документальное повествование с лирическими отступлениями

Как же просты, наивны, бываем мы в детстве! Ребёнку кажется, что и он, и его мама, папа, любимые дедушка с бабушкой будут жить вечно, оставаясь здоровыми и энергичными.

Ну, ладно, думает он после прожитых на белом свете лет так десяти: ну, дедушка с бабушкой, они всё-таки старенькие, когда-нибудь придётся с ними проститься, но уж вот мама, папа и я (а если есть ещё и братишка или сестрёнка) мы-то точно никогда не будем старыми. И такая иллюзия долгие годы живёт в душе ребёнка. Мир непосредственной, своей родной семьи близок ребёнку, он в ней, как в неприступной крепости, защищён от всяких посягательств извне, и это вполне самодостаточный мирок. Если же кто-то из самых родных людей по разным причинам (необязательно смерть, чаще — развод родителей) уходит из жизни ребёнка, для него это страшная трагедия, потрясение основ мироздания.

В полной же семье, без скандалов, бытовых кошмаров, ребёнок очень редко задумывается: а откуда, собственно, он произошёл, и его родители, и его дедушка и бабушка, и кто там дальше — прапрапра… А вот став взрослым, учёным, умным, бывший ребёнок начинает подчас задумываться, где его корни, причём корней-то много — и от отца и от матери. Взрослый человек подчас горько сожалеет, что плохо, невнимательно слушал рассказы деда (бабки), матери (отца) о старом времени, о той жизни, которую он не застал по молодости лет и которая, оказывается, была не менее интересной, насыщенной, иногда — трагической, чем его собственная. А где же мои пра- пра- пра-, думает взрослый пожилой человек, но теперь не у кого спросить, и генеалогическое древо остаётся без могучих, разветвлённых корней.

Каюсь теперь, на склоне лет, и я очень сожалею, что плохо слушал рассказы матери о старой жизни, мало что запомнил и совсем не знаю о своих прапра- пра-… Что ж, из обрывков воспоминаний и великого множества старых простеньких чёрно-белых фотографий буду пытаться восстановить историю моей семьи, без пра- пра-, а начиная с моих дедушки и бабушки. Дело ещё в том, что очень скоро, видимо, я сам стану не просто дедом (я сейчас уже четырежды дед), а прадедом, так что для моих детей и внуков мои дед и бабушка и являются этими пра- пра-. Пусть хоть они (дети, внуки, правнуки) заглянут в историю на 100-120 лет назад.

…Итак, Российская империя конца XIX – начала XX века, Литва, маленький провинциальный городок Таураге. Живёт в нём симпатичный неженатый молодой человек лет 25, Андрей Петрович Чулков, русак, православный. Служит акцизным чиновником на местной фабрике, неплохо зарабатывает и является отличной партией для местных барышень. Долго ли, коротко ли, но однажды, году этак в 1907 на балу в городском собрании знакомится Андрей с прелестной девушкой, стройной, строгой, с замечательными серьёзными серыми глазами. Девушку зовут Анна, и происходит она из католической польской семьи Улиньских.

Дело молодое, вскоре полюбили друг друга Андрей и Анна, и не давали им прохода соседские ребятишки, крича вслед вековую считалочку: «Тили-тили-тесто, жених и невеста…»

И хотя ходили молодые люди на воскресную службу в разные храмы (она — в костёл, а он — в церковь), сердцу не прикажешь, и решили они пожениться. А как же это сделать, кто и где их обвенчает? Дома у Улиньских скандал: дочка Анна, бесстыдница, собралась замуж за кацапа православного, какой позор! Да оказалась девушка Анна с характером: «Люблю Андрея, и всё, и жизнь без него — не мила!». Побились, побились родители со строптивой дочерью, да делать нечего, видно, очень любили они её, свою строгую, серьёзную, упрямую.

И не так уж много времени занял обряд перехода польской девушки Анны Улиньской из католичества в православную (государственную!) веру, и вот уже молодые в церкви, и обвенчаны. Даны клятвы верности на всю жизнь, короны над головами, обмен кольцами, и вот оно — молодое, безбрежное счастье. Счастье выстраданное, и от того более полное.

Что же дальше?.. А как у всех в то время: семья, дети — без ограничения рождаемости, заботы материальные, зарабатывал-то только Андрей. Семья увеличивалась год от года:

1908 год — дочь Валентина (моя будущая мама);
1909 год — дочь Людмила;
1911 год — сын Леонид (я — его тёзка);
1913 год — дочь Раиса (живчик с детства, энергии хватило ей на 90 лет жизни);
1915 год — сын Анатолий.

Вот так, за 7 лет — пятеро детей!

Возможно, было бы и больше, да помешала война «с немцем». «Немец» наступал, и православные стали покидать Литву. Жизненные вихри занесли многочисленную уже семью Чулковых в г. Ржев Московско-Белорусско-Балтийской железной дороги. И вот передо мной «Удостоверение», выданное Ржевской ж/д школой № 1 о том, что учащаяся Чулкова Валентина Андреевна согласно постановлению школьного совета от 10 июня 1925 года окончила школу и выпущена из группы седьмого года обучения. Подписи: заведующий школой (не директор) и секретарь школьного совета — № 37/238 от 17 июня 1925 года».

И в этом же 1925 году семья Чулковых перебирается на Урал, в городок Нязепетровск Челябинской области: перевели по работе Андрея Петровича. Детям было от 10 до 17 лет, в места семья попала раздольные, и это время жизни мама всегда вспоминала с особенной теплотой. Прекрасная русская природа, тихая речка, полная рыбы и раков, озеро, заросшее кустами орешника, и, главное, необозримые заливные луга с высокой травой, наполненной всеми полевыми цветами, которые только есть в России. Изумительный воздух, многоцветье вокруг, безудержный простор, молочные и мясные продукты, в изобилии здесь имевшиеся, всё это создавало отличные предпосылки для развития детских организмов. Никакой «тяжёлой промышленности» тогда в Предуралье ещё не было, и дети росли здоровыми и крепкими. Мама вспоминала, что в 18-19 лет она была как «кровь с молоком, тело как сбитень», всё спорилось в её руках, и невеста подрастала — на загляденье. Но всё в этой жизни заканчивается. Андрея Петровича перевели по службе на сей раз далеко — в Бурятию, рядом со знаменитым озером Байкал.

Начался продолжительный «бурятский» период жизни семьи Чулковых.

Жили они, в основном, в столице — г. Улан-Удэ, но некоторое время провели и в окрестных деревнях. Мама закончила 2-летние курсы работников просвещения, получила то, что сейчас составляет примерно статус педколледжа и право преподавать в начальной школе. По характеру своему она к учительской работе не тяготела и, едва вкусив прелести обучения русско-бурятских ребятишек, поступила на бухгалтерские курсы. В том же здании в Улан-Удэ, где формировался новый советский бухгалтер, находились курсы повышения квалификации директоров школ Бурятии. Среди этих «повышающихся» был и не столь уже молодой, 28-летний холостой директор начальной сельской школы Александр Иванович Лисин, русский, из семьи забайкальских казаков (но буряты явно тоже были в его родне). Широкие выпирающие скулы, ярко-чёрные густые волосы, высокий рост — всё это не прельстило молодую девушку Валентину, когда они случайно (или — не случайно!) познакомились в здании Наркомпроса. Неизвестно, чем бы закончилось знакомство, однако в дело вступили подруги Валентины и друзья Александра. «Да ты посмотри, Валюша, уговаривали они, да он сама скромность: не курит, не пьёт, вежливый, культурный, а на тебя смотрит-то как, не наглядится!».

Подумала, подумала «кровь с молоком, тело как сбитень» — и согласилась. Что-то не видно было вокруг парня, который бы пришёлся по душе, а молодые порывы волновали кровь. Дело шло к весне 1927 года — и «гормоны заиграли». Религия была к тому времени в государстве упразднена, и, хотя оба изучали в детстве в школе Закон Божий, теперь по воле партии и правительства стали они атеистами, так что свадьба обошлась без венчания. Однако с контрацепцией в Бурятии тогда было, очевидно, совсем плохо, и дети пошли (а пример-то на глазах: бабушка с дедушкой!) один за другим. Аккурат в сочельник накануне Рождества Христова 1929 года родился первенец, дочь, которую точно по святцам (видимо, позаботились бабушки с обеих сторон) назвали Евгенией. Втайне от родителей малышку окрестили в домашних условиях (как и всех последующих детей).

Через год, в 1930 году родился первый мальчик, наречённый Борисом. Тёмненький, миленький, тут же он стал любимцем семьи. Однако недолго пришлось малышу прожить на этом свете. Бореньке не было и 10 месяцев, как задушила его проклятая скарлатина. Ангелочком в синее бездонное забайкальское небо взлетела безвинная душа мальчика, а родители взяли перерыв на годик. «Отдых» продолжался недолго, и в сентябре 1932 года появился наследник, сын Юрий. Темноглазый, черноволосый, он стал отдушиной для отца. Ночью, когда малыш почему-то плакал, с кровати вставал отец, брал Юрку на руки, ходил по комнате, что-то напевал, и мальчик засыпал.

Вообще наш отец был очень заботливым отцом, следил за здоровьем и учёбой детей, при очень скромном заработке старался побаловать их сладостями или игрушками.

Двоих детей родителям, видно, показалось маловато. Где-то в проекте маячил ещё один ребёнок, уже безразлично, какого пола. Ну, а если уж мальчик… любовь ему была обеспечена ещё до рождения (я это предчувствовал и решил, что, если суждено родиться, буду мальчиком).

На 10 лет я оказался моложе сестры и на 7 — брата. Долго же собирались с силами отец и мать, и годы-то прошли молодые, но затосковали они ещё по одному младенцу, и…

А вот что произошло при моём рождении, надо рассказывать отдельно и «поподробней с этого места».

Вернёмся в тридцатые годы к семье Чулковых. Все живут в Улан-Удэ. Дедушка с бабушкой помаленьку стареют. У Валентины, как мы помним, двое ребятишек, но и сестра Людмила не отстаёт. Вышла она замуж в 1930 году за хорошего слесаря Виктора Жилкина, а вскоре (в 1931 и 1933 годах) родились у них два сына, Игорь и Евгений.

Молодая, чрезвычайно энергичная, настойчивая девушка Раиса Чулкова окончила в г. Горьком финансовый техникум и стала экономистом (и очень хорошим специалистом). На любовном фронте у неё много побед, но замуж она пока не собирается.

Леонид и Анатолий растут ребятами «с золотыми руками», всё умеют смастерить, отремонтировать, починить. Анатолий заканчивает кинотехникум и становится любимцем всех детишек местных сёл — киномехаником, и крик: «Кино приехало!» сопровождает его кинопередвижку. Леонид посматривает орлом на местных девчат и выбирает, выбирает…

Кинотехникум Анатолий выбрал, ох, как далеко от Бурятии, в центре Советского Союза, в Курской области, старинном городе Льгове. Как водится, была у него девушка Анна (тёзка его матери) Мироновна, темноволосая, темноглазая, стройная, симпатичная, очень скромная. Сколько времени продолжался их роман, мне неведомо, но закончился он, как полагается в книжных романах, свадьбой, случившейся в 1939 году. Познакомиться с молодой женой и её роднёй звал Анатолий своих родственников из Сибири. Все были как-то при деле, а моя решительная матушка, будучи в декретном отпуске, беременная (мной) на седьмом месяце, взяв с собой 6-летнего тогда сына Юрку, отчаянно двинулась из Забайкалья в Курскую область, за 7 с лишним тысяч километров пути. Это — поступок!

Не помню, как я, (неродившийся ещё) перенёс тяготы путешествия, только к лету 1939-го года мать с Юркой осваивались в Льгове у новых родных. Да, мужественная женщина была моя мама!

Что ж, в Льгове было хорошо, подходил срок родить малыша, и родные уговорили-таки мою будущую мамашу воздержаться от длительного вояжа на Дальний Восток. Хотя и моя сестра и брат родились в г. Улан-Удэ, я стал первым европейцем в семье Лисиных.

Роды прошли нормально, хотя матери уже было 31 с половиной лет, но вот младенец появился весьма шустрый. Почти непрерывно я орал, и очень скоро обнаружилось, что где-то по дороге в белый свет я сумел подхватить дизентерию. Никаких пелёнок не хватало, памперсы в то время ещё не изобрели, так что забот со мной было в избытке и матери и санитарочкам роддома. Помирать я всё же не хотел и умудрился как-то выздороветь. А вот матери не повезло, я, конечно, заразил её, и теперь она стала беспрерывно мучиться. К тому же, у мамы поднялась температура, и стало ей так плохо, что она не надеялась и выжить. Антибиотиков тогда в стране ещё не было, ну, а аспирин — да, наверное, был. Долго ли, коротко ли, не знаю, что именно помогло, но через месяц матери полегчало, и нас выписали из роддома. Ещё с месяц мы побыли втроём в Льгове, надвигалась поздняя осень, и мать уже с двумя сыновьями засобиралась в дальнюю дорогу. Сейчас не вспомню, как я перенёс путешествие в Сибирь вне материнского живота, но перенёс. Всё же оба эти утомительные вояжи не очень позитивно повлияли на меня, и рос я ужасно крикливым ребёнком. Вот тут уж отец стал по ночам носить меня на руках, иногда по нескольку часов, пока я не выбивался из сил, крича. Памятники надо ставить таким отцам!

Осенью 39-го года пошёл в школу брат Юрий, а сестра Евгения стала уже чуть не взрослой … четырёхклассницей. Жизнь на рубеже30-40-х годов что-то мне не запомнилась в Азии, я же, вы помните, европеец!

Ну, а родители всё так же проживали в Бурятии. Отец — директор начальной школы, мать — бухгалтер в какой-то организации. Всё бы ничего, да вот у отца стала проявляться очень нехорошая болезнь — туберкулёз. С лечебными путёвками в то время было легко, на службе отец проявлял себя отлично, и путёвки ему выделялись довольно часто. Сохранились групповые фотографии с разных курортов и в Бурятии и в Крыму 1937-1940-х годов. После пребывания на очередном курорте отец, конечно, чувствовал себя гораздо лучше, но через некоторое время болезнь вновь обострялась.

Жизнь, тем не менее, продолжалась. Не знаю, какие развлечения были тогда у моих родителей, но об одном из них рассказывала мама.

Природа Забайкалья живописна и насыщенна. Не говорю уж о знаменитом озере Байкал (тогда ещё кристально чистом) и знаменитом же омуле, изобилующем в то время. Красивы, даже величественны местные сопки, сплошь поросшие деревьями, среди которых весьма много кедра. Ближе к осени появлялись плоды, эти самые вкуснейшие и полезнейшие малюсенькие кедровые орешки, и местные жители устраивали ореховую охоту. Те, кто занимался этим профессионально, уходили в сопки, оборудовали там почти жилища, добротные шалаши, жили безвылазно и набивали, набивали мешки с чудесным даром сибирского леса. Проблема была в транспорте, частных авто не существовало, и надеяться можно было только на нужное знакомство в госструктурах. Учреждения же, конечно, помогали своим сотрудникам и иногда выделяли транспорт на однодневную поездку в сопки. Не раз ездили на ореховую охоту и мои родители (я, правда, ещё не родился).

Ну, вот и уехали однажды сотрудники НарБурятПроса километров за 30 от Улан-Удэ на сбор кедра. Всё было, как обычно: и ореха много и перекликались часто, да вот увлеклись, пожадничали, видать, короче, потеряли своих и, сколько ни кричали, голосов не услышали. Сначала и не испугались: найдём, мол, дорогу, не впервой. Да вот, сколько ни шли по сопкам будто бы «туда», всё попадали «не туда». Испугались уже основательно, отец стал влезать на деревья, осматриваться вокруг. Ничего, сплошные сопки, сплошная тайга, ни дымка, ни дороги никакой. День уже клонился к вечеру, мать плакала и, вспомнив школьный курс Закона Божьего, молилась, прося Господа о помощи, отец готов был отчаяться. И, видно, не очень грешны были мои родители, Господь услышал призывы матери. Отец увидел с высоты очередного дерева дым то ли костра, то ли жилища человека. По самой кратчайшей дороге, через густой лес бросились туда родители, побросав свои мешки с орехами. На счастье, нашли они жильё геологов, у которых была рация. В общем, вызволили их тогда из беды. Мать с тех пор на ореховую охоту не ездила.

Ну, а дети подрастали, рос и я, плакса, хотя и любимчик, поскрёбыш, последыш. Не помню ничего довоенного, кроме одного случая. Мне было 2 или 3 года, жили мы где-то в деревне. Была там речка, совсем неглубокая и неширокая, но почему-то через неё была перекинута доска для пешеходов. И вот вижу себя, идущего по этой доске, а соседские ребятишки вокруг кричат: «Смотри, не упади в воду, там полно змей, они насмерть зажалят». И так мне страшно было идти и, конечно, я заревел, и, конечно, они сильно смеялись. Вот и все воспоминания из забайкальского детства.

Началась война, отца забрали на фронт (а было ему уже 41 или 42 года), и болен он был (помните!) туберкулёзом, но ведь «Родина в опасности!» Забрали, и теперь он двинулся с Востока на Запад на защиту Отчизны. Вначале — рядовой необученный, затем — командир батареи зенитчиков, двигался он с армией, в основном, отступая. Часто писал матери, волнуясь, переживая за неё и детей. Мать потом всю жизнь хранила эти треугольнички с номером полевой почты. Последнее письмо было из-под Сталинграда. Видно, совсем плохо стало у отца со здоровьем, открылся в военных условиях туберкулёз. Хотели отца комиссовать и для начала отправили в плавучий госпиталь, который должен был пройти маршрутом Сталинград — Астрахань — Баку. Так намечалось, а как вышло — один Бог знает. Где, на каком километре войны разбомбили немцы госпитальный транспорт с отцом, никто не ведает. Войсковой канцелярии в то время было не до пропавших без вести. Никто и не искал. Где покоятся бедные кости моего батюшки, мы, родные, не знаем. Матери пришла трафаретная похоронка с извещением, что «Ваш муж, Лисин А.И., пропал без вести».

Вот и всё. Пенсия — маленькая, только «за потерю кормильца», льгот — никаких, почёта — никакого. Какой там почёт, после войны на родственников «пропавших без вести» смотрели почти как на предателей. И чем же они виноваты, что не обнаружили их на поле боя с винтовкой в руках, что был плохой учёт погибших? Штабам воинских частей было не до пропавших без вести, убитых-то в боях сосчитали далеко не всех. Это вам не нынешние компьютерные базы данных!

Да, пора вспомнить о большой семье Чулковых, которые стали к началу войны частично Лисиными (мама), Жилкиными (Людмила) и Шляпиными (Раиса). Перед войной нашла своё счастье и неугомонная Раиса. Жених её нравился всем родным: высокий, симпатичный, большой умница, вежливый, культурный — ну, как такой не понравится? Всем-то он был хорош, да вот большой любви от Раи не дождался. Обещал даже покончить с собой, если она не станет его женой, чем привёл в великое замешательство родителей девушки. А ведь каков жених: начал в 30-е годы плавать по Волге обычным матросом, но очень хотел учиться и поступил-таки в созданный 1930-м году Горьковский институт инженеров водного транспорта, отлично в нём учился и даже стал преподавать в нём через несколько лет после окончания. Родные всё же уговорили Раису (как когда-то Валентину) выйти за «интеллигента», и вот у Шляпиных (он — Иван Петрович Шляпин) в 1940 году родился первенец — сын Владимир). Раиса училась и оканчивала финансовый техникум в г.Горьком, там и была свадьба.

Также в 1940-м году родился сын Олег, помните, у «льговского» киномеханика Анатолия Чулкова и его тихой супруги Анны.

Только брат Леонид, хотя и постарше Анатолия на 4 года, всё ещё холостяковал, но девушек не игнорировал. Ну, о Викторе Жилкине я вспоминал.

И вот пришла военная кручина, и мужчины, один за другим, ушли на фронт. Не вернулся только мой отец, но и в остальных война наделала дырок в теле и незаживающих ран в душе.

Виктор Жилкин совсем ослабел, и через несколько лет, уже в Курске, умер примерно в 35-летнем возрасте.

Иван Петрович Шляпин сразу стал офицером (образование-то высшее!), воевал, конечно же, на флоте, был ранен в ногу, вернулся в звании капитана 2-го ранга (в пехоте это подполковник).

Братьям Чулковым не повезло, оба — на разных фронтах — попали в немецкий плен. И здесь судьбы братьев — разные, но всё же Господь пощадил обоих.

Старший, Леонид Чулков, волею высших сил, попал в Чехословакию, в работники к зажиточному чеху. Жизнь у него оказалась не самой плохой: работящий, молодой, здоровый, он попал в милость к хозяину. А ещё того лучше — к дочери хозяина, молодой девушке. Полюбили они друг друга, долго шла, да всё же кончилась война, и пожениться бы им, да куда там! Какая женитьба, Чехословакию «освободили», и пленных русских, конечно, вернули в СССР. Как избежали советских лагерей оба брата, я не знаю. Знаю только, что долгое время они жили в страхе и неизвестности, могли ведь «забрать» в любое время. Но — Бог милостив!

