Зайцев Сергей

Говорить прозой,

    говорить стихами,

        говорить красками, звуками.

            Говорить

Из «Рыцарского цикла»

Ланселот

А смелый Ланселот убил дракона
и шёл по городу. О! Как же он устал.
Как вдруг слетела кожура с балкона.
Он наступил… поехал — и упал.

«Хи-хи, ха-ха» ему вплывает в уши.
Рука тверда, хотя болит спина.
Он воевал на озере и суше.
А тут банан под ноги… Вот те — на!

Паршивый город! Как же были правы
те, кто в далёкой древности сказал
и написал: «О времена, о нравы!»
…И Ланселот поплёлся на вокзал.

А там уже сбежала электричка.
(Порублен в клочья самолёт-ковёр).
Он сел в автобус жёсткий — по привычке,
но тут возник суровый контролёр,

хихикнул: «Ряженый! Давай билет скорее,
а нет — быстрее ноги уноси.
Что? Что сказал? Убил недавно змея?
Да мало ль гадов было на Руси!»

Паршивый город! Как же были правы
те, кто в далёкой древности изрёк
и написал: «О времена, о нравы!»
…И Ланселот поплёлся на восток.


Осенний разговор с Дон Кихотом

Мой Дон Кихот болтается в седле,
а Санчо Панса где-то на Привозе.
Рисует дождик цифры на стекле,
а Дульсинею кто-то в «Мерсе» возит.

Ну, вот она — реальность бытия:
герои разбрелись по белу свету —
не встретятся, хотя одна земля,
не съедутся ни к осени, ни к лету.

Но есть, однако, сотовая связь,
любого пеленгует, знает, метит.
Как ты, Кихот, там едешь, торопясь,
всё так же лик твой беззаботно светел?

Всё так же бодр твой резвый Росинант?
В Европе столько много изменений?
Там каждый пятый нынче эмигрант —
причём лишь в самом первом поколении.

Ну, что опять пыхтишь, вздыхаешь лишь,
твой Санчо Панса рулит в секонд-хэнде,
а ты не первый век уже молчишь,
забыв о бренди, тренде и легенде.

Выводит цифры на асфальте дождь,
я их вбиваю в твой молчащий номер —
гудки… ты трубку вовсе не берёшь.
Ты, что, там, рыцарь, взял и просто помер?

Ага, отжал и начал говорить
о Дульсинее, что, дескать, не встретил,
а дождик хмуро продолжает лить
и заливает всё на белом свете.

Такая осень, милый Дон Кихот!
Ты не ищи напрасно Дульсинею,
забудь, сотри, найди другой штрих-код,
покинь навовсе злые Пиренеи.

Давай в Одессу к Пансе насовсем.
Дела не ждут, нельзя наполовину.
Что говоришь? Сейчас уже для всех
Европа — продолжение Украины?

В Европе тесно, в Украине — мрак.
А Штаты никого не принимают.
Что остаётся, мой смешной чудак,
не знаешь ты, а я вообще не знаю.


Рыцарь Тогенбург в эпоху упадка рыцарства и Столетней войны

Закованный в панцирь, хрипит Тогенбург.
(Так падок король на расправы).
И копья с мечами, и стрелы, и лук —
готовы для боя и славы.

Он рыцарь, в доспехах ему тяжело.
Его на турниры и сечи
бросают, как в стены со злостью стекло, —
в сражениях весь изувечен.

Потешить ему предстоит короля,
быть может, погибнуть в кровавой разборке,
упасть, но сказать, что отбита земля
вассалами в стареньком Йорке,

что пашут крестьяне и капает пот,
что лошади кушают сено,
что если с французами им повезёт,
то войско погрузится в Сену,

что будет захвачен, возможно, Париж,
есть к этому все предпосылки,
что будет у рыцарей поднят престиж
и Ричард вернётся из ссылки.

* * *

А рыцари всё-таки были и есть,
тоскуют по дамам прекрасным,
в сражениях бьются за совесть и честь,
порывы души их так страстны.

Они сочиняют любимым стихи,
поют при луне серенады.
Они не раздавят от злости блохи,
им этого вовсе не надо.

У них не делишки — большие дела,
Они начихали на сплетни.
Удача нужна им… чтоб тихо плыла,
как день ослепительно летний;

и чтобы не стыла под панцирем кровь
и чувства не стёрлись о будни,
нужна им от века большая любовь
и путь одиночества трудный.


