перо в ладони, как копьё.
Стань бардом, скальдом или менестрелем.
Кроши в опилки ложь, в песок — враньё.

Ведь только так, идя по кромкам лезвий,
ты удлиняешь путь, как ритм, как нерв.
Лучом сквозишь через преграды резвым,
как спринтер, финиш завершаешь первым.