Совсем недавно от своего брата Юрия узнал я, что и Анатолий Чулков не пропал в немецком плену. Анатолий попал в лагерь, где содержались и французские военнопленные, к которым немцы относились весьма лояльно. Анатолию не составило большого труда освоить французский язык, конечно, на бытовом разговорном уровне. Поскольку Анатолий много чего умел по хозяйству, умел он и починить наручные часы, что и выручило его в плену, обеспечив и заработком и питанием.

Вот так, с золотыми руками и трудолюбием, и в немецком плену русский солдат не пропал!

Ну, а «пропавшие без вести»… Конечно, на самом деле, погибшие, зачастую и с оружием в руках, да вот только не учтённые по разным причинам. По большей части они окончили свою жизнь достойно, им не в чем себя упрекнуть на Страшном суде перед Богом. А вот их родные и близкие… вот кому не повезло! Не знать, где могила (а зачастую никакой могилы, только истлевшие кости в земле без креста) родного, любимого, единственного, надежды и опоры, что для жены, матери, детей может быть горше! И — никаких почестей, наград, льгот.

А детей-то трое на руках у Валентины, и младшему (мне) в 43-м году, когда пришла похоронка, было всего 4 годика. Как тяжело, но и как же массово это было!

Спасало мать то, что большая семья Чулковых всё же оставалась единой и вместе же бедовала. В Сибири году в 44-м умер основатель семьи Андрей Петрович Чулков, не выдержал военных невзгод. Однако семья уменьшилась ненадолго — в декабре 45-го года появился у Раисы с Иваном второй сын — Вячеслав (сказалось возвращение домой после ранения и излечения в госпитале Ивана Петровича весной 1945-го года). Всю жизнь любила Раиса Андреевна цифры, оканчивающиеся на «5» и «0», и вот даже рождение детей подгадала под них: 1940-й и 1945-й годы!

Неугомонную Раису Андреевну влекло в Европу. Уже в 1943-м году стала она писать в экономические ведомства (министерства, банки), предлагая свои услуги (а она уже в то время считалась хорошим специалистом в области промышленного кредитования). И вот, в конце 1943-го года из Курской областной конторы промбанка пришёл ответ, что специалисты очень нужны, надо организовывать восстановление разрушенного войной хозяйства города и области. Поскольку и мою мать, бухгалтера, (об её учительстве забудем из скромности) можно, с натяжкой назвать «специалистом», вот два дефицитных кадра были наготове. Раиса активно переписывалась, пересылала и получала разные документы и, наконец, получила «вызов», т.е. специальное разрешение Курского горисполкома по въезду в совсем недавно освобождённый от немцев город после великой Курской битвы. Итак, очередное могучее «переселение народов» громадной семьи Чулковых совершилось в июле 1944-го года. Покинув навсегда Забайкалье, Чулковы — Лисины — Жилкины — Шляпины (правда, своенравная Раиса не захотела менять фамилию и до конца дней своих оставалась Чулковой) отправились в Чернозёмье. В Бурятии остались родственники отца, мои двоюродные братья и сёстры, но связь ними в дальнейшем поддерживала только Раиса Андреевна, самая, как сейчас бы сказали, наша коммуникабельная. Правда, у мамы там осталась хорошая подруга, с прекрасным именем Ольга Ястребова, и вот с ней мама переписывалась практически всю жизнь.

Итак, посчитаем, кто же пополнил население г. Курска летом 1944-го года:

бабушка, Анна Антоновна Чулкова; затем, по старшинству, моя мама, Валентина Андреевна Лисина, со своим выводком из троих детей: Евгения — 15 лет, Юрий — 12 лет, и я, Леонид, которому через месяц исполнится 5 лет; теперь — Людмила Андреевна Жилкина с сыновьями Игорем (13 лет), и Евгением (11 лет); наконец, мотор, двигатель клана Раиса Андреевна Чулкова с сыном Владимиром (4 годика).

Сколько насчитали? Да, надо посчитать ещё и Виктора Жилкина, уже совершенно больного (и вскоре умершего в Курске). Получается пятеро взрослых и шестеро деток, итого — 11 душ. В декабре 45-го появилась, как я упоминал, 12-я душа, Славик Шляпин, плод кратковременного отпуска после ранения Ивана Петровича Шляпина. Пора теперь приступить к описанию дома № 37 по центральной улице Ленина г. Курска, в котором суждено было провести мне детство и юность. Вообще дома на нашей улице, хоть и центральной, были после войны одноэтажные, а наш дом выделялся, поскольку был высотой два с половиной этажа. С фасада он был двухэтажный, а со двора — даже трёхэтажный, поскольку имелась дворовая надстройка, этакий курятник, или, по заграничному, мансарда, всего на две квартиры, куда было нелегко взобраться: вела туда изогнутая лестница с хлипкими перильцами. Видимо, дом когда-то был купеческий либо дворянский, какой-то архитектурный стиль в нём был виден, но нам было не до стилей. А вот что не могло не поражать — высота потолков в 4 метра и громадные фигурные окна (вверху в виде арки). Понятно, что натопить такое помещение, даже малой площади, представлялось почти нереальной задачей. Шикарной была парадная лестница, ведущая на 2-й этаж, с красивыми перилами и гранитными ступенями. Правда, мы гораздо чаще пользовались другой, простой деревянной лестницей, ведущей со 2-го этажа во двор и в подвал. Подвал в годы войны служил бомбоубежищем, о чём много лет напоминала надпись на стене со стрелкой вниз. В наше время подвал разделили на клетушки, навесили дверки и жители стали хранить там картошку и иные припасы на зиму. На 1-м этаже обосновалась аптека, а со стороны двора была квартира аптекаря. На 2-м этаже большую комнату занимал заслуженный врач, по фамилии Искольдский, который имел, вы представить не можете, прислугу! В другом конце 2-го этажа ещё одну большую квартиру как раз и занял Курский областной промбанк. Вот какие были времена: областной промбанк помещался в 4-х комнатной квартире! Что ж, полы там были красивые, паркетные, на стенах — так называемый накат (обоев тогда ещё не производила наша промышленность), стояли столы, стулья, шкафы сотрудников. Были красивые изразцовые печи, которые прожорливо заглатывали дрова. В коридоре, который вёл в контору, соорудили две жилых квартиры, одну, маленькую, занимала семья погибшего воина, а в большой, примерно, 22 метра, и поселился табор Чулковых, Лисиных, ну и так далее, вы помните. Наверное, в истории человечества это был редчайший случай, когда служащему до работы надо было пройти всего 4 метра (от двери до двери) и при этом не надевать верхнюю одежду. Орава же наша обживалась в почти пустой (в смысле без всякой мебели) квартире. Коммунальных удобств не было вообще никаких. Вот что запомнилось — большая печь. Она стала средоточием жизни семьи. Она давала тепло, пищу, какой-то уют. Конечно, была прожорлива, но дровами и углём обеспечивал промбанк. Ну, и, конечно, невозможно обойтись без описания двора. Если я пока что дожил почти до 70 лет и при этом не превратился в развалину, большая заслуга в этом нашему двору. Ему готов я петь славу!

Двор был замечательный, центр всей детской жизни, наших игр — от обычных пряток до лапты и футбола, а зимой — и попыток хоккея на валенках, коньков-то не было. Двор — источник будущего здоровья, поскольку был немыслим без постоянного движения. Двор, в котором шло моё взросление, двор как отдушина от школьных и семейных неудач, двор, где забывались детские обиды, и притуплялось чувство голода. Да, двор наш был хорош! Замкнутое большое четырёхугольное пространство, примерно, 50 на 50 метров, ограниченное с одной стороны — задней частью нашего дома № 37, с другой, параллельной ей, складами аптеки и забором, ведущим в контору областного «сахартреста», с третьей — сплошным рядом наших сараев, где содержались дрова, уголь и всё то ненужное в хозяйстве, что жаль выкинуть, а ещё и хлевом (у Струковых из мансарды были куры и свинья, а у нас — кормилица, спасшая детей от дистрофии, — коза Белка), с четвёртой стороны — жилым бараком, домом № 35. На всём этом пространстве не было ни верёвок для сушки белья, ничего такого, что могло помешать детям играть. Итак, две с половиной тысячи квадратных метров раздолья! Конечно, во всех сторонах имелись проходы, самый главный был и самый дальний и вёл он:

а) на помойку — просто яма в земле, обшитая досками, очень часто она переполнялась, зимой обледеневала, а весной из неё начинало течь такое амбре, что лучше не вспоминать,

б) в страшно важное «заведение» — туалетный «скворечник», деревянную конуру с прорезанной дыркой в полу. Яма под ним была весьма глубокой, и я, маленький, очень боялся в неё провалиться и почему-то ясно представлял, что со мной будет в этом случае. «Скворечник» этот был один на три дома — № 37, 39 и 41, поэтому очень редко пустовал. Летом всё бы ничего, но вот зимой! Образовывалась очередь из страждущих и спешащих в это укрытие из разных домов. Очередь приплясывала на морозе, то ли согреваясь, то ли сдерживая позывы из нижней части тела, но кто бы засёк скорость, с которой крайний летел в приоткрывшуюся дверь уборной!

Практически всё свободное время я проводил во дворе — и, слава Богу! Чистый воздух (в центре Курска не было промпредприятий) и движение, движение, движение…

Я благодарен нашему двору за то здоровье, которое он заложил во мне с детства. Никаких песочниц, качелек и прочих увеселений для малышей во дворе не было, и мы, ребятишки примерно одного возраста крутились, вертелись, скакали, футболили (помнится, и до 11 вечера, пока мать уже 5-й раз не позовёт домой), обсуждали животрепещущие темы, бегали через дорогу — на главный стадион «Динамо», там смотрели, «болели» за «настоящих» футболистов, волейболистов, баскетболистов, хоккеистов и… захватывающее зрелище — гонки на мотоциклах по льду. И — впитывали, впитывали в себя спортивный дух, жажду борьбы, жажду победы в честном поединке.

Да здравствует наш благословенный двор!

Давно исчез он под натиском массы новостроек, да и все наши домишки давно канули в Лету. Однако жаль мне современных ребятишек с улицы Ленина, нет у них и в помине такого богатства, такого детского чуда — огромного двора!

Но что-то я забежал вперёд. Вернёмся же в 1946-й год. Дядю Ваню — Ивана Петровича Шляпина назначили начальником Астраханского речного училища, надо было готовить кадры для оживающей Волги. Нужны были механики, штурманы, а возраст братьев Жилкиных и моих родных брата Юрия и сестры Евгении как раз и подходил под возраст курсантов. И вот тут наша могучая семья в Курске резко уменьшилась. В Астрахань перебрались Иван Петрович с женой Раисой и двумя теперь сыновьями, а также Людмила со своими двумя, наконец, бабушка, Анна Антоновна. Через пару лет туда же двинулись и брат Юрий и сестра Женя. Женя поступила в нефтяной техникум, а все мальчишки, конечно, в речное.

В итоге остались мы с мамой к 1948-му году в Курске вдвоём. Правда, наши жилищные условия изменились. Нашу большую комнату разделили лёгкой фанерной перегородкой на две махонькие комнатки, и меньшую из них, в 10 кв. метров, отдали маме, тогда ещё с тремя детьми, прорубили в стене коридора новую дверь, чтобы не ходить через теперь уже новых жильцов. Вот и остались мы с мамой курянами, а остальные родные стали астраханцами.

Да, вспомним о неудавшемся «чехословаке», Леониде Андреевиче. Ему пошёл уже 4-й десяток, надо было определяться с семейной жизнью. Вариант нашёлся быстро: в Льгове, у жены его брата, Анатолия, имелась родная сестра, Клавдия Мироновна Лебединская. Она, правда, уже побывала замужем, от брака остался сын Сергей Лебединский, 1933-го года рождения. В общем, сошлись Леонид и Клавдия, поженились, и два родных брата оказались супругами двух родных сестёр.

Возвращаемся в Астрахань конца 40-х годов. Иван Петрович успешно директорствует (кстати, его родная сестра, Мария Петровна Шляпина многие годы проработала в АРУ преподавателем русского языка и литературы. Была она очень умной интеллигентной дамой, а потому не смогла выйти замуж ни в 30 — помешала война — ни в 40 лет, ни вообще.

Людмила Андреевна всю оставшуюся трудовую жизнь проработала в училище скромной кастеляншей (бельё, форма курсантов). О, как она помогла моей бедной маме, которая просто не в состоянии была мне, ребёнку, купить новую рубашку или курточку). Сыновья Людмилы Андреевны, Игорь, чуть позже Евгений, конечно, закончили АРУ, а затем трудились на судоремонтных заводах Астрахани, оба продвигались по службе и, надо же, оба стали начальниками деревообделочных цехов, конечно, на разных заводах. Игорь оказался очень общительным человеком, стал постепенно председателем профкома своего предприятия, бывал и на учёбе и на семинарах в Москве, у тёти Раи, ну, да я забежал вперёд. У каждого из моих двоюродных братьев было по сыну и дочери, но наши жизненные пути редко пересекались (с Игорем — чаще — однажды он заявился ко мне в Горьком в общежитие водного института году в 1960-м, сел играть со мной в шахматы и, какой нахал! вчистую меня обыграл. А я-то уже имел 2-й разряд и считал себя неплохим игроком). Итак, Жилкины навсегда стали астраханцами, а вот Шляпины — нет.

В 1950-м году Ивана Петровича перевели в Москву редактором всесоюзного издательства «Речной транспорт». Это весьма солидное учреждение, удовлетворявшее потребности работников водного транспорта в, как сейчас бы сказали, информационной технологии, ну, а если попроще — издание учебников, научных работ, журналов и газет. И на новой работе Иван Петрович прекрасно проявил себя. Попробую нарисовать его портрет с точки зрения работника отдела кадров и … «органов». Имеет высшее образование, научные работы (на кафедре в водном институте), водник с самых низов (матрос), а далее — фронтовик, капитан 2-го ранга, ранен, имеет боевые ордена и медали, безусловно, член нашей партии. Каков портрет! Но надо добавить сюда интеллигентность, мягкость в обращении с людьми, доброжелательность, никогда никого не «подсиживал», не участвовал ни в каких интригах. Ну, как такой человек может не продвигаться по службе! Он и продвигался. Рамки «Речного транспорта» оказались, видимо, узки для ИП, весь остаток своих дней Иван Петрович служил директором издательства «Высшая школа». Ну, это уже уровень общения с академиками и министром образования СССР.

Пока оставим семейство Шляпиных на новом московском жительстве и вернёмся в родную семью, в Курск военный и послевоенный.

Воспоминаний в 5-7-летнем возрасте что-то маловато. Помню, что ходил в детсад на нашей же улице Ленина, всего 5 минут ходьбы. Летом детсад выезжал «на дачу» за город, сохранились пара фото. На них я очень напоминаю узника Освенцима, рёбра едва не протыкают кожу. В общем, ужасно щупленький мальчуган. А откуда взяться пышности тела? Мама получала на работе очень малые деньги, за отца платили совсем немного, а на руках остались трое несмышлёнышей. Удивляюсь я, почему простой русской женщине не ставят памятники, да не один, помпезный в Москве, а в каждом месте, где она совершала свой жизненный подвиг, как моя мать? Не скажу (не помню), что мы голодали. Но никогда и не жили в достатке. А если учесть, что и в магазинах тогда «ничего не было», — попробую перечислить, чего «не было». В магазинах не было, без кавычек, сахару (во дворе нашего дома, тем не менее, был областной сахартрест), конфет, колбасы, мяса, дичи, муки, молока и молочных продуктов, консервов, фруктов. Конечно, спасал рынок, но туда без денег не пойдёшь. В детстве я не знал вкуса шоколада и шоколадных конфет (эх, сейчас, при изобилии, стоматологи скажут: вот и хорошо!).

Наступил 1946-й год. Родился я очень удачно, в августе. Как раз к началу школьной поры. Так что ровно в 7 лет пошёл в 1-й класс. Помню, что первый раз в школу меня отвёл брат Юрий (у мамы на работе было строго с отлучками). Школа эта была маленькая начальная, № 26. Знаменита она впоследствии стала тем, что именно в неё, спустя 8 лет поступил и 7-летний Вова Винокур, ныне знаменитый артист-юморист. Дальше воспоминания о школе такие: зимой очень холодно, учительница — в шубе, чернила стынут и … проблемы с моей левой рукой. Родился я левшой (как жаль, что не Лесковским!), и в раннем детстве никаких неудобств по этому поводу не испытывал. А в школе начались проблемы: писать левой рукой запрещалось (а я, конечно, стал пытаться это делать), и меня начали переучивать под правую руку. Это сейчас такого не делают, а тогда просто привязывали левую руку, ну и как быть? Я хныкал, сопротивлялся, но … переучили! Тогда были обязательны уроки каллиграфии, но какой же мог получиться хороший почерк в таких муках? Так что в начальной школе я писал «как курица лапой». Запомнилась мне первая учительница, Ирина Владимировна Васильева, строгая, красивая, ещё молодая женщина. С мужем она развелась, детей не было, и как-то сошлась она в симпатиях с моей мамой. Вообще подруг у мамы было немного, но зато уж — на всю жизнь! С Ольгой Ястребовой из посёлка Иволгинск в Бурятии — ах, какое красивое название! — она переписывалась десятки лет. Вот и с И.В. дружили просто до её смерти. Да, у Ирины Владимировны было слабое сердце, и умерла она совсем ещё не старой.

Но давайте заглянем в 1947-й год, мой 2-й класс школы. Должен сказать, что в наше время нас, детей, так сильно пичкали прививками, что от них не было спасения. За школьную жизнь я получил сотни уколов. От каких только болезней нас не кололи, но помогало это не всегда. Помнится, в детстве основными детскими болезнями я сумел переболеть. Ну, так вот, во 2-м классе сделали мне очередной укол под лопатку, пришёл домой, а у меня почему-то заболел живот. Я лёг на кровать и лежал до прихода мамы. Она пришла, я сказал, что сделали укол, но болит живот, вот я и лежу. На следующий день она оставила меня дома, и ещё через день — то же, но мне становилось всё хуже, поднялась высокая температура, и боли в животе стали несносными. Но мама же работала (да, в 1945-м году промбанк перевели из нашего дома в отдельное здание на Красной площади, дом 6 (это здание в народе навсегда вошло, как «шестёрка»), как она уйдёт с работы? Так получилось, что на третий день мама уже плюнула на свою работу, завернула меня в какое-то одеяло, взяла на руки (ходить я уже не мог из-за сильной боли) и понесла через весь город в больницу. В больнице быстренько определили приступ аппендицита, положили в палату и стали готовить к операции. Слава Богу, мама снова спасла меня! Аппендицит оказался гнойным, и чудо, что он не прорвался на час-другой раньше. Операцию сделали удачно, помню, под хлороформом я сосчитал всего до цифры «7» и заснул, но вот после операции поднялась температура и стала зашкаливать, сначала за 39 градусов, а потом и за 40 градусов. У меня начался бред (я его до сих пор помню), мама сидела рядом, держала руку на моём лбу, потом побежала искать спасения. Дело в том, что в 40-х годах, недавно совсем, в нашей медицине появился могучий антибиотик под названием пенициллин, но он был очень дорогой. Мама бегала по врачам и ей, как вдове с тремя детьми, сделали большую скидку, и лекарство мне стали давать. В общем, умереть мне снова была не судьба, я и выжил.

Питались мы в 40-х годах очень неважно: я уже говорил, что на детсадовских фотографиях я — худой, да и маленький, как воробушек, но взгляд серьёзный, будто я уже прожил жизнь.

Помнится, как-то, году в 49-м, мама отправила меня погостить летом к своему брату Леониду с женой Клавдией — детей у них не было. Вспоминаю ощущения того времени: постоянно хотелось есть, и при «передаче» меня с рук на руки, тётя Клава жаловалась: «Валя, ну, он у тебя ненасытный, мы не в силах его накормить».

В Курске же мама, конечно, по мере сил и средств, старалась накормить меня, особенно когда мы остались вдвоём. На плите или на примусе (кто помнит столь необходимый очаг пищи 40–50-х годов?), помню, я стоял в очередях за керосином — мама готовила немудрёный суп. Ну, и всегда спасала картошечка. Было и ещё спасение нашей семьи: коза Белка и её молоко. Не помню, любил ли я молоко, но козу я не любил. Не только потому, что слушалась она только маму, но, главное, из-за возможного позора в глазах соседских мальчишек. В летнее время коза отправлялась на пастбище. Утром пастух ходил по дворам, собирал подопечных, гнал их на окраину города и дальше, в поле. А вечером я должен был встречать её у Никитских ворот, у кладбища, рядом с хлебозаводом, откуда доносился изумительно сладкий запах свежего хлеба. Приходил я туда заранее (опоздать было нельзя — куда же она одна-то пойдёт?), слонялся по кладбищу, заходил в церквушку (хорошо помню, как однажды какая-то старушка подвела меня к кресту и я его целовал), сбивал плоды каштанов, в общем, ждал. И вот появлялось стадо. Белка меня вообще-то признавала, шла ко мне (а в кармане всегда лежал для этого момента кусок хлеба), но я был в ужасе. Предстояло идти С КОЗОЙ!! с окраины через весь центр города. А вдруг кто меня увидит! Эта мысль холодком бегала по спине, и весь путь я проделывал в большом напряжении. Приводил козу во двор, загонял в сарай, на этом моя миссия заканчивалась.