Из цикла «Хроника осени»

Осень

Осень смотрит в меня. Выстилает нутро моё листьями,
говорит о дожде, проливается мелким дождём,
опьяняет простор неизбежными серыми высями,
полонит окоём.

Ей не скажешь: давай убирай поскорей своё крошево
этой павшей листвы, что щекочет всё утро во мне.
Не сметёт, не проси, не кричи на неё огорошено —
промелькнёт силуэтом в окне.

Осень. Листья. Окно. Заполняются дали печалями,
и ныряют в меня, и бодают ретиво нутро,
выстилают и студят, летят паутинкой отчаяния —
до каких-то глубинных миров.


Осенний ветер

Осенние листья пока ещё помнят об августе тёплом,
живут на деревьях. Их ветер срывает сырой;
он будет потом их без жалости шлёпать и шлёпать
о твёрдую землю, столбы и деревья — ненастной порой;
он хлёсткий, безжалостный, даже до боли противный,
летит, разогнавшись, и тучи с размаху несёт
по небу полуночи, дует в горбатые спины,
ныряет в проёмы дверей, превращается в лёд, —
но ближе к зиме, а пока этот ветер осенний
резвится и пыль поднимает высоким столбом,
качает стога, проникает в открытые сени,
в порталы и арки домов упирается лбом;
мне с ним по пути: я ведь тоже свободен, как ветер,
смешны очертания хлипких картонных преград;
мы с ветром дружны, вспоминаем о прожитом лете,
об августе тёплом, который дарил звездопад.


* * *

А ты не очень сметлив и везуч,
не блещешь остротой ума и прочее.
Но это небо с армиями туч
ты подглядел с внимательностью зодчего.

Да, эта осень — взгляд издалека,
рывок природы с трепетным усилием,
но поступь невесома и легка,
и грация, и полная идиллия.

И кружит стая листьев хоровод,
а тишина наступит неизбежная.
Да, эта осень скоро отойдёт
печальная, но светлая и нежная.

А ты бежишь: тебе за пятьдесят,
твой возраст — состояние предосеннее;
так хорошо — не хочется назад.
Сентябрь. Прохлада. Дождик. Воскресенье.


Хроника осени

1

Сентябрь в двадцатых числах будет плакать,
и дни сжимать, и прятать солнце в тучах.
Гляди: опять рассеянная слякоть
или туман — белесый и могучий;

блондинистый, подвижный, любит травы;
мы в нём порой плутаем неизбежно,
чихаем, глупо ищем переправы,
а он растает трепетно и нежно,

и снежно, и немного безрассудно,
как рыцарь после первого свидания.
Он соберёт, как капельки, минуты,
как шарики, ледышки мироздания.

2

Кто в нём блуждает, знает о двадцатых
сентябрьских числах: будет дождь и слякоть.
Но ни к чему там длинноногой цаплей
ходить, рыдать или тихонько плакать.

Настанут дни, и осень развернётся,
и фланги войск её внезапно пожелтеют,
и ты увидишь, как октябрь смеётся
и как рябины кровью багрянеют.

Ты дожил в октябре до середины;
природный цикл по-прежнему надёжен;
ты ощутил влияние половины,
границы, грани. (Сеял мелкий дождик).

3

Последние листья Бастилией падут,
земля до глубины заледенеет,
и я пройду по листьям, как хрупкий лилипут,
походкой заблудившегося зверя.

И тусклое солнце, бросая наугад
лучи свои, как векторы, прямые,
согреет ненадолго хотя бы этот сад,
где выросшие вишни молодые,

и где, возможно, в прошлом отчаявшийся Фирс
устроил подземельное жилище,
и где давно маячил не самый лучший финиш
для всех слоёв: богатых, средних, нищих.

А осень… что за осень… дойдёт но ноября,
и листья, как засохшие лохмотья,
в себя потом впитает российская земля,
возьмёт, как благодать, в свои угодья.

* * *

А завтра будет пламенный октябрь,
второй по счёту месяц этой осени.
Мы пролистнули плачущий сентябрь,
почти забыли, будто что-то бросили —

такое важное оставили смотреть
нам вслед — бегущим, торопящимся, стремящимся
к неясной цели: вспыхнув, догореть?..
На самом деле юркнуть скользкой ящеркой,

и затеряться в буднях и делах,
и позабыть, что в нашей суматошности
нет смысла, стержня, как и в мелочах;
есть суета, тревоги и оплошности.