Не могу не рассказать об одном весьма примечательном событии, связанном не с самой козой, а со временем её ожидания. Рядом с кладбищем была конечная остановка трамваев, кольцо. Трамваи высаживали пассажиров, шли по кольцу на остановку в обратном направлении. И вот этот путь пустого трамвая по кольцу был лакомством для меня. Я стоял чуть дальше конечной остановки, ждал, пока выйдут люди. Трамвай начинал движение, и я на ходу впрыгивал на открытую площадку и ехал, гордый, до начала обратного движения. Не доезжал до остановки, спрыгивал на ходу и шёл ловить очередной трамвай. Всё это скрашивало моё «предкозье» времяпрепровождение. И вот однажды случилось непредвиденное. Всё было, как всегда. Я дождался пустого трамвая, он стал набирать ход по кольцу, я прыгнул (наверное, в тысячный раз) на подножку, и … нога моя с подножки соскользнула, затем обе ноги провалились в пустоту, и я почувствовал, как весь низ тела стремится под колёса трамвая. Руками, правда, я успел схватиться за поручни. И тут мой ангел-хранитель, слава Богу, к счастью, дежуривший на моём плече, встрепенулся, вдохнул в меня какую-то сверхсилу. Я подтянулся на руках, вырвал обе ноги из-под колёс и тяжело перевалился всем телом на грязную площадку. Я облился потом, дрожали ноги, дрожали руки, я ясно понимал, что несколько секунд назад мог лишиться обеих ног. Тело как будто одеревенело, я не смог сразу выйти из вагона и только когда люди стали садиться в трамвай, я кое-как выполз наружу. С тех пор я перестал прыгать на ходу в трамваи, да и лето близилось к концу.

А вообще мама права: коза спасла нас, детей, от полного истощения.

Ну, раз я вспомнил о трамваях, пора рассказать, как они мне надоели в детстве. В то время все маршруты трамваев проходили по центральной улице Ленина, в обоих направлениях. А обе остановки («туда» и «обратно») были точно напротив нашего дома и даже точнее — напротив нашего огромного окна. Трамваи тогда сильно дребезжали на ходу, а, подъезжая и отъезжая, водитель звонил, предупреждая пассажиров. Сами пассажиры на остановках тоже вели себя шумно, да и с посадкой-высадкой нередко возникали малые и большие скандалы. Всё вместе это создавало невообразимый почти постоянный шум, который невозможно было игнорировать. Да ведь вот ко всему человек привыкает. И через несколько лет адаптации мы просто перестали замечать (и слышать!) эту голосистую ярмарку улицы и трезвон трамваев перестал нас раздражать, как будто его не существовало. Помню, кто-то из родных, оставшись у нас на пару дней, удивлённо говорил: «Да как вы можете здесь жить и спать?» Мы с мамой только улыбались в ответ.

В конце двора нашего дома, я уже вспоминал, был забор и ворота, ведущие в «сахартрест». За забором был двухэтажный дом этого самого треста. Никогда в жизни (и повзрослев) мы не бывали в этом казённом здании, и чем там занимались люди, я не знаю. Знаю, что в детстве сахара и конфет у нас практически не было. Конфеты — любые! — считались роскошью, а сахара не было в продаже. Сахар и конфеты типа «подушечек» «давали» иногда к праздникам (Новый год, 7 ноября, 1 Мая, День Конституции), и это считалось лакомством. Всё же дома я помню небольшую сахарницу в буфете. Иногда она наполнялась. Однажды, классе в 4-м, я пришёл из школы, что-то пожевал — и так захотелось сладенького. Открыл буфет, достал сахарницу, долго смотрел на неё. Сахарница была почти полной, и это подвигло меня на решительные действия. Присмотревшись внимательно, я обнаружил, что один край её был чуть выше другого. Конечно, я решил это дело поправить. Взяв маленькую ложечку, я тут же восстановил равновесие. Во рту стало ну так нестерпимо вкусно, так сладко, что я ещё внимательнее стал рассматривать сахарницу. Тут явно было заметно, что другой край оказался совсем неровным. Я тут же его подправил. Посмотрел на сахарницу, сахара в ней практически было столько же, что и в начале, ничего не заметно. Воодушевившись столь тонким наблюдением, я подумал, что, если съем ещё пару ну таких маленьких ложечек, ничего замечено не будет. И точно, почти ничего не изменилось, ну, так, чуть-чуть. Короче, я так доуравнивался и доуговаривал себя, что сахарница оказалась пуста. Тут стыд взял меня за щёки и уши, они стали пунцовыми и горели как от мороза. Мама заметила пропажу не сразу, но, когда заметила, мне стало не сладко. Нет, она никогда меня не била, даже руку не поднимала, но ругать, бывало, ругала. И мне в тот раз досталось «на орехи».

Должен сказать, что в семье Чулковых родителей моей матери (моих дедушку и бабушку) называли на «Вы». Эта традиция передалась и нашей семье Лисиных, и я, и мои брат и сестра всю жизнь называли маму на «Вы». И так произошло почему-то только у нас — ни у Жилкиных, ни у Шляпиных этого не было. В детстве и юности не скажу, что мне это очень нравилось, а вот теперь (ну, что ж, я уже старый человек) считаю, что это совершенно правильно и даже необходимо для создания благоприятной атмосферы в семье. Конечно, родители в таком случае должны соответствовать этому высокому обращению на «Вы».

До отрочества я не знал вкуса шоколадных конфет, тортов, пирожных. Я даже не знал, как выглядят торты и пирожные. О шоколадных конфетах имел представление по … фантикам. Дело в том, что в школе на переменах у нас были две популярные игры: в пёрышки (писали тогда только перьями и чернилами) и в фантики. Поэтому высшей доблестью считалось, если кто-то выигрывал несколько фантиков от шоколадных конфет. Я знал, как выглядят и «Мишка косолапый», и «Мишка на севере», и «Белочка», но самих конфет не отведал ещё долго. Ну, да может это и к лучшему. Вот сколько сейчас тучных людей! А в то время я совершенно не помню, чтобы кто-то был толстый — ни в родне, ни в соседях. Зато таких понятий, как диабет или диатез, по-моему, вообще не существовало.

В магазинах мало что было из продуктов, а за хлебом надо было стоять долгую очередь. Это я помню хорошо. Матери было некогда, она часто посылала за хлебом меня. Хлеб был тогда только одного сорта, он назывался в обиходе «чёрный». В «кирпиче» было 2 кг, а в одни руки давали две буханки. Хлебный магазин был через дорогу, почти напротив. Очередь приходилось занимать с раннего утра (мама будила). Полусонный плёлся я в хвост, занимал за «крайним». Очередь хитро петляла, заворачивала в арку дома, шла по всей длине прохода во двор, поворачивала назад, снова шла по длине прохода и вызмеивалась на улицу. Таким образом, «крайний» оказывался не так далеко от входа в магазин, но сколько же надо было совершить поворотов вместе с очередью! Стояли, конечно, не в затылок друг другу, а по нескольку человек в ряду, и чем ближе к заветному входу, это количество в ряду как-то умножалось. К тому же, петляние очереди приводило к разным скандалам, и крики: «Да не было тебя тут!», «Я занимала за той дамой с авоськой, а ты откуда взялась?», ну, и, конечно, похлеще, возникали очень часто. Превосходная школа жизни для подростка! Толпа напирала, и чем ближе к входу в магазин, с разных сторон появлялись неизвестные, которые «стояли, но на минутку отошли». Часто «наблюдать» очередь вызывался кто-то из последних, но зачастую соблазн становился слишком велик, и «наблюдающий» под шумок проникал в магазин. Тогда звали ещё кого- нибудь из «крайних», но не всегда удавалось справиться с теми, кто «вот только что отходил». В очереди стояли почти все женщины и дети, зачастую и малые, мужчины были редки, а если и попадались, они- то и пролезали вперёд. Кроме того, когда приходила хлебная машина, мужики караулили этот момент, бросались таскать лотки с горячим хлебом и, безусловно, героями проходили без очереди в магазин. Насколько помню, на добывание хлеба приходилось тратить часа два — два с половиной. Да, не знал я вкуса булочек или батонов. По-моему, их тогда и не пекли.

Совершенно не помню детских игрушек, только пистолет, вырезанный из дерева. У девчонок, конечно, были куклы из тряпок, но ведь я-то мальчишка! Когда мне в девятом (!) классе мама купила в подарок детский тир, хорошо помню, за 10 рублей, я был безмерно рад и играл им до окончания школы. А были в этом тире пистолет с пружиной, «стрела» (деревянная палочка с резинкой на конце) и три фигурки зверей. Тигра, льва и леопарда нужно было поставить вертикально, а при удачном попадании они падали в коробку. Это сейчас игрушек невообразимое количество, и у мальчишек имеются целые «автомобильные парки».

Неистребима была в нас страсть к футболу. Хорошо помню, что в конце 40-х годов мы играли «мячом», сделанным из тряпок, и когда у одного мальчика появился настоящий кожаный (на самом-то деле сделанный из кожзаменителя, но для нас он был чисто кожаный) мяч со шнуровкой и камерой внутри, мы до игры брали его в руки, рассматривали, взвешивали в руках, восхищались. Хозяин мяча был года на три моложе нас, но теперь сразу стал уважаемым пацаном. Насосов для мячей не было. Поэтому, если надо было его подкачать, устраивалась целая церемония: мяч расшнуровывали, вытаскивали «пипку» камеры, развязывали её, и тут самый могучий из нас яростно вдувал в резину воздух, а все щупали мяч, цокали языком и с видом экспертов приговаривали: «Нет, Вадик, давай ещё поднажми!». Вадик, красный от напряжения, поднажимал и когда и он и мяч готовы были лопнуть от натуги, мы кричали: «Хорош!», завязывали пипку, прятали её внутрь мяча и — очень важно! — тщательно шнуровали. Шнуровка делалась из обрезков кожи, и если не постараться при шнуровке, при ударе головой можно было даже получить лёгкую травму — царапину.

Футбол был любимым развлечением на долгие годы. Потому что был прост и не требовал никакого снаряжения, кроме самого мяча да ещё — вот ужас для мамы! — крепких ботинок. Это (ботинки) был кошмар, скандал, слёзы. Но футбол не прекращался. Стадион «Динамо» тоже был для нас почти родным домом, но на поле нас не пускали, и детских секций тогда тоже ещё не было. Позднее я как-то пристроился (классе в 7-м) в секцию при другом стадионе «Трудовые резервы», который тоже был совсем рядом, в пяти минутах ходьбы от нашего дома. Там я почему-то быстро получил даже (о, чудо!) настоящую футбольную форму и попытался сыграть в матче, посвящённом какому-то празднику, вот только матч этот сложился для меня ужасно неудачно: при равном счёте я, получив мяч в пяти метрах от ворот, сумел только ковырнуть его носком бутсы и в ворота, конечно, не попал. Раздосадованный тренер тут же заменил меня, отобрал форму и велел издалека обходить этот стадион. Но я не очень переживал, потому что всегда играл из любви к самой игре и не стремился стать профессионалом. К тому же вскоре кто-то сказал, что записывают в шахматный кружок Дома пионеров. Шахматы мне нравились (научился я играть без специального обучения, лишь наблюдая за игрой моих дядей Лёни и Анатолия Чулковых), и я тут же побежал записываться, благо и Дом пионеров находился на нашей улице Ленина, через два квартала. Явилось туда нас, мальчишек, как водится, великое множество, но после месяца занятий остались самые упорные. Обучение проходило для меня не очень удачно, играл я средне, и тренер ни разу меня не похвалил. Но дома (слава Богу!) шахматы были, я частенько играл «сам с собой», и почти всегда я у своего «противника» выигрывал. Всё же я занимался шахматами несколько лет, больших успехов не снискал, но выполнил таки норму 3-го юношеского разряда и, что самое главное, обрёл любовь к шахматам, которую пронёс через всю жизнь. Любовь к шахматам и большое уважение к тренеру. О нём стоит поговорить отдельно. Аркадий Иванович Ярославцев имел 1-й разряд, участвовал в первенствах Курской области, без особого, правда, успеха, однако он был одним из сильнейших в Советском Союзе (!) шахматных композиторов, то есть составителей шахматных задач. И вот по шахматной композиции он имел звание мастера спорта и бывал неоднократным призёром первенств СССР в области составления задач на мат в 2 и в 3 хода. Ещё долго после окончания школы и даже вуза я находил в знаменитом журнале «Шахматы в СССР» задачи с авторством А. Ярославцева (г. Курск). Так что и решение шахматных задач было для меня всегда приятным (зачастую нелёгким) занятием благодаря моему учителю, Аркадию Ивановичу Ярославцеву.

Забегая далеко вперёд, скажу, что во время моей поездки в Курск по случаю 50-летия окончания школы, я зашёл в то самое здание бывшего Дома пионеров, видел расписание шахматного кружка во главе с двумя (!) тренерами, однако никто из них не мог вспомнить, кто такой А.И. Ярославцев. Sic transit gloria mundi!

С моим шахматным становлением интересны бытовые подробности. К нам домой иногда заходил знакомый мамы по работе Михаил Филиппович Родионов и всегда предлагал мне сыграть с ним в шахматы. Ещё классе в 5-6-м я постоянно ему уступал, отчаянно злился (он не разрешал брать ходы назад), даже плакал. Но в 7-8-м классе, после года занятий в Доме пионеров, игра у нас с М.Ф. выровнялась, а вот в 9-10-м классах я уже чаще стал его побеждать, явно усилив игру. Проигрывать он не любил, тем более какому-то мальчишке, краснел, даже потел, вытирал лоб платком, досадовал, что вот «только один ход просмотрел», но теперь я уже был неумолим, никаких ходов возвращать не разрешал, и после поражения большой, пожилой, лысый мужчина, прошедший всю войну, едва не плакал, как мальчишка, от обиды.

В школе я учился с переменным успехом. Ну, понятно, что в младших классах, после насильного переучивания с левши на правшу, да зимой, холодеющими руками, я, слава Богу, просто переходил из класса в класс. Дальше, примерно в 4-м классе, помню, плохо усваивал математику, и брат Юрка, полный двоечник по части русского языка, зато хорошист по математике, что-то пытался мне втолковать. Но почему-то лучше всего запомнились мне Юркины подзатыльники, видать, совсем плохо у меня было с цифирью. К тому же, по 8-й класс я учился, как все в СССР, в мужской школе, а там большого значения успехам не придавали. Но вот в 7-м и в 8-м классах что-то изменилось. Предметы стали интереснее, память у меня, не очень скромно скажу, была превосходная, и математика перестала казаться мне чем-то ужасным. И я, если и не полюбил её, всю оставшуюся жизнь был с ней в хороших отношениях. Конечно, помогло и то, что с детства я полюбил читать и любил сами книги. Книги, даже детские, тогда издавали просто плохо, но, если мне попадалась в руки книга «с рисунками», что было редкостью, я буквально испытывал благоговение, листал страницы, всматривался в шрифт, изучал выходные данные (издательство, год издания, тираж, даже фамилии редактора и корректора казались мне какими-то волшебными). Я любил книгу и относился к ней, как к мудрому другу. Довольно рано я записался в областную библиотеку и нередко ходил туда и на абонемент, и в читальный зал. Да и мама всё время приносила домой книги из библиотеки госбанка. Кроме этого, у нас дома были весьма неплохие книги, в том числе и детские. Помню громадные тома издательства «Просвещение» 1949 года: Пушкин, Некрасов, Никитин (почему-то все — поэты) с биографиями и описанием творческого пути. Книг было не очень много — всего одна полка. Почему-то запомнились 6 томов знаменитой эпопеи Анны Антоновской «Великий Моурави». Когда мне было лет 8-9, сестра Евгения иногда спрашивала: «У кого на боевом щите были выбиты слова: «Счастлив тот, у кого за Родину бьётся сердце»? Ну, я не знал, а она не спешила с ответом, мол, подрастёшь, узнаешь. Да, я подрос, и уже в юности прочёл эти самые тома, и узнал, конечно, что слова на щите принадлежат великому герою Грузии Георгию Саакадзе. Помню, в юности смотрел и кинофильм о Саакадзе.

Компания наша во дворе была не очень многочисленной: четверо ребят да одна-две девчонки. Все мы были примерно одного возраста, лидера среди нас не было, так что власть делить не приходилось. Связаны мы были только свободным от уроков временем. Хотя мало у кого вернулся с войны отец, всё же никаких хулиганских выходок мы и в голове не держали.

Классе в 7-8-м появился у нас лидер, который и не стремился верховодить. Это был Борька Булгаков из дома № 39. Дело в том, что дворовых компаний у нас было две: наша, 1938-40 годов рождения, и старшая, 1931-33 годов. А Борька родился как раз посередине, в 1935 году. Старшие, куда входил и мой брат Юрий, не брали Борьку к себе, для нас же он был переросток. Но парень был очень живой, иногда и озорной, и, конечно, удаль свою он показывал нам, мальцам. Подвигов Бориса в футболе я что-то не запомнил, но один дворовый случай мне врезался в память. Когда нас собиралось во дворе немного, мы играли «в одни ворота». Ставились штанги ворот, то есть обычные кирпичи, мы «делились» на команды. Всё это происходило у задней кирпичной стены дома. Там на высоте примерно трёх метров находилось углубление, ниша, глубиной с метр. Иногда мяч туда попадал, мы брали обломки кирпичей, и после удачного попадания мяч выпрыгивал из ниши, к нашей радости. А однажды мяч так неудачно закатился — в самую глубину, да ещё в уголок. Сколько мы ни пытались его оттуда «выбить», он только подпрыгивал от попадания, но оставался на месте. Тогда Борька решился на довольно рискованный шаг. Из окна в коридоре второго этажа он вылез наружу и стал медленно продвигаться к нише, ступая на цыпочках по узенькому бордюрчику в стене шириной не больше 5 см. Руками же взяться было не за что, поэтому он лишь касался ими стены. Мы с удивлением (и восхищением) смотрели за ним. Он прошёл метра четыре и был уже недалеко от цели, как во дворе появилась соседка Булгаковых, увидела Борьку на стене и закричала: «Борька! Иди скорей домой, мать тебя ищет!» И вот тут Борька совершил героический поступок. Он не стал возвращаться назад (это было бы очень обидно — без мяча!), палкой выковырял злосчастный мяч из ниши и сбросил его на землю. Потом наклонился, взялся руками за бордюр, оттолкнулся ногами от этого же бордюра и, как кошка, спрыгнул на землю. Этот красивый полёт я запомнил навсегда.

Как проводили время наши старшие братья, я не знаю, но один случай, связанный как раз с футболом, мне врезался в память. Сначала всё же пару слов о семье Булгаковых. У Бориса, кроме старшего брата Игоря, 1931 года рождения, была и сестра Тамара, 1933 года. Совсем немножко о Тамаре. Город Курск, как множество российских городов, возвышается на холмах. Прямо в городской черте под холмами течёт речка Тускарь (о которой упоминал Владимир Маяковский — в рифме: Курска — Тускарь), и которая мне очень запомнилась, но об этом позднее). Если из центра города спуститься к реке (минут за 15) и пройти ещё с полкилометра, подойдёшь к месту отдыха, называемого «Боева дача», или просто «Боевка». Там стояла вышка для прыжков в воду. Самая высокая площадка была на высоте 10 метров от воды. Однажды, лет в 10, я, расхрабрившись, поднялся на самую верхнюю прыжковую площадку, подполз к краю и посмотрел вниз. Голова сразу закружилась и очень захотелось прыгнуть. Одновременно охватил ужас от высоты: где-то далеко внизу плескалась вода. Я, не поднимаясь от страха на ноги, отполз от страшного места и больше таких «героических» попыток не предпринимал никогда. А однажды летом в какой-то праздник на Боевке были устроены показательные выступления спортсменов, и вот тогда я увидел прыжки Тамары Булгаковой. Надо сказать, что фигура у неё была на зависть подругам. К тому времени она миновала девичий возраст, и все округлые женские прелести у неё очень выделялись под лёгкой тканью купальника. Взойдя на самый верх вышки, Тамара несколько секунд стояла на площадке, затем разбежалась, оттолкнулась и, раскрывая руки в полёте, головой вниз вошла в воду. Это было прекрасное зрелище, соединение спорта и женской красоты.

Речка Тускарь имела большое значение для ребят летом. В хорошую солнечную погоду ходили мы на Боевку купаться и загорать. Ходьбы туда было под горку минут 25. Но ведь назад надо было идти в гору и минут 35. Этот обратный поход уничтожал всё хорошее, что было на речке: прохладу от прибрежных деревьев, плескание в реке, попытки ловли раков из их норок. Домой возвращались потные, разгорячённые, и было желание тут же вернуться к речке. Боевка никак не была облагорожена, никаких напитков мы с собой не брали (кроме газировки на улице ничего и не было в продаже), поэтому часто жажда и заставляла нас раньше времени отправляться с реки домой. А однажды идти домой не захотелось, а было очень жарко. Я выбрал, как казалось, чистый уголок водички и попил из речки. Козлёночком я, правда, не стал, а вот малярией пришлось переболеть. Гнусная, я вам доложу, болезнь. Перепады от сильной жары до ледяного холода очень изматывают. Да ещё эта хина! Кто же придумал такую горечь?!

Тускарь и Боевка памятны ещё и тем, как старшие ребята «научили» меня плавать. Меня пригласили покататься в лодке, я с удовольствием туда прыгнул, а на середине речки меня столкнули в воду. Я забарахтался, бил бестолково руками и ногами, но лодка медленно отплывала. Из последних сил я всё же «доплыл» до лодки, и меня туда втащили. Вот такое было моё «боевое крещение». Ну, кое-как научился, неширокую Тускарь потом переплывал.

Но вернёмся к Игорю Булгакову. Он был из тех, кого обычно ребята называют «профессором». Немногословный, очень серьёзный, он был в центре старшей ватаги. Так вот однажды, помню, старшие затеяли сыграть в футбол. Получилось так, что для ровных составов не хватало одного игрока. А тут и подвернулся я, слонявшийся во дворе. И меня — какая честь! — взяли в игру и даже поставили в ворота (в которых я никогда не играл). Счёт в игре был равный, когда за какое-то грубое нарушение правил в наши ворота был назначен 11-метровый штрафной удар. Били, конечно, не с 11, а метров с 7, и меня тут же начали жалеть. Брат Юрий вызвался заменить меня в воротах, но разгорелось моё самолюбие, и я сказал, что меняться не буду. Игорь (конечно, он был и судьёй игры) сказал: «Ну, пусть попробует», и я остался между штанг. Дальше — разбег, удар низом, и я, вытянувшись в струнку, пытаюсь достать и отбить мяч, но … роста моего не хватает, мяч проходит впритирку со штангой в ворота. Я от огорчения чуть не заплакал. Но все старшие оценили мой прыжок и одобрительно загудели. Больше всех восхищался Игорь, он сразу сказал: «Ну, давайте не будем считать этот гол, поощрим Леонида». Гол всё же засчитали, но вот эту ободряющую реакцию старшего, по нашим меркам просто взрослого человека, я помню всю жизнь. Игорь Булгаков был лучшим другом моего брата, и эта дружба продолжалась долгие годы.

Ещё кое-что о «бытовых удобствах» в Курске. Ну, скажем, все годы, вплоть до расставания со школой, я спал на железной кровати, на которой вместо панцирной сетки были положены обычные доски. Конечно, уже на досках стелили матрац и остальную постель. А вот теперь я доволен: слава Богу, никакого сколиоза у меня не наблюдается.

Поскольку горячую воду можно было получить лишь на плите, в ограниченном количестве, в полный рост вставал вопрос еженедельной помывки в бане. Баня городская была одна, и до неё нужно было ехать на трамвае. Вначале я ездил туда с братом Юрием, потом, конечно, один. Занятие получалось одновременно скучное, необходимое и небезопасное для здоровья. Скучное, потому что всегда надо было стоять в очереди в гардероб, примерно два часа, чтобы сдать верхнюю одежду и получить номерок от шкафчика. А дальше, дальше, ну, абсолютно по Зощенко: раздевшись (уже догола) и направляясь в банное отделение, посетители не знали, куда же приспособить полученный номерок. Пытались привязывать к руке или ноге, (но нужна была верёвочка!) или к шайке (но её могли спереть). Таких смешных коллизий, какие описаны у Михаила Зощенко, не наблюдалось, зато реально бывало, что, тот, кто потерял номерок, дожидался, пока гардеробщик выдаст одежду всем «по номеркам», следил, чтобы кто-то не умыкнул его одежонку, и последним получал своё желанное пальтишко с шапкой. Небезопасное же для здоровья это занятие было потому что, как назло, после бани зачастую приходилось минут 20-30 стоять разгорячёнными зимой на морозе в ожидании трамвая, Тут недолго и заболеть. Но, по правде говоря, не припоминаю, чтобы кто-то реально заболел.

Хочу повспоминать об одной из опасностей нынешнего подрастающего поколения, особенно в крупных городах. Я говорю о чувстве национального превосходства, о нацизме. Конечно, в наше время не было никаких бритоголовых с их нынешней жестокостью. Мы не знали понятий: «лица кавказской национальности», «эти чёрные», «хачики» и т.д. и т.п. Да, мы были все из русских семей, но ни дома, ни на улице «национальный вопрос» нас никак не затронул. Было, правда, одно исключение, значения которого я по молодости лет совершенно не понимал. В доме № 41 жил тихий, скромный мальчик, которого как-то странно звали «Изя». Теперь-то я понимаю, что Изя — в сокращении от полного Изекиил, по имени древнего пророка. Я был очень наивен и не соображал, почему ребята никогда не брали Изю в наши игры и даже как-то дразнили его. За что?! Я этого не понимал, попросту приходил к нему домой, помню, мы о чём-то разговаривали и во что-то очень негромкое играли. Так вот на всю жизнь я запомнил тёмные, красивые глаза Изи — серьёзные, взрослые, страдальческие глаза мальчика. В этих глазах отражалась вся вековая скорбь еврейского народа, народа, отовсюду гонимого и, тем не менее, давшего миру великих поэтов, писателей, учёных, теперь вот и экономистов. Никогда я не видел родителей Изи и через несколько лет вообще перестал с ним видеться, очевидно, его семья куда-то переехала.

Было в детстве ещё одно соприкосновение с «нацвопросом». Где-то году в 1950-м в нашем доме появилась шумная многочисленная (что-то около 10 детей) семья цыган. Откуда они взялись, никто не знал. Прожили они недолго, с месяц, и потом исчезли навсегда. Поражало, что среди этой орущей черномазой банды неожиданно возникала маленькая белокурая (!) очень красивая девочка лет 7-8-ми. Как она оказалась среди цыган? Взрослые соседи шептались: «Девочку украли», но вслух об этом не заговаривали.

Затем в школе, конечно, были у нас украинцы (Украина-то рядом!), но никогда я не слышал ни «кацапа» — от них, ни «хохла» — от нас. Говорили-то мы все на русском, ну, а мягкое «г» — это местный диалект.

Рос я довольно впечатлительным ребёнком. Конечно, это и от детских воспоминаний, но большую роль сыграли прочитанные книги (об этом, правда, позднее). А сейчас не могу не вспомнить об одном потрясшем меня случае.

Было мне лет 13. Кроме двух больших «настоящих» стадионов (рядом с домом — «Динамо» и «Трудовые резервы»), в конце улицы Ленина был и маленький стадиончик «Юных пионеров». Не знаю, зачем я туда забрёл однажды летом, но вот попал же. Я вошёл в ворота, подошёл к футбольному полю и в конце его увидел группу ребят, может, чуть постарше меня. Видимо, они пришли сюда специально свести счёты с одним пацаном. Они что-то кричали ему оскорбительное, а он сначала пытался им отвечать. Они, распаляясь, кричали всё громче, и вот один из «обвинителей» подошёл вплотную и ударил мальчишку. Тот удержался на ногах. И сразу несколько маленьких негодяев набросились на провинившегося и стали бить его руками. Он упал, и тут пришла очередь избиения ногами. Мальчишка уже не кричал и не оправдывался. Это продолжалось недолго, всего минуты 2–3, но я этого никогда не забуду. Я стоял, потрясённый, и не мог сдвинуться с места. Наконец, я очнулся и побежал домой. Меня трясло, как от холода, зубы стучали, я не мог придти в себя. Все удары, обрушенные на мальчишку, я «принимал» на себя, и тело долго болело, как от побоев. Вот когда я убедился, что такое жестокая толпа и как мал и ничтожен один человек против озверелых существ.

Ну, а насчёт влияния прочитанных книг, что ж, воображение моё работало хорошо. И когда мы по школьной программе «подошли» к Николаю Гоголю, я очень живо воспринял вроде и не так уж страшное «Заколдованное место». Ну, а когда дошла очередь до «Страшной мести», «Майской ночи», наконец, ужас ужасов, «Вия» — всё это потрясло моё детское сознание. Сейчас трудно поверить, но ведь это было наяву: в зимний пасмурный день, возвращаясь из школы, я мог час простоять у входа в наш дом, не решаясь войти в вечно тёмный подъезд с крутой лестницей. Что-то страшное чудилось мне в темноте подъезда, и все фантасмагорические герои гениального Николая Васильевича прыгали передо мной, не давая пройти домой. Выхода оставалось два: дождаться, что кто-то из соседей пойдёт домой и присоединиться к нему, конечно, не подавая вида озабоченности. Либо, преодолев максимальный порог страха, ринуться всё же в кромешную тьму подъезда, одним махом взлететь на второй этаж, ну, а там уж родной коридор и наша обшарпанная, такая милая сейчас дверь. Много лет спустя, в гостях у нашей гостеприимной московской тёти Раи я узнал истоки моего страха перед темнотой. Слегка навеселе тётя Рая сказала мне как-то за столом: «А знаешь, Лёнька, ты был такой крикливый в детстве, что хоть уши затыкай. А Женька (моя старшая и очень любимая позднее сестра) не выдерживала, хватала тебя и выбрасывала в тёмный чулан». В чулане меня не было слышно, к тому же я, изоравшись, засыпал. Чему ж удивляться, если потом, в юности я не выносил темноты.

Но, кроме темноты, существовали у меня и иные страхи. Как-то летом я днём был один дома. Вдруг (ох, уж это «вдруг!») в дверь нашу кто-то постучал. Стук явно был не мамин и не кого-то из ребят, а совершенно незнакомый резкий, настойчивый. Почему-то я испугался (это лет в 13), на цыпочках подошёл к двери, тихонько влез на табуретку и выглянул в стекло над дверью. Снаружи я увидел двух совершенно незнакомых людей, снова стучавших в дверь. Люди были прилично одеты и (это я сейчас понимаю) не должны бы вызывать негативных эмоций. Но их настойчивость, видимо, очень испугала меня. Я почему-то решил, что это воры, поэтому надо что-то предпринимать. Я тихо слез с табуретки, зашёл в комнату и стал стучать в стену к соседке Крысиной, неприветливой, нелюбимой нами с мамой. Конечно же, телефона у нас не было, а мобильники появятся вообще ещё через 50 лет. Крысина, я знал, была дома, но на мой стук не отвечала. Я подошёл к окну и взглянул на балкон соседки. Её там не было. Мне стало совсем страшно, и я не придумал ничего лучшего, как взять молоток и начать стучать им в стену Крысиной. Видимо, соседка не могла придти в себя от такого звука, но я не переставал стучать и уже выдолбил в стене видимое углубление. Тут и Крысина опомнилась и стала подавать признаки жизни, стуча уже со своей стороны. В общем, я не сумел пробить окончательную дыру в стене. К тому же чужой стук в нашу дверь, наконец, прекратился. Я снова залез на табуретку и увидел, что непрошеных гостей нет. Тут я схватил тряпку и стал затирать следы своей атаки на штукатурку. Потом, конечно, пришлось это место заляпывать раствором.

Вот такие фобии преследовали меня в детстве.

Ну, а теперь о чём-нибудь более благоприятном из детства. Развлечений, кроме дворовых игр, у нас было немного. Одно из них — зимнее катание с гор на лыжах. Минутах в десяти ходьбы от нашего дома есть место, называемое в просторечии «Дружинка». Это несколько холмов, которые зимой превращались в праздник для детворы. Сюда шли дети разного возраста с одним желанием: лихо скатиться с горы, не сломав при этом ни лыж, ни шеи. Лыжи наши были совершенно примитивные, просто доски, очень короткие; крепление — простой ремешок, в который вдевался, конечно же, валенок, ну, и деревянные палки. Не счесть падений, которые пришлось пережить, но, удивительное дело, не сломав ни разу ни рук, ни ног, ни лыж. Вот только если упадёшь на середине горы (довольно высокой) и лыжа, а то и обе, слетят с ног, потом полгоры спускаешься в долину в поисках ускользнувших лыж, а затем, конечно, пешком поднимаешься в гору, чтобы снова с неё скатиться. Ребята устраивали простенькие трамплины. С маленьких съезжал и я, с больших — дети постарше и похрабрее.

Было ещё одно зимнее развлечение, настоящий праздник. В конце главной площади Курска, Красной, находится городской парк имени 1-го Мая. В просторечии — первомайский сад. В декабре каждого года сад преображался, на его аллеях вырастал праздничный предновогодний городок. В многочисленных «палатках» продавались новогодние товары: игрушки, хлопушки, мишура, бусы и прочее. Все палатки и аллеи были ярко освещены, звучала бодрая музыка, и вокруг царило ощущение праздника и будущих сбывшихся надежд. После серой, будничной жизни этот весёлый город, конечно, привлекал нас, детей. Я ждал, не мог дождаться, когда, придя из школы, побегу снова в это чудо сверкания, огня, музыки. Никаких денег у нас не было, купить мы ничего не могли, но простое созерцание праздничности, царившей вокруг, привлекало нас и во все дни школьных каникул. Этот бесплатный детский праздник мне дороже более поздних дорогих увеселений.

Конечно, тут надо вспомнить ещё об одном, пожалуй, главном развлечении нашего послевоенного детства и отрочества. Это — кино!

Поскольку телевизоров тогда не было вообще, кино занимало главное после футбола место в нашем досуге. Два кинотеатра находились по соседству с нашим домом, и мы всегда были в курсе, что «идёт» сегодня и что «пойдёт» на следующей неделе. Главным тогда был к/т «Комсомолец», поменьше — «Смена», в соседнем переулке. Конечно, мы считали «Комсомолец» своим, ну, а «Смену» — так, второго сорта. Был ещё кинотеатр имени Щепкина, но до него надо было ехать на трамвае остановок шесть, практически мы туда не попадали. Но однажды как раз кинотеатр Щепкина стал для нас очень желанным. Дело в том, что в конце 40-х годов в СССР стали показывать некоторые мировые киношедевры 30-х годов, «взятые в качестве трофея советскими войсками в Германии». Среди них были и знаменитые 4 серии о Тарзане. Эти фильмы сразу стали вызывать усиленный интерес, некоторые ребята после просмотра пытались убежать в лес, их, конечно, ловили и возвращали домой. Ажиотаж с показом фильмов о Тарзане был так велик, что власти, опасаясь беспорядков, не стали показывать картины в центре города, а отдали на откуп в к/т Щепкина. Трамваи, идущие в сторону Щепкина, были переполнены, очереди в кассу огромные. Мы, дети, конечно, проникали на дневные сеансы, и именно «Тарзана» я смотрел стоя, прижавшись спиной к стене зала и совершенно не замечая никакого неудобства. Насколько помню, больше в к/т Щепкина я и не бывал.

Рядом с первомайским садом высилось полуразрушенное здание громадного Знаменского собора. Много лет оно было «памятником» прошедшей Курской битвы и безбожной советской власти. Но в 50-х годах у отцов города и до него дошли руки. Здание восстановили, убрав, естественно, всё, что относилось к религии, и оборудовали там кинотеатр, названный, ну, как же ещё, конечно, «Октябрь». Так город Курск получил новый современный широкоформатный двухзальный кинотеатр. Билеты туда стоили подороже нашего «Комсомольца», но удовольствие стоило того.

Где-то в 70-х годах XX века величественное здание Знаменского собора с громадным куполом было возвращено Курской православной епархии, и с тех пор это действующий храм, принимающий тысячи верующих. От этого храма организуется крестный ход до одной из самых знаменитых святынь русской православной церкви — до Курской коренной пустыни (примерно, 50 км).

Окном в большой мир, источником духовной, политической, музыкальной, театральной жизни в детстве был небольшой чёрный круг толстой парафиновой бумаги, прикреплённой к металлической скобе. Скобу можно было повесить на стену или поставить на полку. Называлось это чудо техники — радиорепродуктор, и он тогда заменял нынешние: телевизор, компьютер, видеомагнитофон, ауди- и DVD- проигрыватели да и всё то, что сейчас записывается на дисках разных систем. Из этого чёрного вогнутого круга звучало всё: политические новости, детские передачи (ежедневно — утренняя «Пионерская зорька»), театральные спектакли и музыка, в основном, песни советских композиторов, а по праздникам бравурные марши. Я был внимательным слушателем, вспоминается и сейчас передача о юннатах с милой, простенькой песней-заставкой:

У дороги чибис, у дороги чибис,
Он кричит, волнуется, чудак, –
Ах, скажите, чьи вы, ах, скажите, чьи вы,
И зачем, зачем идёте вы сюда?

Любимой была и передача «Клуб знаменитых капитанов» со своей заставкой:

В шорохе мышином,
В скрипе половиц
Медленно и чинно
Сходим со страниц,
…………………
Все мы капитаны,
Каждый знаменит.

Помнится, перед Днём Победы, году в 1948-м, в областную радиостудию был приглашён хор мужской школы № 1, в котором участвовал и мой брат Юрий. Мы с мамой знали, в какое время по радио прозвучит известнейшая тогда песня:

Артиллеристы, Сталин дал приказ,
Артиллеристы, зовёт Отчизна нас,
Из сотен тысяч батарей
За слёзы наших матерей,
За нашу Родину — огонь, огонь! –

и всё вслушивались, может, узнаем голос нашего Юрки, наивные.

Ну, вот, подобрался я к одному из главных моментов юношеской жизни, окончанию средней школы, вернее, её последних двух классов, 9-го и 10-го.

Лето 1954 года было волнительным для курских ребят. На самом верху, в Москве, было решено покончить с раздельным обучением детей, и с осени 54-го года объединить в школах мальчиков и девочек. Это был сильный удар для нас, мальчишек. Нам, привыкшим к мужской вольнице, расхлябанности, очень средненькой успеваемости и довольно свободному поведению, трудно было даже представить, что теперь вместо родной школы №5 надо будет идти в неизвестную и заранее нелюбимую девчачью школу №6! Неизвестность всегда пугает, а тут эти — в платьицах с белыми передничками и бантами в волосах. У нас-то никакой формы сроду не было, одевались мы в зависимости от достатка родителей. Помню, умолял и я маму сходить в гороно, попросить оставить меня в «своей» мужской школе. Пусть эти фифочки придут к нам, хозяевам школы, а не мы — к ним. Конечно, мама никуда не ходила, и 1 сентября пришлось искать дорогу в новую школу. Она, как и старая, была очень недалеко, минут 5-6 ходьбы. К тому же это было весьма солидное 4-этажное здание, не то что двухэтажная «наша» мужская. Определили нас по классам, мы попали на 4-й этаж. Стали нас рассаживать с этими чужими девицами, которые откровенно рассматривали ребят, как неизвестных науке существ. Конечно, посадили за каждую парту мальчика с девочкой, конечно, после первого же урока мы отсели от девчонок. Ну, что ж, примерно, первая четверть 9-го класса ушла на «притирание», а со второй — особых неудобств от присутствия девчонок мы уже не испытывали. Девчонки учились лучше нас, ребят, и их часто «прикрепляли» к отстающим для выправления общей успеваемости. Ко мне, правда, это не относилось, учился я хорошо, и, если что мне мешало, так это отвлечение на дворовые игры. В 10-м классе был ещё личный конфликт с молодой «англичанкой», и оценки в журнале имелись у меня такие: 55151515. Единица — не потому, что я не знал урока, а просто «принципиально» отказывался отвечать. Всё же в итоге с учительницей было заключено перемирие, и оценка по English — «отлично».

Совместное обучение всё же, полагаю, многое мне дало в духовном развитии. Исконные мягкость, одухотворённость, заложенная Творцом в женском организме, смиряли буйный нрав некоторых удальцов. К тому же мы вступили в возраст, когда на девочек поглядывают с определённым интересом. Я же, в силу специфики своей семьи (десять лет, и только с мамой вдвоём), как-то долго не ощущал предназначенности мужскому племени. Во дворе нашем пара ровесниц были простыми товарищами по играм и разговорам. Когда лет в 16, я увидел во время обычного разговора, что соседский мальчишка Владька Волобуев уже давно положил руку на плечо и приобнял нашу соседку, изумлению моему не было предела. И ведь она не сбросила руку Владьки, будто и не замечала её! Я был просто ошарашен, ушёл домой, и всё маячила передо мной эта Владькина рука и плечо Людки.