30 сентября 2016 год


Из цикла «…и протянется нить…»

* * *

Жалость протянута тонкой нитью
от меня до тебя и в прошедшее время,
где листья берёз врезаны в воздух,
наполненный мощью наитий,
мелодиями лёгкими, где бремя
лет ещё не серьёзно,
где поезд режет такое пространство,
в котором есть корневое сплетенье
городов гранитных и деревенек хилых,
где можно Одиссеем пускаться в странствие
и проявлять страстное рвенье
не в электронных эсэмэсках, но в письмах милых.
Жалость, протянутая струной звонкой,
колышется, кажется затихающим звуком,
дрожащим в лесной чаще эхом.
Ты бегаешь во дворе летнем девчонкой,
наивно встречным протягиваешь руки,
провожаешь их детским смехом.
Драконы пока ещё только в сказках,
и ты их не боишься ни грамма,
ну, разве только самую малость.
И мир клубится в нежно-розовых красках,
где нет никакого Instagramа…
И — тонкой нитью жалость.


* * *

Нет, не всякий пейзаж преломляется в оптике зрения:
не гроза, что грохочет, несётся квадригой навзрыд,
не ветра Аквилон и Борей, что не знают падения,
а кружат, и пылят, и сдирают, про совесть забыв,
дранку с крыши, колючки с сухого репейника,
(я забыл как-то всуе сегодня захлопнуть окно),
преломляется быт стрекозы, муравья в муравейнике.
Мы полвека с тобою смотрели такое кино,
где трещали устои и время ломалось застойное,
где с весёленьким гиком сломали морали барьер,
где споили страну, но при этом ещё и отстроили,
(только это уже не застали умельцы Люмьер).
Бьются окна теперь застаревшими напрочь фрамугами.
Скоро осень изменит пока что зелёный пейзаж.
Вдалеке огород опоясали ломкими дугами,
что давно запустили в торгово-продажный тираж.


* * *

Мелодии ловлю, их слушаю, немею.
Седею, говорю: «Ну что ж года, года».
Прости меня, Господь, за то, что не умел я
быть искренним с Тобой, и в том моя беда.

Россия широка, наречия какие,
и в каждом узнаю словес родимых вязь.
Прости же нас, Господь, за то, что мы плохие
и любим, вопреки всему благому, грязь.

Но мы ещё споём куплеты наших песен,
очистимся в боях и прорастём травой.
Прости меня, Господь, за то, что слишком пресен
и слишком недалёк несчастный разум мой.


* * *

Не видеть бы вовек звезды твоей падучей,
не знать, сколь весит страх, и не впадать во грех.
На белых облаках иль самых серых тучах
мы встретимся с тобой и распознаем всех,
кто с нами колесил, и ты на всякий случай
легчайшим мотыльком лети, но не сгорай.
На белых облаках иль самых серых тучах
мы встретимся с тобой, но выше будет Рай.


* * *

Маловерие тяжко и горько… Жестокой остудою,
придыханьем щипнёт и кольнёт до костей холодком.
Потихоньку живёшь: груз несёшь ли в пустыне с верблюдами,
или Арктики льды глазомер распластает ничком.

Жарко. Холодно. Катятся мимо столетия.
Исчезают озёра, меняются русла у рек.
Привыкаешь к словам, что даровано Богом бессмертие
для души, но земной на глазах истончается век.

Сквозняками нутро леденит, леденит маловерие:
Пётр-апостол и тот до конца по воде не прошёл.
Погляди, как тебя забросали другими примерами
две «экранных» звезды и один бизнесмен телешоу.

Только это тупик: маловерие горько-солёное.
В нём утонешь навек, погаси своей «плазмы» экран
и пройди по лесам, где берёзы с игривыми клёнами
расплескают листвой этот липкий гламурный туман.

Воздаётся по вере. (Ты знаешь). Так в Библии сказано.
И хоть много тревожных и хмурых уплыло веков…
Мы с Всевышним всегда, словно ниточкой, верою связаны —
от земли до небес, до верхушки самой облаков.


* * *

В детстве я чувствовал Бога,
Он жил в глубине души.
Его теплом была согрета дорога.
На ней не было машин,
каких-то разбитых тележек,
порванных в клочья чувств.
Была основа, фундамент, стержень.
И даже светлая грусть
во мне, внутри, у сердца,
волнами плыла и плыла;
сворачивались в листья месяцы,
дни — словно взмахи весла;
минуты… мгновения… секунды…
ощущения света…добра…
Ни тени будущего, где будет трудно.
Детство было вчера.