Вот такое целомудрие существовало в городе Курске в 1955-м году от Рождества Христова. Ну, а школьная жизнь заставила ощутить присутствие белых передничков, воротничков и красиво завязанных бантов. Начались школьные «вечера» с танцами под радиолу, обучение вальсированию, попеременно: в школе с полненькой, поглядывающей на меня с несомненным вниманием, Лариской Каменевой, дома — с табуреткой в качестве партнёрши. Девчонки, наши круглые отличницы, Оксана Любченко и Люда Балакшина, как-то пару раз давали нам пригласительные билеты в Курское суворовское училище. Это было что-то!

Громадный, начищенный до блеска паркетный зал училища, духовой оркестр из своих воспитанников, нарядные, неузнаваемые наши одноклассницы. Суворовцы, в отутюженной форме, сверкающих ботиночках, с поклоном приглашающие девочек на танец. А в углу — наша братия, в разномастных, едва ли не грязных одеждах, в ботинках, только что оторванных от футбольной баталии, с непокорными вихрами на голове. Это была пропасть, пропасть, отделяющая мир симпатичных, ухоженных воспитанников от нас, детей улицы.

И сейчас, через 50 с лишним лет, не понимаю, зачем нужно было нашим красавицам давать нам приглашения: чтобы убедиться в контрасте школы и училища? Да, в моё время суворовцам завидовали. Жили они на полном гособеспечении, и вот ещё симпатичные девочки приходили к ним в гости.

Мама хотела отдать меня в суворовское, но после войны туда брали только круглых сирот.

Ну, а в школе случилось то, что и должно было случиться: я заболел. Заболел первой, неповторимой школьной любовью, и женские образы сузились для меня — до одного милого лица, моей одноклассницы, Светланы Федцовой. Моя мама по работе как-то пересекалась с отцом Светы (он был строителем) и иногда спрашивала с хитрецой: «Ну, как у тебя со Светланой?» А у меня было несладко, любовь случилась безответной. Мне казалось, что Света благосклонна к однокласснику, Владику Первухину. Первухин, высокий, симпатичный парень из довольно обеспеченной семьи, тоже не обходил вниманием Федцову. Конечно, я переживал, можно сказать, страдал. Любовь была чрезвычайно целомудренной, я даже в мечтах не думал о поцелуях. Большим удовольствием, почти счастьем, было пригласить мою пассию на школьный танец и просто дотронуться до неё. Однако она не всегда приходила на эти вечера, да и бывали они весьма редки.

В 10-м классе Светлана заболела, отстала в учёбе и уже к ней «прикрепили» отличницу Люду Балакшину. Люда была девочкой чрезвычайно организованной, строгой, старостой класса. А вот «прикрепление» сыграло с Людмилой негативную роль, и весьма значительную. Ей пришлось очень рано вставать, после школы бежать к Светлане, заниматься с ней, потом идти домой, делать (отлично!) свои уроки и помогать маме по хозяйству. Ритм жизни получился напряжённым, и организм не выдержал: Люда простудилась и заболела туберкулёзом. И настолько серьёзно, что пришлось её освобождать от выпускных экзаменов и — круглую отличницу — оставлять «на второй год». Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Что ж, Людмила проявила железный характер, одолела страшную болезнь и на следующий год блестяще сдала экзамены за 10-й класс и получила заслуженную золотую медаль. Подруга же Люды Оксана Любченко вовремя стала золотой медалисткой. Затем они обе закончили Курский мединститут. Сейчас — синхронно! — обе имеют звание «Заслуженный врач России». Одна, Людмила, ведущий специалист УЗИ в Курской области, другая, Оксана, заведующая клиникой, психолог в Санкт-Петербурге. А Светлана больших успехов в науке не добилась. Институт не закончила, пошла работать на завод, да так и трудилась там до пенсии. Довольно скоро после школы вышла замуж (муж — гораздо старше её ), родила сына. На первых двух курсах своего института я ещё переписывался со Светланой, но после её замужества переписка, понятно, прекратилась.

В 9-м классе появились у меня два друга, оба Виктора, Никулин и Разомаскин. Витя Никулин жил в семье с деревенским укладом, в которой всё было по-простому. С неба звёзд он не хватал, учился, в основном, на четвёрки. И именно в этом непримечательном парне к 10-му классу проснулся шахматный талант. Я в это же время пытался одолеть норматив 4-й категории, а Витя Никулин двигался гораздо быстрее: 3-й, затем 2-й и, наконец, 1-й разряд по шахматам. К сожалению, В. Никулин рано ушёл из жизни.

Второй Виктор, Разомаскин, был ужасно неуспевающим. Неуспевающим он становился тогда, когда не успевал списать домашнее задание у кого-нибудь из одноклассников. В общем, тут шла борьба между двойкой и тройкой по любому предмету. Виктор был старше нас всех на 3 года, и мы 17-летние казались ему, 20-летнему верзиле, просто мальчишками. Дело в том, что Разомаскин родился в 1936 году, учёбе помешала война, и в 1-й класс вместо 1943-го он пошёл лишь в 1946-м. Оба Виктора были просты, незаносчивы, верны в дружбе, с ними было легко и спокойно. Разомаскин, в силу своего возраста, уже целовался и обнимался с девушками, а мы, юные, пока ещё дома вальсировали с табуретками. Разомаскин очень неплохо играл в футбол. Он пристроился в секцию на стадион «Трудовые резервы» и, в отличие от меня, успешно там занимался. Запомнилось, что летом 1956-го года в Курске проходили зональные юношеские соревнования по футболу на первенство СССР. Событие для небольшого города значительное, ведь к нам приехали сборные команды Белоруссии, Литвы, Грузии. По положению о соревновании в нём могли участвовать юноши до 18 лет. Хотя нашему Витюше уже исполнилось 20 лет и ростом он выделялся среди 17-летних, мандатная комиссия закрыла на это глаза, ведь Курск выступал вне конкурса. Очень техничной была грузинская команда, а в ней выделялся правый крайний нападения. И вот именно его и пришлось «держать» левому защитнику курской команды В. Разомаскину. Было Виктору очень нелегко, Курск проиграл, но Разомаскин, в общем, с задачей справился, хотя после игры его футболку можно было выжимать от пота. Я, конечно, был на стадионе и, как мог, поддерживал друга. Потом занятие футболом как-то заглохло, и Виктор Разомаскин не вышел в большие спортсмены. Зато он устроился на завод и в итоге стал отличным слесарем, «висел» на Доске Почёта и вообще всегда был уважаемым человеком.

В это трудно поверить, однако при большом желании можно сделать то, что удалось мне (идея) и Люде Новиковой- Балакшиной (претворение практическое) — организовать встречу одноклассников через 50 (!) лет после окончания школы Да, в сентябре 2006 года такая встреча состоялась в нашей школе № 6 г. Курска. Не сразу можно было узнать в грузных, убелённых сединами, пожилых людях бывших озорных, быстрых ребят и милых девушек. Первое, что сказала моя школьная любовь: «Осторожно, мой вес — 97 килограммов!». Комментарии — излишни.

Несмотря на чередующиеся мои успехи и неуспехи в школе, экзамены переводные, начиная с четвёртого класса, я сдавал успешно. В 8-м (ещё мужском) и в 9-м классах получил на переводных экзаменах только пятёрки. Так что и к выпускным экзаменам я подошёл в неплохой «форме». Снова все экзамены сдал на отлично, но в аттестат зрелости прошла одна четвёрка (по русскому языку), поэтому и медаль у меня попроще, лишь серебряная. Дальше встал выбор профессии. Я, абсолютно наивный по жизни, без мужского трудового воспитания, не имел понятия, куда пойти учиться. Насчёт высшего образования вопрос не стоял. Мама очень хотела, чтобы её последыш, любимый сын, получил высшее. Ведь и дочь Евгения, и сын Юрий имели «только» среднее специальное, уж так сложилась жизнь. Курский горком комсомола (а я был комсоргом класса, правда, совершенно не активным) формировал желающих учиться в Московском текстильном институте, чтобы подготовить кадры для строящегося большого трикотажного комбината. Я уже почти собрался туда, но мама к тому времени написала письмо Сергею Лебединскому, тогда уже перешедшему на 4-й курс Горьковского института инженеров водного транспорта (ГИИВТ). Сергей, мой почти двоюродный брат, к тому времени окончил с отличием Астраханское речное училище (кузницу кадров подрастающего поколения нашей могучей семьи) и прекрасно учился в ГИИВТе. Ему всё нравилось: и учебный процесс, и жильё в общежитии в центре города в пяти минутах ходьбы от института, и сама будущая профессия. Так он маме и написал. И судьба моя была решена. Вместо учёбы в столице и возвращения затем в родные пенаты я попал навсегда на Нижегородчину, впрочем, тогда ещё «Горьковчину».

В 1956-м году ещё было правило поступления в вузы с медалями (любыми) без экзаменов, поэтому мы с мамой только отправили документы и ждали лишь вызова из института. Вызов пришёл в августе, и настало время расставания с малой родиной: Курском, школой и мамой. Во время учёбы я ещё не раз бывал в родном городе, однако затем связь прервалась: мама в 1971-м году переехала к дочери в Краснодар, а у меня уже была своя семья: любимая жена Зайка и две очаровательные дочурки — Алёнка (1965 года) и Наташа (1970 года). Посмотрите на года рождения моих дочерей: разве я не последователь тёти Раи? Конечно, в плане пристрастия к круглым цифрам.

Вспомним теперь о незабываемой Раисе Андреевне Чулковой, любимой всеми тёте Рае. Расстались мы на том, что в 1950-м году Иван Петрович Шляпин получил назначение в Москву. Дядя Ваня со своей семьёй: женой Раисой, двумя сыновьями, Володей и Славой, и тёщей, моей бабушкой Анной Антоновной — переехали в столицу и до конца жизни стали москвичами. Володе было 10 лет, Славику — 5 годиков. Поселились они где-то на окраине, но вскоре дяде Ване дали новое жильё рядом со Смоленской площадью и нынешним Кутузовским проспектом, в переулке, называвшемся Прямым. Дом был довольно высок по тем временам: пять этажей, четыре подъезда, и это жилище на долгие годы стало центром притяжения многочисленных ближних и дальних родственников громадной семьи Чулковых, а также и хороших знакомых (по командировкам) тёти Раи. Раиса Андреевна обладала большим обаянием, была умна, очень ценилась на работе в Стройбанке, для родных и близких была гостеприимна и хлебосольна. Довольно быстро из рядового работника она выросла в отличного специалиста, стала старшим кредитным инспектором, работала государственным ревизором, хотя и не имела высшего образования. Уже в 60-е годы Р.А. Чулкову посылали с ревизиями практически только в республиканские конторы Стройбанка (столицы нынешних суверенных государств Прибалтики, Украины, Молдавии, Закавказья). И отовсюду наша тётя Рая привозила вкусные припасы. Встреча тёти Раи на ж/д вокзале (она никогда не летала) выливалась в обязательную торжественную церемонию, причём нужны были мужские руки, а лучше — две пары рук. Ехала она обычно в мягком вагоне, зачастую одна. И надо было видеть это огромное количество сумок, пакетов, сеток, наборов вина, которые встречающие выгружали из просторов мягкого отдельного купе. Всё это богатство загружалось в такси и доставлялось к дому. Но ошибётся тот, кто подумает, что всё это пиршество будет съедено и выпито в связи с приездом. Ничего подобного! Всё великолепие тщательно сортировалось, и то, что могло долго храниться, перекочёвывало на балкон, ставилось в холодильник и терпеливо ждало очередного советского или семейного праздника. На праздники же приглашались ВСЕ родственники со всех концов Советского Союза. Те, кто только мог, появлялись на 4-м этаже Прямого переулка. Вот тогда почти всё и доставалось из укромных мест и появлялось на праздничном столе. Советских праздников было довольно много, надо ещё добавить юбилеи родных, так что застолья у тёти Раи были нередки. Да, конечно, тётя Рая любила выпить, умела заставить выпить и других, но, вот ведь, разума не теряла, а жизненный стержень в ней был заложен столь мощный, что позволил ей прожить на белом свете 90 лет! Именно с тётей Раей связан мой первый опыт познания спиртного (конечно, в Курске я не знал вкуса ничего крепче крем-соды по большим праздникам). Сестра моя Евгения обживалась тогда в Краснодаре. Так получилось, что году в 1955-м у неё там собрались мы с мамой и тётя Рая. В выходные дни работники краевого управления Главнефтеснаба, где трудилась Женя, летом выезжали «на море». Дорога к морю была неблизкой, около 200 км зачастую горных серпантинов, от которых с непривычки кружилась голова. Поехали и мы с сотрудниками на открытой грузовой машине с лавочками для сиденья (простые были правила перевозки людей в 50-е годы!). Добравшись до места (это была Джубга), расположившись, конечно, стали это событие «отмечать». Отлично помню, что это был местный Рислинг, слабенькое дешёвое столовое вино. Налили всем, я отказывался, но тётя Рая настояла: «Да это же почти морс!». Ну, выпил я, наверное, граммов 150, не больше. Потом купались в море, были всё время на солнце, и часа через три стало мне ужасно плохо. Тени нигде не было, я заполз под машину и нестойко там умирал, постанывая. Мама перепугалась, тётя Рая и тогда и потом лет двадцать смеялась надо мной: «Надо же, от Рислинга свалился!», Женя повязала мне на голову свой платок, мама положила мою голову к себе на колени, а я не надеялся увидеть больше родной дом. Конечно, случилось всё это не от вина, а от настоящего солнечного удара, но вот так совпало. Дорогу назад в Краснодар помню, но вспоминаю её с ужасом, и серпантин меня доконал. Меня стало страшно тошнить, просто выворачивало наизнанку. Наверное, я испортил отдых сослуживцам сестры, но зато отвращение к употреблению вина у меня сохранилось надолго.

Вот и в застолья в Москве тётя Рая частенько заставляла выпить, то есть «поддержать компанию». Был у неё безотказный тост, не поддержать который имели право лишь те, кто был старше её, то есть моя мама да тётя Люся. Все же племянники, племянницы, а затем их жёны, мужья не могли отказаться от железного тоста тёти Раи. Это был простой и неумолимый тост, завершающий застолье: «Лёня! (Юра! Женя! Игорь! и т.д. и т.п.) ты же не откажешься выпить за моё здоровье?!» Хотел бы я посмотреть на того, кто бы смог при этом отказаться! Нет, «посошок» — это само собой (для отъезжающих, отплывающих, отлетающих), а вот «за здоровье» любимой тётушки не выпить было ну никак нельзя. При всём этом тётя Рая была совершенно безупречна на работе, высоко ценилась, как профессионал, работала очень долго, будучи давно на пенсии. Ну, а все застолья — это ведь во внерабочее время и свойство русского характера.

Ну, «раз пошла такая пьянка», вернее, разговоры о ней, придётся вспомнить ещё один, весьма позорный эпизод моего алкогольного «воспитания». В 1957-м году, когда я был на втором, а мой двоюродный брат Володя — на первом курсе ГИИВТа, в Горький с ревизией приехала тётя Рая (Вовкина мама). Конечно, она выпросила у начальства эту командировку: надо было посмотреть, как живёт сын, а заодно — и племянник. Устроилась тётя Рая в лучшей тогда городской гостинице «Россия» в одноместном номере с видом на Волгу. Вовка днём в институте сообщил мне эту отличную новость и сказал, что сразу после занятий мы пойдём к ней в гости. Конечно, сразу после института мы помчались в гостиницу. Помню, что по тем временам номер у тёти Раи был шикарный, свободный, с диваном и ковровыми дорожками. Тётя Рая, конечно, подготовилась к встрече с юношами. На столе были разные фрукты, колбаса и бутылка хорошего (как я узнал много лет спустя) армянского коньяка, которого я отродясь не пробовал. Мы быстренько опрокинули по паре рюмок «за приезд», «за хорошую погоду», «за успехи в учёбе». Что-то я жевал (колбаса оказалась сырокопчёной, а потому очень твёрдой и жевалась с трудом), но очень быстро опьянел. Тётя Рая открыла дверь на балкон, но мне лучше не стало. Тогда она позвала нас с Вовкой посмотреть телевизор в холл. Надо напомнить, что телевизор по тем временам был редкостной технической новинкой. Мы пришли, уселись в мягкие удобные кресла. Вокруг сидели ещё несколько постояльцев. Мне становилось всё хуже, холл закачался у меня перед глазами, всё вокруг завертелось, причём с нарастающей скоростью. Конечно, я бы упал, да ведь сидел-то в кресле. Зато случилось то, что можно было ожидать от 18-летнего мальчишки, весь день не евшего и впервые хлебнувшего коньячку из добрых рук: тошнота подкатила к горлу, а затем и вырвалась наружу. Я продолжал сидеть, так как не мог сдвинуться с места, а колбаса, яблоки и груши вылетали из меня вместе с «отличным армянским коньяком». Люди вокруг были шокированы, раздались крики: «Что за безобразие! Кто это позволил?» Тётя Рая мгновенно погасила начавший разгораться скандал, увела меня в номер, вызвала уборщицу, которая всё прибрала и почистила в холле. В номере тётя Рая сняла с меня рубашку, сунула головой под холодную воду, потом растёрла полотенцем, дала какую-то таблетку и заставила лечь на диван. Рубашку она застирала, а через часик и прогладила. А как же Вовка, который был на год моложе? Вряд ли он в этот день ел больше меня. Думаю, дело в том, что Вовка пробовал коньяк не в первый и не во второй раз в жизни. Тётя Рая уже пару раз в отпуск ездила отдыхать на юг и брала Вовку с собой. Уверен, что без коньяка там не обошлось.

Ну, что ж, главные мужские российские беды: алкоголь и табак (о нём речь впереди) я испытал в юности. Испытания эти оказались очень негативны, зато положительно повлияли на моё формирование — и Слава Богу! Я могу пересчитать по пальцам одной руки, когда ещё в жизни мне «удалось» перебрать.

А теперь — про табак. Это ещё более ранние воспоминания. Как-то врезалось в память, что в четвёртом классе (значит, в 10 лет) я с ребятами — кто-то ведь позвал! — пошёл собирать «бычки» (окурки) прямо на центральной улице. Курили тогда только папиросы. Запомнились из названий дешёвенькая дрянная «Ракета» да ещё «Дымок». Помню, что шиком считалась пачка «Казбека» с джигитом на коне на фоне гор и тогда говорили, что Сталин любит курить «Герцеговину Флор». Ни «Казбека», ни «Герцеговины» мы в 1949 году на обочине дороги не нашли, а вот бычков «Ракеты» было в избытке. Насобирав таковых десятка два, я отправился домой «курить». Всё было очень просто: брал окурок в рот, поджигал табак и докуривал остатки. Сколько я так «докурил», я не помню, помню лишь, что стало мне очень плохо. Вся комната поплыла перед глазами, и я бухнулся на кровать. Дело было днём, мама пришла с работы только вечером, и я к тому времени кое-как оклемался. Но голова стала свинцовой, в ней разрывались снаряды, грохотали пушки и летели со свистом бомбы. Не знаю, как я дотерпел до положенного ночного сна, но наутро решение было принято: с этой гадостью не связываться! И это решение я выполнил: никогда больше меня не тянуло к табаку. Возможно, конечно, что мои жизненные перипетии не были столь значительными, чтобы затянуться сигаретой.

На лето тётя Рая снимала дачу в посёлке Быково. В то время тамошний аэродром был очень невзрачным, чуть ли не «колхозным», самолётов принимал весьма мало и дачникам почти не мешал. К тому же дачу тётя Рая нашла довольно далеко от железнодорожной станции, минут 15 ходьбы. Зато место она выбрала чудесное: рядом луг, пруд с карасями, высокие сосны. Дача утопала в цветах, и это время запомнилось, как прекрасный отдых. И дети, и взрослые играли в волейбол и футбол, купались в пруду или дальше — в речке. Всю неделю мы, гости, были предоставлены сами себе, питались весьма скромно, а вот в субботу к вечеру появлялась тётя Рая с двумя очень нагруженными сумками в руках. Конечно, на станции её надо было встретить и донести до дачи всю вкуснятину, издававшую приятные запахи. Конечно, мгновенно организовывался уже праздничный ужин. На раннюю электричку в понедельник тётя Рая уходила уже одна, дав наказы на неделю старшим по даче: бабушке или маме. Вспоминаю походы за грибами, собирались иногда до десяти человек, и утреннюю рыбалку на речке с дядей Толей. Почему-то никто не играл в шахматы, вот в карты — постоянно, любимая игра бабушки — в «66».

Так что Быково 50-х годов — светлое пятно моего детства.

Но вот в 1982-м году, когда я работал инженером по социальной реабилитации инвалидов по зрению на предприятии ВОС, меня послали на семинар в Подмосковье. Адрес был такой: станция Быково, учебная база центрального правления ВОС. Ну, вот, подумал я, надо будет найти и «нашу» (тёти Раи, конечно) дачу моей юности. Блуждать не пришлось: я шёл точно по пути на «нашу» дачу и пришёл именно к ней. Вернее, к тому месту, где она когда-то была. Однако ни «нашей», ни соседних дач, ни пруда с карасями, ни футбольных полян — ничего в помине не было. А на этом самом месте выросли стандартные трёхэтажные кирпичные корпуса базы слепых. Ну как не вспомнить тут Сергея Есенина с его «Сорокоустом»! В общем, как в песне: «Было, было, было да прошло».

Тётя Рая оказала большое влияние на формирование моего характера. По знаниям, эрудиции (она много читала), манере разговора она явно выделялась среди всех моих знакомых и родных. Прежде всего — и это я увидел в ранней юности — она была умна, интеллигентна. Я никогда не слышал от неё (собственно, как и от моей мамы и всех Чулковых) никакого грубого, бранного слова. Суждения её были почти всегда аргументированы, а потому и верны — без крика и оскорблений. В 16-17 лет я был влюблён в свою тётушку (конечно, на основе чисто нравственных устоев) и даже — пусть это и ляжет пятном в моей биографии — как-то попросил её быть моей матерью. Она посмеялась и сказала: «Лёнька, какой ты ещё несмышлёныш, подрасти года хоть 2-3, что ты тогда скажешь?». А года через 2-3 я уже учился в институте и начал понимать, что родную мать никто, даже самая умная тётя, не заменит. Всё время моего обучения в вузе мама из своей очень небольшой зарплаты КАЖДЫЙ МЕСЯЦ присылала мне по 10 рублей на житьё. Поскольку стипендия была тогда 29 рублей (на 1-м курсе), мамина поддержка была как спасение. Присылала она всегда в сентябре и посылку с моими любимыми антоновскими яблоками (ох, и запах стоял в нашей комнате общежития!) и вообще всячески поддерживала меня в учёбе. Ну, а позднее я оценил подвиг матери, оставшейся без мужа с тремя детьми на руках с 1943-го военного года.

А у тёти Раи всегда жила, готовила, стирала, вела хозяйство бабушка. Рядом с ней долгие годы был замечательный человек, её муж, к которому она, к великому сожалению, не проявляла нежных чувств. Тётя Рая постоянно была окружена многочисленными родственниками, почитавшими её как приветливую, хлебосольную хозяйку. А моя мама, жившая всегда очень скромно, знавшая и постоянно учитывавшая каждую копейку, была, конечно, не так заметна на фоне яркой, источавшей энергию, тёти Раи.

Поэтому, думаю, можно простить меня, тогда глупого юнца.

Приезжая в юности в Москву, я всегда завидовал моим двоюродным братьям Володе и Славику: в маленькой комнате стояли два (!) книжных шкафа, наполненных изумительными книгами приключений, фантастики, поэзии. Издательство «Детская литература» много лет печатало книги в красивых переплётах, в «рамочке». Но, кроме отдельных книг, запомнились собрания сочинений (!) Жюля Верна, Майн Рида, Александра Беляева. Я о таком богатстве и мечтать не смел. Конечно, книги приобретала и тётя Рая, но главным поставщиком мудрости был дядя Ваня, очень интеллигентный, воспитанный, многоопытный человек. Сообща они привили своим детям любовь к чтению на всю жизнь. Позднее, когда юноша Володя Шляпин увлёкся поэзией С. Есенина, первой советчицей была ему мать. И как же этому не быть, если в 30-х годах тётя Рая, как и другие девчонки, учащиеся Горьковского финансового техникума, переписывали от руки в заветную тетрадь стихи обожаемого Сергея Есенина. Было это занятие по тем временам весьма предосудительное: за найденные стихи запрещённого тогда поэта просто выгоняли из техникума. Когда в конце 50-х годов вышло, наконец, первое после длительного забвения собрание сочинений С. Есенина, конечно, и тётя Рая в Москве, и студент Володя в Горьком заимели эти маленькие, изящные, с переплётом «под берёзки» пять томиков. И кто же стал пропагандистом лирики великого русского (но совсем тогда неизвестного) поэта в студенческой среде? Можно догадаться с первого раза — конечно, Володя Шляпин! Он, никогда не отличавшийся желанием привлечь внимание к своей особе, тут проявил организаторские способности: сумел подготовить и самолично провести в актовом зале ГИИВТа вечер поэзии С. Есенина. Ведь это сейчас миллионные тиражи поэта разошлись по стране. Тогда же молодёжь только начинала знакомиться с величайшим русским лириком ХХ века.

Славик же книжное дело вообще выбрал своей профессией. Правда, произошло это не сразу. Учился Вячик не шибко прилежно, поэтому даже благодаря связям отца попал не в вуз, а в речной техникум, но — в Москве. Техникум он закончил, даже поплавал какое-то время мотористом по Волге. Но однажды (очевидно, не вполне трезвый) свалился в трюм, повредил слуховой аппарат и решил, что он вряд ли повторит славный трудовой путь своего отца. Рано пристрастившийся к алкоголю, принёс Славик много горестей и себе и родным. Дважды он был женат, неудачно, без детей. После 30-ти лет стал Вячик работать, используя страсть некоторых людей к собиранию дефицитных книг. Надо вспомнить 70-90-е годы. Люди гонялись за модными книгами, простаивали ночами у книжных магазинов за подписными изданиями. Лучших работников награждали подпиской на литературное приложение к журналу «Огонёк». Наш Славик завёл знакомства в среде книголюбов и работников книжных магазинов и даже баз и стал держать ухо востро: когда и где что-то появится из «интересненького». Стал неплохим психологом, изучил вкусы своих клиентов и стал снабжать кого чем, по интересам. И, представьте, не так уж плохо стал на этом зарабатывать. Не говорю уже о том, что всё «последнее и модное» накапливалось и в его личной библиотеке.

Володя же, его брат, был серьёзнее и способнее. В институт он поступил, прямо скажем, по блату, однако учился прилично и, если и получал «неуд», пересдавал предмет самостоятельно. Володя обладал нежной, романтической натурой, к нему тянулись, скажем так, тургеневские девушки. Женился он рано, будучи на 5-м курсе. А вот жену выбрал ну так далёкую от романтизма. Нина была дочерью уборщицы в нашем общежитии, не имела никакого образования, кроме 10-летнего школьного, и не стремилась никуда выше. Да, говоря современным языком, она была сексуальна: довольно высока, хорошо сложена, стройна. Но ведь как этого мало для удачной семейной жизни! Можно с успехом прожить счастливый, безоблачный медовый месяц, можно протянуть с год-два на ежедневных (еженощных) занятиях любовью, но где же общность интересов, где обсуждение прочитанных книг, увиденных спектаклей, где глубина отношений?

Ссоры становились чаще, вроде бы и рождались из пустяков, но раны в сердце долго не заживали. Ко времени дипломной работы Володя стал отцом девчушки по имени Иринка. Поскольку жена Нина уже работала (уборщицей), бывало и так, что Володя ногой качал колыбельку, а руками писал диплом. Дочь стала, конечно, связующим звеном в их отношениях, но характер у Нины оказался очень упрямым, она была несговорчивой, аргументы мало трогали её в спорах, она обычно обижалась, надувалась, не разговаривала. Общительный Володя это плохо переносил, а примирение шло туго. В итоге институт Володя закончил и был направлен на работу на небольшой подмосковный судостроительный завод. Как будто жизнь начала налаживаться, к тому же Нина поступила в заочный финансовый институт, сказалось влияние тёти Раи. И тут случилась страшная трагедия: через 4 дня после празднования своего 23-летия в Москве 26 августа 1963 года Володя погиб под колёсами машины. По глухому позднему рассказу тёти Раи Нина косвенно виновата в этом. Дело было так: все вместе вышли из дома и направились к метро. Скоро обнаружилось, что Володя забыл дома сигареты. Нина стала ворчать, что им некогда, могут опоздать. Вовка быстро побежал домой, взял сигареты и бегом бросился их догонять. Перебегая дорогу, он обогнал легковую машину, а сзади неё ехал самосвал, которого он не видел. Шофёр не успел затормозить, в итоге задними колёсами самосвал остановился на груди бедного Володи. Он ещё был жив, когда его привезли в больницу, но через полчаса скончался.

Удар для всех родных был страшной силы, но как же уродливо отозвался он в сердце Нины! Конечно, она любила Володю, но поступить так, как поступила она, дано немногим. Нина вернулась домой, завернула в одеяльце годовалую Иринку и со спокойным вроде лицом пошла «погулять». Дошла она до Бородинского моста (это минут 10 хода) и с его середины прыгнула в воду. Вместе с ребёнком! Конечно, она хотела такого конца для себя, но — ребёнок!! Безусловно, они погибли бы обе, но чудеса бывают не только в сказках, а и наяву. Буквально следом за ней шёл парень, он увидел этот дикий полёт и бросился за ними вслед. Как он смог спасти их обеих, я не знаю, но вот спас же! Скрыть это происшествие было невозможно, и тётя Рая, конечно, возненавидела Нину. Иринка к тому времени стала любимицей тёти Раи, и сама мысль, что она только что могла потерять и любимого сына, и крохотную внучку, навсегда отдалила её от молодой невестки-вдовы. Володя для тёти Раи всегда был любимым (и любящим) сыном, и его потерю она страшно переживала потом всю оставшуюся жизнь. Август — вообще-то месяц дней рождений для нашей семьи (7 — бабушка, Анна Антоновна, 15 — мой, 22 — Володи ), и вот завершение ужасное: 26 — смерть Володи Шляпина.

Нина же проявила решительный характер и в дальнейшей жизни. Институт она закончила, стала хорошим специалистом, неплохо зарабатывала. Позднее она переехала в Киев, вышла замуж за лётчика, писала в Москву редко. В итоге следы и её, и Иринки затерялись на просторах «самостийной та нэзалэжной Вкраины».

Чуть было не написал: «вот и оборвалась ветка родословной Чулковых-Шляпиных». Ан нет, не оборвалась. В 60 лет учудил наш Вячеслав Шляпин. Со своей очередной избранницей родили они сыночка Ванечку (названного, видимо, в честь деда). Пассия Вячика — сравнительно молодая особа, но как он будет воспитывать сына — загадка для будущих исследователей родословной семьи Чулковых.

Продолжу повествование 1956 года. Итак, получен вызов в Горький, в ГИИВТ. Еду туда, конечно же, через Москву. 31 августа — знаменательнейшее событие для всех спортсменов СССР — открытие Всесоюзной стройки, 100-тысячного стадиона в Лужниках, самого крупного в стране. Тётя Рая, как работник Стройбанка, имеет на руках пригласительный билет и не знает, что с ним делать. Ей-то это великое событие совсем не интересно, не впечатляет оно и равнодушного к спорту Володю, а Славик вообще ещё мал. Ну, а я, вот он, умоляю тётю Раю отдать приглашение мне. И вот счастливый билет в моей руке, и я мчусь в Лужники. Конечно, был грандиозный спортивный и культурный праздник, сильное впечатление. Много раз позднее, зачастую пешком от нынешнего Кутузовского проспекта по набережной Москвы-реки я добирался до касс стадиона в Лужниках на особо значимые соревнования, и он стал для меня родным. А однажды, в 1961 году, когда я проходил преддипломную конструкторскую практику в одном из московских ЦКБ, я даже поучаствовал в открытом первенстве Москвы по настольному теннису. Без всякого, правда, успеха — «вылетел» из розыгрыша уже после второй игры.

Не единожды я позднее ездил в Москву на открытие нового спортивного сезона. Проходило это мероприятие, конечно, в Лужниках ежегодно 2 мая и завершалось футбольным матчем одной из столичных команд. Был счастлив, если этой командой оказывался мой любимый «Спартак». Дважды я с другом и коллегой по ЦКБ Геннадием Якуниным даже добирался из Городца до Москвы (1000 ведь километров в оба конца!) 30 апреля на … мотоцикле, а это было непросто и весьма холодно, да ведь «охота пуще неволи». Но лишения в пути компенсировались затем переживаниями на стадионе, а ещё позднее праздничным застольем у тёти Раи. У Геннадия же в Москве вообще жила мать.

Итак, 1 сентября 1956 года я прибыл в Горький к месту своей почти 6-летней учёбы. В общежитии на ул. Пискунова мест, конечно, не оказалось. Три года учёбы ушли на 5-кратную смену частных квартир. Однажды жили впятером где-то далековато, в районе пл. Сенной, в полуподвале. Там всё время было холодно, ночью бегали крысы, но мы, молодые, спали безмятежно. Лишь к началу четвёртого курса я получил, наконец, вожделенную койку в общежитии. К тому времени мы, пятеро с одного курса и даже из одной группы, стали уже заматеревшими студиозусами.

Ну, а 1-й курс запоминается, конечно, навсегда. Разительный контраст со школой, где нас, школяров, что греха таить, воспитывали и лелеяли, где писали только под диктовку и каждый учитель нас всех знал, как облупленных. Институт резко бросил нас в свой устав: запись лекций по слуху, точность формулировок и никаких тебе переспрашиваний и уточнения непонятного. Всё это было непривычно и пугающе-неизведанно. Вместо таких теперь кажущихся простых алгебры, геометрии, тригонометрии в жизнь ворвалась суровая высшая математика, вместо школьных пяти-шести привычных еженедельных предметов появились полтора десятка совершенно незнакомых дисциплин. Одним из изматывающих предметов явилось черчение. Чертить пришлось очень аккуратно, немного — карандашом и много — тушью.

На нашем курсе кораблестроительного факультета (около 100 человек) учились четверо ребят, закончивших с отличием Лимендское мореходное училище на севере России. Это были чрезвычайно целеустремлённые студенты, знавшие, зачем они пришли в вуз, и учившиеся просто со скрежетом зубовным. Все они позднее стали отличными инженерами. Так вот у одного из них с детства сохранился лишь один глаз. Представьте, каково было ему перед экзаменами прочитывать горы конспектов и учебников! Но и это не самое поразительное. У другого из этой четвёрки мореходов, Виктора Тулубенского, вчитайтесь! не было совсем одной руки! Как можно выполнять задания по черчению и начертательной геометрии — одной рукой?! Но и это были ещё «семечки». На 3-м 4-м курсах черчение стало ужасно трудным, пошли теоретические чертежи обводов корпуса, которые после расчётов надо было подобрать и вычертить по лекалам на ватмане. Точность здесь необходима невероятная: десятки долей миллиметра, твёрдость карандаша — не ниже «5Т». Такой карандаш резал обычную бумагу, как нож, да и затачивался он наподобие ножа. Мы, зрячие и двурукие, едва не плакали над этими хитрыми лекалами, каково же было Тулубенскому? А он не просто справлялся с трудными заданиями, но выполнял их отлично и одним из первых на всём курсе. Вот это упорство, вот это желание овладеть профессией! И — овладели. В. Тулубенский после ГИИВТа попал в крупное Горьковское ЦКБ, успешно продвигался по службе и стал Главным конструктором этого бюро.

Мои успехи были не в пример скромнее. В приложении к диплому об окончании института вообще-то почти все оценки за 5 лет учёбы почти только «хор» и «отл», но учёба не приносила мне удовлетворения. Техника, инженерное дело не соответствовали моим наклонностям. Конечно, в душе я был гуманитарием, но жизнь распорядилась иначе. Уже ко второму курсу я непрочь был перейти в иняз на английский факультет. Да ведь как это сделаешь в чужом городе без близких, без родной мамы? Что ж, судьбу не выбирают.

Как и все студенты, не живущие дома с родителями, питался я очень скромно, если не сказать скудно, и есть хотелось постоянно. Но тут были две отдушины. Первая — хорошие знакомые тёти Раи, ещё по довоенному Горькому, сёстры Ярыгины, очень интеллигентные дамы, обе — преподаватели вузов. Примерно раз в месяц (на младших курсах) я приходил к ним на ул. Заломова, дом 11, и они всегда угощали сытным обедом.

Ну, а вторая отдушина связана с новой знакомой моего брата Юрия. Симпатичная полненькая девушка Тоня работала в то время раздатчицей в столовой речного училища на ул. Лядова, рядом с нашим ГИИВТом. Юрий объяснил мне, как найти Антонину. Этот путь я запомнил очень хорошо. Тоня всегда прекрасно относилась ко мне, а позднее — к моей семье и детям. Тогда же, в 1956 году, она добавляла мне массу энергии. Я приходил (не очень часто) в столовую ГРУ, скромно стоял в очереди, подходил к раздатке … Ну, а затем уже еле уносил на подносе всё, что девушка по доброте душевной мне накладывала. Ел, как говорится, от пуза. Жаль, что пиршество это продолжалось недолго: Тоня, как и мой брат, навсегда связала свою жизнь с речным транспортом, перейдя работать на камбуз судна.

Вот и плавненько перешли к рассказу о семье брата Лисина Юрия Александровича.

Юрий к тому времени после окончания Астраханского РУ уже плавал несколько лет на пассажирском судне в должности 3-го помощника механика. Забегая вперёд, скажу, что все свои 33 (!) навигации Ю. Лисин проработал на пассажирском флоте. Думаю, что на пассажирском судне ответственность механика гораздо большая, чем на грузовом. У механика под началом множество судовых систем, которые должны работать безукоризненно. К тому же, очень часто брат работал на экскурсионных маршрутах, перевозил зачастую и иностранцев, что в те годы было особенно обязывающим.

Долго ли, коротко ли, летом 1957 года Юрий и Антонина оформили свои отношения. Даже и не слышал, была ли у них свадьба с русским застольем, наверное, и нет. Всё тогда было скромно, обошлись без пышных торжеств. Хотя родня у Тони очень большая: брат Николай и множество сестёр.

Жить старшие Лисины стали по месту зимней стоянки судов, в затоне «40 лет Октября». Дали им квартиру в старом фонде, деревянном 2-этажном домике.

Не заржавело и за первенцем, в конце марта 1958 года родилась дочь. Видимо, в честь нашей матери её назвали Валентиной. С рождением Валюшки связан любопытный случай, произошедший … со мной. К тому времени в ГИИВТе учился и мой двоюродный брат Владимир Шляпин. Узнав о рождении племянницы, в ближайшее воскресенье мы с Вовкой отправились навестить новорождённую. Всю зиму между Горьким и Бором действовала пешеходная тропа через Волгу. В конце марта тропа несколько обезлюдела, но всё же прохожие попадались на пути. Да только идти пришлось совсем недолго. Отойдя от берега метров 30, я неожиданно провалился под лёд. От испуга сердце спряталось, а мозги задвигались. Ко дну я не пошёл, а схватился за край образовавшейся проруби. Вовка поначалу растерялся, но потом лёг на лёд и протянул мне руку. Видимо, лёд здесь ещё не сильно подтаял, поэтому я вылез наружу. Что было делать? Пришлось раздеться догола, выжать всё промокшее, снова его надеть и бежать назад к Сенной площади. Жил я тогда как раз в полуподвале. Вовке я дал пару рублей из НЗ и попросил купить четвертинку водки и хлеба, а сам полетел домой. Дома я, конечно, переоделся в сухое. Пришёл Вовка, мы выпили четвертинку, занюхали ржаным хлебцем и спокойно двинулись по знакомому уже маршруту. На сей раз Бог миловал, мы успешно добрались до Бора, а потом и до затона. Нашли роддом, нам показали свёрточек с малышкой. Тут Вовка рассмотрел беленькое пятнышко на тёмных волосиках девочки. Брат Юрий потом долгие годы вспоминал слова Володи: «Вот за этим пятнышком лет через 15 будут бегать ребята». Дело в том, что эта белая отметина в волосах была нашим семейным родимым пятном. От отца она передалась и мне (шатену) и черноволосому Юрию, а теперь вот проявилась у его дочери.

Интересно, что подлёдное купание никак не сказалось на моём здоровье: я не захворал. Видать, качественная водка производилась в 50-е годы!

Разница в 5 лет при рождении детей сохранилась и у Юры с Тоней. Через 5 лет практически в тот же день марта родилась вторая дочь, Аллочка. Хотя родители 7-8 месяцев в году находились в плавании, обе дочери Юрия учились отлично и закончили в своё время школу с золотыми медалями. Валюшка поступила в университет на химфак, а Аллочка, с детства мечтавшая стать врачом и вылечить родных, конечно, стала студенткой мединститута. После института Аллочка продолжала учиться в ординатуре, стала заниматься научной работой, готовила кандидатскую диссертацию. Помешал развал СССР, наука вообще стала никому не нужна, да и научный руководитель её работы вскоре умер. Так что вместо научной диссертации стала наша Аллочка, теперь уже Варакина, просто очень хорошим врачом педиатром. Трудится Аллочка на двух работах, воспитывает свою дочку Анечку, которая сама давно уже студентка и тоже отличница — в маму.

У Валюшки, теперь по мужу Севастьяновой, двое детей: сын Миша и дочка Ксюша. Не так давно женился Миша, а нынче и Ксюша вышла замуж за жителя Волгограда.

Но вернёмся к Юре с Тоней. Юра прошёл служебный путь от 3-го помощника до главного механика большого пассажирского судна. Долгие годы он плавал на «Советском Союзе», затем — на судне «Генерал Ватутин». Тонечка тоже двигалась в своей карьере. Из обычной кухонной работницы она превратилась в шеф-повара судового ресторана. Не всегда супруги плавали на одном судне, а это, конечно, не укрепляет семью. Но жизнь есть жизнь, отдел кадров Волжского объединённого речного пароходства не подстраивался под интересы семьи Лисиных.

Тонечка научилась превосходно готовить, и все наши встречи проходили за обильным вкуснейшим столом. К тому же Тоня прекрасно умела сервировать стол.

Когда мы с Зоей поженились, на свадьбе было совсем немного гостей, но Юра с Тоней приехали. Тут же Тоня взялась за дело. Неизвестно, как и что получилось бы у нас, но у неё всё вышло прекрасно. Она готовила, резала, украшала тарелки, ставила на стол. Всё она делала очень быстро и очень красиво. Жена Зоя до сих пор вспоминает, как здорово помогла нам Антонина Михайловна.

Летом служебные каюты Юры и Тони не пустовали. У них обязательно кто-то плавал: или дети, или родные, а иногда — и те и другие. Мы с Зоей не раз и не два отдыхали у них на теплоходе. Вспоминаем эти поездки с большой радостью. Плавали часто по маршруту Горький-Астрахань-Горький с двумя «зелёными» стоянками и экскурсионным обслуживанием в городах.

На зимний отстой суда ставились в затон «60 лет Октября». Как будто наступало время отдыха команде судна. Тоне — да, но не Юре. Уже с января нового года начиналась головная боль с ремонтом судовых двигателей. Их надо было подготовить к навигации. Для этого мало было сделать профилактику, обычно нужен был средний ремонт. Ну и кошмар для механика — капитальный ремонт главных двигателей! Конечно, существуют средства малой механизации для перестановки крупных деталей. Да вот только частенько эти средства для быстроты (график выхода судна поджимает!) заменялись испытанным российским средством — на собственном горбу. Поднимать и перетаскивать приходилось тяжеленные детали, и это сказалось на здоровье. Ничто не проходит бесследно, заработал механик Ю. Лисин очень неприятную пупочную грыжу и многие годы страдал от неё. Но всегда судно вовремя выходило в рейс! Да здравствуют советские честные работники, положившие своё здоровье на алтарь Отчизны!

Уже больше 50 лет продолжаются наши тёплые семейные отношения с братом и его семьёй. Мы с Зоей были на свадьбах их дочерей, они были гостями на свадьбах наших дочек. Рождались наши внуки, теперь вот у Юры с Тоней растёт правнук Женя, сын Миши Севастьянова и его жены Маши.

Но не менее тёплые отношения с самого детства были у меня с сестрой, по мужу Шахвердовой Евгенией Александровной

Закончив в 1952-м году Астраханский нефтяной техникум, она была направлена на работу в Краснодарский край, в станицу Дондуковскую. Станица эта имела станцию, через которую проходили составы 60-тонных цистерн с нефтью. Молодую, тогда незамужнюю девушку местные станичники прозвали «механичкой». Основной её обязанностью было влезать по узенькой металлической лестнице на вонючую цистерну, открывать тяжёлый люк, проверять объём и, видимо, качество перевозимой нефти. Работка, доложу вам, не для молодой, симпатичной полненькой девушки. Я, Божьей волей, сумел побывать на этой станции и пожить месяцок у сестры. Было мне неполных 13 лет, и мама отправила меня одного в Краснодарский край. Летом билеты на поезд достать было трудно, мама договорилась с проводником проходящего поезда, дала ему денег, мне — одеяло для сна и помахала вслед. Проводник устроил меня на верхнюю полку в своё купе и честно довёз до Дондуковской, сдав там на руки взволнованной сестре. Я отлично прожил этот месяц, без всяких забот. Кругом росли всякие фрукты прямо на улице, почти каждый день Женя приносила огромный спелый сладкий арбуз. Всё было прекрасно, кроме отсутствия футбола.

На следующий год Женя достала мне путёвку в пионерлагерь у пос. Шепси. Запомнился поход в горы и сильная жара. Ещё через год (мне уже 15 лет, переросток для п/л) снова как-то удалось впихнуть меня в тот же лагерь на берегу Чёрного моря. К тому времени поднадоели и лагерь, и летняя жара. Женя же была переведена по работе в Краснодар в краевое управление Главнефтеснаба. Сначала жила на частной квартире, потом получила небольшую комнату, а затем и до конца жизни имела маленькую двухкомнатную квартирку рядом с городским парком. Жизнь полна неожиданностей, кто бы мог подумать, но ведь случилось: молодая симпатичная русская девушка вышла замуж за зрелого мужчину на 12 лет её старше, армянина Михаила (в русской транскрипции) Шахвердова. Миша был отличным водителем, возил начальника газовой службы на повидавшем виды «газике». Спокойный, с юмором, таившемся в красивых очень тёмных южных глазах, с ранней сединой в голове, Миша любил свою русскую жену и радостно встречал нас, её родных, в солнечном Краснодаре. Весьма скоро у Шахвердовых появились один за другим двое сыновей, Александр (названный, конечно, в честь нашего отца) и Валерий. Как забавна бывает жизнь: когда пришло время получать паспорт и проставлять там национальность, Саша, почти копия — армянский отец — настоял на записи «русский». Валерка же, добродушный весёлый толстяк, похожий на теперь уже очень полную маму Женю, отстоял национальность «армянин». Вот такие родные братья разных национальностей от одних и тех же родителей.

После моей женитьбы с Зоей наши летние отпуска, кроме реки Волги (брат Юрий с его теплоходом), стали протекать на юге России на берегу Чёрного моря. Женя стала доставать нам путёвки на летнюю базу своего предприятия, конечно, на море. Там стояли вагончики, имелась кухня с газовыми плитами, недалеко — магазин. А море, вот оно, в 100 метрах. После рождения у нас с Зоей двух дочерей наладили мы отдыхать всей семьёй «у Жени».

Женя любила читать, и эту любовь прививала и мне с детства. Десятки лет хранились у меня книги, присланные мне, десятилетнему, сестрой в 1949 году ещё из Астрахани. Книги прекрасного детского писателя Льва Кассиля: «Великое противостояние», «Дорогие мои мальчишки», «Улица младшего сына». Позднее я оценил его «Швамбранию» и спортивные рассказы. Женя в письмах постоянно спрашивала о моих школьных успехах, следила за моим возмужанием. Любила сестра и кино и театр, была спортивной болельщицей. Интересно, как разошлись наши болельщицкие футбольные пристрастия: Евгения болела за ЦДКА, Юрий — за «Динамо», а я с детства — за «Спартак». Когда эти команды сходились в пару между собой, мы становились на полтора часа врагами.

Конечно, Женя была более тонко душевно организована, чем простецкий её армянский муж. Это душевное несоответствие всегда возмущало нашу маму, и отношения её с зятем были прохладными.

С рождением сыновей Евгения очень раздобрела и до конца своих дней не справлялась с постоянно растущим весом: 90, 100, 120 кг при среднем росте. Отсюда — сердечно-сосудистые болезни с артериальным давлением порядка 230\130. Всё же сестра дожила до 75 лет, но в последние месяцы уже не вставала. Ухаживал за ней младший сын Валерий. 8 мая 2004 года я получил телеграмму из Краснодара: «Умираю. Не поминай лихом. Целую всех Евгения». 17 мая она умерла. Телеграмма тут же исчезла. Мистика заключалась в том, что ни Женя, ни Валера такой телеграммы не давали. В прошлом году Валерий гостил у нас в Городце, я специально спрашивал его о телеграмме. Он сказал, что даже на почте не бывал, а мама Женя была прикована к постели. Параллельные миры пересеклись, и последняя воля умирающей была услышана. Ну да, в конце 60-х годов до этого было ещё далеко.

Вернёмся к нашей маме Лисиной Валентине Андреевне.

В 60-е годы власти Курска взялись за преображение центра города. С ул. Ленина убрали трамвайные пути, все 2-3-х этажные дома снесли и возвели 9-этажные «небоскрёбы». Исчез дом моего детства, исчез даже центральный стадион «Динамо», улица была расширена, облагорожена цветниками, широкими пешеходными дорожками. Где-то в недрах города подрастал будущий губернатор и политик государственного масштаба Александр Руцкой. Ну, а маме в связи со сносом старого дома, да и за заслуги перед Отечеством дали однокомнатную квартиру на окраине города в районе тракторного завода. Я в свою бытность даже не бывал там никогда. Мама, будучи на пенсии, продолжала работать, но обстоятельства заставили её уехать из Курска на 5 лет. Временно переселилась мама к сестре Раисе в Москву. Всё потому, что у нашей бабушки Анны Антоновны случился инсульт, отнялась левая половина тела. Речь её стала совершенно нечленораздельной. Вернее, даже не речь, а произносимые звуки. Звуки эти были только такие: «Ко-ко» либо «Не ко-ко». Всё, что она хотела сказать, можно было почувствовать лишь по оттенкам интонации. Тётя Рая ещё работала, тянула семью, и бросать работу, конечно, не хотела. Вот моя мама и стала сиделкой своей матери на долгие шесть лет. После смерти бабушки в 1974 году мама вернулась в свою новую курскую квартиру, стала работать на почте. Все мы, её дети, уже имели свои семьи и своих детей и жили вдали от Курска. На старости лет тяжело жить одному, поэтому мама стала искать варианты объединения с дочерью Евгенией. Намерения были самые благие: помочь Жене по хозяйству, да и самой не бояться остаться одной без помощи в случае своей болезни. Несколько лет ушли на поиски приемлемого варианта обмена. Квартирный обмен в 70-е годы был весьма популярен, всюду были созданы бюро по обмену жилплощади. Наконец, удалось найти неплохой вариант, квартира минутах в 15 ходьбы от Жени. Обмен был совершен. Летом 1971 года я с Зоей приехал в Курск, чтобы помочь маме отправить вещи контейнером в Краснодар. Это было сделано, и теперь не только я, но и мама распрощались с городом, дававшим нам приют в течение трёх десятилетий.

Так мама из курянки превратилась в краснодарку и оставалась таковой лет 10. К сожалению, благие намерения объединиться с дочерью не увенчались успехом. Основная причина заключалась в весьма прохладных, мягко говоря, отношениях тёщи (мамы) и зятя (Миши). Различие в культурных ценностях, если хотите, этнические разногласия не дали возможности объединения. Приближалось мамино 70-летие, не за горами маячила старость, и её взоры обратились на Нижегородский край к сыновьям. Теперь была предпринята попытка обмена Краснодара на Горький, чтобы быть близкой и к старшему (затон Октябрьский), и младшему (Городец) сыновьям. Ну, поменять-то Краснодар было делом простым. В Горьком нашлась однокомнатная квартира в районе Нижегородской ярмарки, и мама на восьмом десятке лет стала горьковчанкой. И это было не последнее переселение вечной нашей странницы.

Мамин брат Леонид Чулков уже давно и прочно осел со своей женой Клавдией Мироновной в г. Рыбинске. Долгие годы дядя Лёня проработал, как бы это попышнее выразиться, начальником АХО Рыбинского речного училища. Своих детей у них не оказалось, были очень тёплые отношения с друзьями по работе и дому. Всё бы хорошо, да ведь старость не приходит без болезней. Сначала умерла тётя Клава, и остался дядя Лёня, толстый, больной ветеран Отечественной войны наедине со своими недомоганиями. А недомогания переросли в болезнь, пугающую одним названием, — рак. Конечно, имелся сын тёти Клавы Сергей Лебединский. Сергей работал в ЦКБ при заводе «Красное Сормово», стал прекрасным ведущим инженером, очень часто бывал в командировках. К тому же у него имелась своя семья: жена Галина и сын Саша. Моя семья и его были одно время в весьма близких отношениях, встречались и в Горьком — у них, и на природе в Городце — у нас. Зоя даже жила какое-то время у Лебединских на квартире во время учёбы в медицинском училище. Сергей Лебединский был замечательным сыном, как мог, заботился о родителях, при любой возможности заезжал в Рыбинск, однако постоянно там жить было ему невозможно.

Несколько лет мама ухаживала за братом Леонидом, и всё же случилось неизбежное. Дядя Лёня умер, а мама временно стала — кем? — «рыбинчанкой»?

Приближалось мамино 80-летие. Здоровье её давно не было идеальным. Появился склероз мозга, который всё прогрессировал. Однажды ночью, встав с кровати, она потеряла равновесие и упала, ударившись головой о косяк двери. Утром её, слава Богу, обнаружили соседи, так что до летального исхода дело не дошло. В Рыбинске её положили в больницу, там подлечили, но стало ясно, что одной жить нельзя. Жизненное путешествие мамы приближалось к концу, и закончилось оно в Городце. Здесь маму пришлось положить в больницу, склероз усиливался. Всё это можно было бы пережить, но тут случилась большая напасть: у нас дома на ковре мама как-то неудачно подвернула ногу и, упав, сломала шейку бедра. Перелом — ужасный даже и в молодом возрасте, ну, а в 82 года…

Мужество матери поражает: пролежав почти два месяца в больнице на спине на деревянном щите, она смогла (вот сила воли!) с моей помощью заново научиться ходить и потом вполне сносно передвигалась по квартире. Возможно, она прожила бы ещё немало лет, но катаклизмы, происшедшие с нашей страной, совершенно лишили её жизненных ориентиров. Распад СССР, безудержная инфляция никак не укладывались в её сознании. Ей, привыкшей беречь каждый заработанный рубль, невозможно было понять ежемесячные повышения цен и тарифов в десятки, а то и в сотни раз. Она боялась за нас: как мы сможем выжить в это безумное время? И — угасала. Мы с Зоей отвели ей комнату, старались не волновать невзгодами. Но исход был предрешён: 8 ноября 1991 года мама скончалась в нашей квартире. Умерла она тихо, слава Богу, болей она не испытывала. Похоронена она на местном кладбище, рядом с шоссе, по которому мчатся автомобили, как бы передавая привет ей, вечной страннице.

* * *

Практически всю жизнь, с первого знакомства продолжалась дружба мамы с Ириной Борисовной Жардецкой. Казалось бы: что может связывать управляющую (на протяжении десятков лет) областной конторой Промбанка СССР с мелкой служащей, рядовым кредитным инспектором? А связывало то, что не купишь ни за какие деньги: тёплые человеческие отношения. Я смутно помню, как в конце 40-х годов в Курск приехала семья Жардецких: Николай Степанович, бывший офицер, лишившийся на войне руки, и молодая выпускница Московского финансового института, Ирина Борисовна. Помню также зимний холодный вечер и нас с мамой, перевозящих на санках дрова из нашей сарайки для обогревания квартиры Жардецких. В детстве и юности Ирина Борисовна производила на меня впечатление умной, очень интеллигентной дамы в толстых очках. Она и была такой, но умела, когда нужно, применить и силу приказа, и властные полномочия. Это позволило ей многие годы быть едва ли не единственной женщиной-руководителем областного масштаба.

Когда мама покинула Курск, она вела обширную переписку, и обязательно в числе адресатов значилась И.Б. Жардецкая. Теперь на протяжении многих лет уже я подхватил эпистолярное наследие мамы и активно переписываюсь с Ириной Борисовной, узнавая курские новости.

Когда в 2006 году была организована встреча выпускников школы № 6 через 50 (!) лет после её окончания, и я смог поехать на это мероприятие, не было ни малейшего сомнения, где остановиться в родном городе. Конечно, у Ирины Борисовны! И она прекрасно меня принимала, несмотря на свой возраст (81 год) и зрение, настолько плохое, что любые очки уже не помогали.

Если человек великодушен, то и большая должность его не испортит!

* * *

Ну вот, наконец, я и подошёл к финалу повествования, к рассказу о своей семье — Лисина Леонида Александровича, — моих самых любимых людях. Торопиться не буду, так что начну с 1962 года, момента окончания института и направления на работу в Городецкое ЦКТБ Речного флота РСФСР на должность инженера-конструктора железобетонных судов.

В студенческие годы выявились у меня три любимых вида спорта, которым я остался верен всю жизнь: волейбол, настольный теннис и шахматы. В Городце ни одного вида я не бросил, отдав предпочтение всё же волейболу. Наша команда «Водник» в 1962 — 1965 годах была сильнейшей в городе, да и в районе. Занятия спортом отнимали практически всё свободное время. Летом я почти не имел выходных: все воскресенья (тогда была 6-дневная рабочая неделя) я проводил на соревнованиях. С некоторых пор на этих соревнованиях, а иногда и на тренировках, стала присутствовать молоденькая стройная симпатичная девушка по имени Зоя, с которой меня познакомил на танцах в городском парке мой товарищ по команде Олег Волгин. Опыта близкого общения с девушками у меня не было. О курском целомудрии 50-х годов я уже писал, в институте тоже как-то не получалось: то учёба, то спорт, а то и карты (на пятом курсе и во время диплома усиленно играли в преферанс «по маленькой»).

Познакомились мы весной 1964 года, начали встречаться-провожаться. Зоя всю жизнь мечтала учиться в мединституте, стать врачом. Мечта оказалась недостижимой, но медиком она всё же стала, поступив в медучилище, готовившее зубных техников. Летом 1964 года я, как обычно по приглашению сестры Евгении, отправился в отпуск в Краснодар, ну и далее на солнечный берег Чёрного моря. Назад возвращался самолётом, и каково же было моё удивление, когда в аэропорту г. Горького меня встретила девушка Зоя с огромным букетом цветов! Это расставание на месяц стало решающим в наших отношениях: мы оба почувствовали как дороги друг другу. Прошло ещё пара месяцев, и мы решили пожениться. Какая-никакая комнатка у меня была. Да, в старом деревянном доме абсолютно без удобств (да мне-то не привыкать), с печкой и шестью метрами «полезной площади».

Во дворе были сараи, куда мы, жители восьми «клетушек», все молодые инженеры ЦКТБ, складывали дрова. Дрова, естественно, надо было сначала перепилить и переколоть. Зато зимой от печки шёл жар, и полночи в комнатке было тепло. 14 ноября 1964 года мы с Зоей получили свидетельство о браке и считаем этот день днём рождения нашей семьи. Пока что минуло 44 года нашей совместной жизни, и, если даст Господь, хочется отпраздновать, ну, для начала, золотую свадьбу.

А вот свадьба-то у нас была позднее, 5 декабря. Денег на свадьбу у жениха не было (на свой месячный оклад в 100 рублей молодой инженер смог за два года накопить и приобрести лишь юношескую мечту — радиолу «Мелодия»), поэтому пришлось занимать у невесты. Невеста же оказалась расторопнее жениха, сразу после школы пошла работать и сумела кое-что скопить. Как бы то ни было, костюм, рубашку, туфли жениху, платье с аксессуарами (оно живо до сих пор!), туфли невесте и, конечно, обручальные кольца были приобретены.

Свадьба была весьма скромной, в маленьком родительском домике невесты, однако помнится вечно. Каждый год мы с Зоей отмечаем торжественно и день регистрации брака и день свадьбы.

Молодая жена только что поступила учиться в медучилище, но вот что такое молодость и что такое любовь: утром надо было проснуться раньше пяти часов, чтобы успеть на первую электричку из Заволжья в Горький, там с вокзала добраться в центр города на ул. Семашко, отзаниматься по полной программе и вечером успеть на последнюю электричку до Заволжья. В Заволжье надо суметь втиснуться в последний автобус, идущий до Городца, и в 12 часов ночи можно поцеловать полусонного мужа. Утром маршрут повторялся заново.

Этот изматывающий режим продолжался и до, и после рождения первой дочери вплоть до окончания училища в июле 1968 года. Электрички и переполненные автобусы настолько въелись в память Зои, что она всю оставшуюся жизнь вспоминает о них с содроганием.

Ну, а жизнь продолжалась. Никуда не деться от продолжения рода, и в срок, 1 октября 1965 года (ага, пятёркой оканчивается цифра года!), родилась дочка Елена, в обиходе Алёнушка. Пришлось 20-летней мамаше Зое брать в медучилище академический отпуск на год.

Не знаю, как бы мы справились с жизненными трудностями, если бы не помощь Зоиной мамы Валентины (Вассы) Ивановны.

Было бы преступлением с моей стороны не высказать своё отношение к этому прекрасному человеку в моей жизни.

Простая неграмотная женщина, по моему глубокому убеждению, она являлась поистине интеллигентной. Нелёгкая (но очень типичная) судьба выпала ей на роду — то, что называется старинным русским словом — юдоль. В.И. родила и воспитала троих детей. Муж, обычный русский мужик, плотничал по частным заказам. После работы любил выпить, имел «заначку» на опохмелку. Иногда выпивка продолжалась несколько дней. Во хмелю Василий Фадеевич бывал грозен, иногда и бивал супругу, так что ей (и уже вместе с дочкой Зоей) приходилось убегать из дома от его кулаков и ждать за углом дома, пока хозяин угомонится. Официально Валентина Ивановна не числилась на работе, а фактически трудно было найти более трудолюбивого человека: всё ведение хозяйства и заботы о детях лежали на её плечах. Домохозяйка домохозяйке — рознь, а у неё в доме всегда было чисто, прибрано, обед (простой, но всегда вкусный) томился в русской печи.

Жизнь сложилась так, что из троих детей с самого детства ей была ближе всех младшая, Зоюшка. Родила она её очень нескоро, в 36 лет, в преддверии Великой Победы, 13 марта 1945 года, после 10-летнего перерыва от рождения сына Геннадия (Емельяна по паспорту). Старшая её дочь Елизавета воспитывалась под влиянием тётки Анны, потом поступила в Балахнинский техникум, потом, явно не по большой любви, вышла замуж и родила дочку Лидию. В общем, как-то Елизавета всю жизнь не была рядом с матерью. Да и семейная жизнь у Лизы сложилась неудачно: муж Виктор Шкапин, хороший водитель с «золотыми» руками, нередко выпивал, а во хмелю в нём просыпались тёмные инстинкты, наружу вырывались злоба и насилие. Не раз он дрался, даже и с родными людьми.

Сын Геннадий рано стал работать с отцом «по частному», конечно, приобщился к выпивке, уезжал работать в Забайкалье, в Братск. Семью, как таковую, не создал, детей не было. Жизнь прошла без интересов и закончилась в совершенном одиночестве в абсолютно пустой квартире грязного рабочего общежития.

А вот кто с самого детства был духовно близок с матерью, так это Зоя. Душевные отношения с матерью продолжались у Зои все 60 лет и формально закончились только с кончиной Валентины Ивановны. Пишу «формально», потому что на самом деле эти отношения продолжаются, и нередко Зоя обращается к матери и теперь за советом и — верите! — желанием услышать похвалу за какое-либо очень хорошее дело.

Не так много найдётся на свете детей, как Зоя, которые бы в 10-летнем возрасте ходили в суд и доказывали судье, что мама ни в чём не виновата. И ведь ребёнок помог матери! Суд дал лишь штраф, и, Слава Богу! А как дочь боялась, что мать посадят в тюрьму! Сейчас это выглядит смешным, а тогда весь вопрос состоял в том, что Валентина Ивановна перепродала соседке пачку дрожжей…

Я никогда не называл В.И. тёщей, всегда звал мамой, и в этом не было лукавства. Она, как истинная мать, относилась к нашей молодой семье, и очень нас выручила в годы учёбы, а затем и работы Зои. В.И. взяла на себя основную нагрузку по «вождению» маленькой Алёнки. Помните, у Евтушенко: «Россия держится на бабушках…». Зачастую Алёна проводила больше времени у бабуси, чем у нас дома. Это — не забывается, и Алёнка тоже всю жизнь любила свою бабусеньку.

Мама Зои была очень мудрой и очень доброй. Никому и никогда она не желала зла, была очень спокойной по характеру, хотя жизнь её немало ужалила. Она любила всех своих детей, жалела непутёвого сына, будучи уже больной и неходячей, из своей мизерной пенсии отсылала ему деньги на житьё.

Она была очень верующим человеком из старообрядцев нынешнего древлеправославного благочестия (центр — г. Новозыбков Брянской области), соблюдала все посты, но никогда не была фанатичкой веры. Она не заставляла силой ни детей, ни внуков зубрить молитвы, а всей своей жизнью доказала: Бог есть, и все мы, человеки, в его власти.

История последних лет её жизни поражает. Осенью 1992 года она получила сильнейший стресс. Пьяный зять В. Шкапин ударил её палкой по голове, и она слегла после этого. Зоя кинулась к врачам, они приезжали один за другим. У всех вердикт был примерно одинаков: протянет месяца 3-4. Было ей 83 года, как и моей год назад умершей маме. В.И. залегла в своём доме, дочь Елизавета постаралась оградить мать от внешнего мира. Телевизор всегда считался большим грехом и не включался, а радио Лиза убрала. Лежать в постели без участия, без надежды — ужасно. Оживлялась она, когда приходили мы с Зоей или Алёнка. Тут уж мы старались отвлечь её от худых мыслей и выкладывали местные новости.

Ну, и какое время может больной человек провести в постели, почти без движения, в комнате, где нет даже форточки?

Год, два, три?..

Мама Зои пролежала пятнадцать лет!

Последние года два-три с большим трудом даже садилась на кровати. Много раз с кровати она падала, пытаясь сесть, так что пришлось тяжёлым буфетом загородить остатки её жизненного пространства.

Что помогало ей жить? Обстановка в доме явно не располагала к спокойному бытию. Муж Лизы, тот самый Виктор Шкапин, кто бы мог подумать, последний год своей жизни провёл в доме тёщи на кровати, поставленной буквально в полутора метрах от её постели. Виктор слабел, уже не мог и выпивать. Потерял зрение и тихо, Слава Богу, умер, конечно же, давно прощённый Валентиной Ивановной.

Елизавета осталась без мужа в пенсионном возрасте, а дочь её, Лидия — в молодом. Не сложилась жизнь у Лиды с моряком-дальневосточником, уроженцем Городецкого района. На память от бывшего мужа Лида уже в Городце 31 октября 1982 года принесла из роддома маленькую девочку, Юлиньку.

Но как же бывает жестока судьба к людям! Елизавета прожила жизнь не в лучших традициях (хотя усердно всегда молилась), дочерью занималась мало. Затем её дочь, Лидия, осталась молодой без мужа и с малым дитём на руках. Но и этого мало. И вот это бывшее дитё, Юлия, выросшая в худенькую девушку и вышедшая замуж, прожила в замужестве всего около месяца. И ей, как и матери, остался «на память» от супружества ребёнок — как вы уже догадались — девочка…

Вот это сплетение неудачных женских судеб, каких-то фатальных женщин-одиночек и окружало больную маму Зои в течение 15 лет.

Ссоры, скандалы были нередки в этой семье, что не прибавляло сил больной.

Не знаю, за счёт чего жила Валентина Ивановна. Постоянные думы о детях и внуках (а позднее и о правнучке) терзали душу матери. Конечно, Зоя предлагала матери идти к нам, но разве пойдёт 90-летний человек из своего родного дома — хоть во дворец?

Склероза Валентина Ивановна не миновала, и он всё усиливался. Дело дошло до того, что она, всю жизнь проведшая в молитвах, особенно почитавшая святого Николая, спрашивала меня, взяв за руку: «Лёня, а как молиться Николаю-угоднику?».

Слёзы наворачивались у меня на глазах…

Очень боялась она умереть зимой в холода. «Как же будет тяжело долбить землю!..» — волновалась она за будущих могильщиков. Господь услышал её. Умерла она тихо, спокойно, без холодов, 21 октября 2007 года.

Ей шёл 99-й год жизни.

Зоя присутствовала при смерти матери, и с ней случилась сильнейшая истерика. Она не плакала, она рыдала, кричала в голос, готова была раздвинуть стены. Любовь — при жизни, любовь — при смерти.

Валентина Ивановна немало понянчилась и со второй нашей дочерью Наташей. Наташа родилась через 5 лет после Алёнки, в 1970 году (круглая, конечно, цифра!) Ребёнком Наташа была гораздо спокойнее Елены, она и должна была бы прожить спокойную жизнь.

Да ведь жизнь выкидывает разные коленца.

В августе 1977 года мы с Зоей, дождавшись, когда Наташа заснёт, побежали в свой любимый кинотеатр на 9-часовой вечерний сеанс. Не было ещё и 11 вечера, когда мы вернулись домой. Подходя к дому, увидели соседку, стоявшую у нашего окна (мы живём на 1-м этаже) и пытавшуюся успокоить отчаянно ревущую нашу дочку. Оказывается, Наташа проснулась и, не обнаружив нас дома, впала в ужасную панику. По моему детскому пути (помните, пробивал стену молотком!) она не пошла, а вот взобралась на подоконник и изо всех сил кричала, звала непутёвых родителей.

Этот сильный стресс не прошёл даром, у Наташи стали выпадать волосы на голове и появились даже проплешины. Конечно, мы забили тревогу. Зоя сумела достать направление в Московский научно-исследовательский институт, занимавшийся подобными проблемами. Три недели наша дочь пролежала там, припоминаю, на ул. Короленко. Слава Богу, помогли молитвы наши, Валентины Ивановны (да и моей мамы, которая была тогда в Москве и навещала Наташу в больнице). Дочка стала поправляться, лысинки начали зарастать, а волосы у неё всегда были замечательными. Оставлять её одну мы больше не рисковали ни из-за какого чудесного фильма.

Пришлось, правда, пойти в школу Наташе не 1 сентября, а дней на 10 позднее.

Алёнка в детстве, да и большую часть своей жизни была очень худенькой и маленькой. Она была столь мала, что мы с Зоей не решились отдать её в школу со сверстниками (формально, правда, ей не исполнилось 7 лет (день рождения 1 октября), а пошла учиться почти в 8 лет, в 1973 году.

Училась она хорошо, но не блестяще. Всё же в 1983 году после окончания школы без протекции и взяток поступила в Горьковский госуниверситет, правда, по баллам на заочное отделение, на филологическое отделение.

Конечно, сразу после школы пошла работать (библиотекарем в соседнюю школу). Зарплата очень маленькая, но всё же хоть что-то.

Училась в университете Алёна неплохо, но повторила судьбу матери: в конце учёбы вышла замуж и родила дочку. Так что окончание вуза прошло в мучениях, но всё же состоялось.

Замуж Алёна вышла за одноклассника, хорошо учившегося в школе, затем в политехническом институте. Всё было по любви, затем рождение дочери Сашеньки в 1987 году. И всё бы хорошо, да не сложилась семейная жизнь у Алёны.

Муж нашёл свою юношескую любовь (к тому времени разведённую с первым мужем), и у него проснулись чувства.

Случилось это в 1992 году, когда Саше было 5 лет. Муж и его родня оказались ужасно мелочными и меркантильными. При разводе (по его заявлению) у него остались квартира, гараж, автомобиль, земельный участок и половина того, что оставалось в квартире. Перед этим Алёне пришлось уйти из родной школы, где у неё всё складывалось очень удачно (русский язык и литература), но доняли кляузы матери мужа. Пришлось искать работу в Нижнем Новгороде, нашлось лишь место в милиции. Работа — не сахар, но где нас ждут?

Чуть не весь 1993 год был занят непрерывными заседаниями в суде (муж подавал массу исковых заявлений, а после судебных решений — апелляции вплоть до (это правда) Верховного суда РФ. Вот это сутяга! Не хочу даже вспоминать его фамилию, противно.

Вот так с 5-летнего возраста у нас с Зоей появилась «третья дочка», дочка-внучка Сашенька, которую мы растили, учили, выдали замуж, и которая вот-вот сделает нас прадедушкой и прабабушкой.

1993 год прибавил мне много седых волос и унёс несколько лет жизни (ведь мне пришлось представлять интересы дочери в суде; она-то работала уже в Н. Новгороде.

Но если бы знать, какие испытания принесёт нам судьба с младшей дочерью!

Алёнка же не очень долго была в разводе. Вскоре после окончания судебных процессов, оставшись фактически ни с чем, она нашла холостого парня чуть моложе её, спокойного по характеру, профессионального водителя.

Вскоре у них появился сынок Мишенька Захаров, в 1997 году. Так что Елена, можно сказать, нашла место в жизни. Жильё у неё есть, Миша самозабвенно любит футбол (что льёт бальзам на душу деда Лёни), муж Андрей, хоть и полный, зато могучий и спокойный, так что сильно жаловаться на судьбу было бы грешно.

Как ни тяжело было пережить нам с Зоей то, что произошло с Алёнкой, но судьба Наташи может кого угодно ввести в прострацию.

В отличие от «заморыша» Алёнки Наталка росла крупной стройной девушкой с красивыми волосами. После школы Наташа поработала санитаркой у Зои в поликлинике, а через год поступила в Горьковское медучилище на отделение зубных врачей. Стала зубным врачом. Пару лет за ней ухаживал высокий парень Володя, позвал замуж. Наталка согласилась и «сгоряча» произвела на свет дочку Катю (1993 год) и сыночка Сашу (1995 год). Хотя у Наташи была квартира в Н. Новгороде и намечалась работа в поликлинике, проявился вдруг современный характер у Володи — абсолютный пофигизм, равнодушие к судьбе семьи, судьбе детей. К тому же муженёк воспылал любовью к сотруднице, незамужней даме. Наташа помучилась, но всё же дело закончилось разводом.

Остаться одной в 28 лет с двумя малыми детьми, трёх и пяти лет, не имея сносно оплачиваемой работы — это было ужасно! Но это случилось!

С тех пор Наташа начала курить и не может пока расстаться с этой плохой привычкой.

В 90-х годах закончила как-то между делом Наташа курсы парикмахеров, вот это и стало её профессией. Бьётся Наталья как рыба об лёд, воспитывает двух детей, которые становятся всё более старшими и неуправляемыми. Если бы не помощь (всю-то жизнь) мамы Зои, честное слово, не знаю, как бы они выжили.

Мои читатели, наберитесь терпения, хочу порассуждать об отцах и детях, о разных поколениях.

Ну вот, скажете вы, старая песня старого ворчуна о том, как было хорошо раньше, как стало плохо теперь.

Ну, не совсем так.

Конечно, я понимаю: цивилизацию, технический прогресс остановить нельзя. Успехи информационных систем, ТВ, мобильных телефонов, бытовой техники, множество автомобилей, поездов, самолётов — этого не избежать, да и вряд ли надо. Однако цивилизация нанесла многочисленные бреши в моральных устоях людей. Да, крик каждого последующего поколения вслед за Цицероном: «О tempora! o mores!» кажется вечным.

Не собираюсь говорить от имени поколения. Я хочу сказать только от своего имени, ну и об опыте своей семьи.

Во времена моей молодости был безусловный диктат идеологии, называемой коммунистической. На словах в этой идеологии всё было превосходно. Одним из краеугольных камней в ней было понятие о семье, детях, воспитании.

И, поверьте, так или иначе этот принцип в обществе работал. Всё делалось для поддержания брака, семьи, детства. Да, конечно, всё было ужасно и-де-о-ло-ги-зи-ро-ва-но (фу, еле выговорил), но много усилий тратилось, чтобы браки, семьи не распадались, и эта атмосфера принятия семейных ценностей преобладала в моральном климате общества. Что, скажете вы, не было разводов, драк в семье, любовниц и любовников? Да сколько угодно! И всё же это не было нормой, а нормой как раз была семья, дети, коллективное воспитание.

Сказать родителям: «Предки, я поживу пару месяцев с Маринкой, может, что склеится!» — было просто немыслимо.

В нашей семье Лисиных произошло так: сестра Евгения очень долго, до смерти прожила с армянином Михаилом, брат Юрий со своей Тонечкой миновал 50-летний рубеж семейных устоев, я надеюсь прожить ещё 4 месяца и отметить сапфировую (45 лет) свадьбу со своей драгоценной супругой Зоей.

Мы — исключение?! Не думаю.

Каждый год в нашем районе торжественно отмечают «золотые» свадьбы. И каждый год на это мероприятие собираются 20-30 семей!

Что же теперь? Цивилизация, технический прогресс во многом избавил людей от физического труда в поле и, особенно дома, что, конечно, не может не радовать.

Однако господство информационных технологий: ТВ, мобильные телефоны, компьютеры (с игралками-стрелялками-убивалками) — вытеснили живое общение людей, духовные связи стали ослабевать, а иногда и прерываться. Нет, ещё не раз вспомнишь жеребёнка в Есенинском «Сорокоусте» (город молох- паровоз победил живого скакуна, олицетворяющего природу-деревню).

Ну, а теперь — вы сами знаете что. Молодые люди очень редко вступают в брак, как говорится, с чистого листа. Нет, надо пожить хотя бы с полгодика, притереться (или не притереться), потом можно что-то решать.

А вот то, что за эти несколько месяцев обычно производится на свет ребёнок (чуть позднее, когда молодые уже и расстались), как-то и не думается. Отчего же так? Да нет у многих молодых нынешних людей нравственного стержня. Соблазны в современном мире выглядывают из всех щелей: пиво, вино, водка (в ха-ро-шей компании с музычкой, танцами, шашлычками), игромания, мечта об автомобиле, квартире. Всё бы это было неплохо, если достигалось честно и своим горбом. А хочется-то много и сразу!

Где тут спрятались семейные ценности?

Ну, старички, вы даёте! Какие-такие ценности, а на что СЕКС?! Прошли времена СССР, когда (это давно стало афоризмом) прозвучало: «Секса у нас нет!!».

ЕСТЬ!! И легкодоступный, и безопасный, и опасный, и очень опасный — на выбор. Чего ради связывать себя семейными узами, да ещё (не к ночи будь сказано) ребёнком — мокрым, сопливым, вечно орущим? Кому это надо?

Ну и получается, что и браков-то теперь не так много, а вот матерей-одиночек (и детей без отца) — ужасное количество.

Я нарисовал слишком мрачную картину?!

К сожалению, она правдива, доказано опытом наших детей.

Обе дочери были в юности и хороши собой, и достаточно умны, и получили образование, и мы с женой старались часть нашей души вложить в их детские души. Ну, чем не предпосылки для удачного брака?

Итог: старшая, Елена, осталась с 5-летним ребёнком на руках у разбитого корыта, «безо всего»; младшая, Наталья, и вовсе, как в кошмарном сне — с 3-летним сыном и 5-летней дочерью в ужасные 90-е годы.

Я не собираюсь оправдывать обеих дочерей. Очевидно, было что-то неправильное в их отношениях с бывшими мужьями. Но — это уж точно — обе они всеми силами старались удержать семью, удержать ОТЦА своих детей. Не они, а мужья захотели «свободного плавания», забыв о родных детях.

И если мужа Елены, несмотря на всё его мерзкое меркантильное поведение в судейских битвах, ещё могу хоть как-то оправдать (после развода он мгновенно женился и тут же произвёл на свет долгожданного сыночка), то поведение мужа Натальи абсолютно подходит под моё описание нынешней действительности.

Ну, смотрите: человек сотворил двоих детей, дочь и сына; есть жена, умеющая (кроме любви) готовить, стирать, в общем, ухаживать. Нет, меняю всё это богатство на вольную жизнь, без забот о семье. Так жить проще, легче, веселее.

Никто из нас не мог понять, как этот высокий, тощий, совершенно некрасивый молодой человек мог решиться на такой шаг? В разговоре с одним из приятелей он открыл «философию» своего поведения. «Я, — сказал он, — одинокий волк».

Вот так, ребята, одинокий волк не может быть привязан к семейному очагу.

Удивляет поведение этих «волков» после развода.

«Старший» платил алименты только по исполнительному листу (с задержками и судебными исками с его стороны), «младший» не делал и этого, а платил, «когда есть деньги». В воспитании же родных своих детей «старший» не принимает участия, «младший» — по минимуму кое-что делает.

Зачем я всё это пишу?

Да, конечно, оба эти неудавшиеся мужчины давно прощены мною, но сердце-то болит. Болит сердце и за сломанные жизни дочерей, но, особенно за судьбу их детей, наших внуков. Беспокоят нас с Зоей дети Наташи. Одно слово — «безотцовщина».

* * *

Повествование моё близится к концу. Но собираюсь я его закончить вовсе не в «миноре», а совсем даже в «мажоре». Мажор этот называется любовь.

Любовь к моей единственной, драгоценной жене. Вы скажете, как это я посмел что-то вякать о таком великом чувстве? Может, я решил сравниться с волшебными звуками Александра Сергеевича, Михаила Юрьевича, Ивана Сергеевича, Александра Александровича, Александра Ивановича, Сергея Александровича, Владимира Семёновича, ну, и других чародеев великого русского языка?

Да нет, конечно, видимо, я не умру от скромности, но не собираюсь и вступать в соревнование с корифеями.

Я просто, очень просто хочу рассказать о своей любви теми словами, которые знаю и которые идут от моего сердца.

Если браки совершаются на небесах, то наш с Зоей точно зарегистрирован в небесной канцелярии. Вы думаете, мы с женой два голубка, больше 40 лет воркующие друг у друга на плече?

Да нет же, ребята.

Многое было в нашей семье: и ссоры, даже скандалы, и оскорбления, и некоторое, целомудренно скажем, физическое насилие — скрывать не буду. Раннее рождение дочери (Зое было всего 20 лет) с одновременной учёбой и всегдашним нелёгким трудом (как стала она работать после школы, так и трудится до сих пор, в 64 года), бедное, просто нищенское существование нашей молодой семьи (зарплата инженера составляла всего 100 рублей) доставили массу неприятностей в наш быт. Но это у Владимира Владимировича семейная лодка разбилась о быт. Наш корабль оказался прочнее, чем у «горлана главаря». Помогло, конечно, и окончание учёбы Зоей (в 1968 году), устройство её на работу зубным техником и рождение второй дочки, и, как же! — помощь обеих наших любимых матерей, и материальная, и душевная, и «вождением» с нашими детками. Как можно это забыть или недооценить?

Много добра, ласки, душевного тепла вложила в наших детей мама Зои, абсолютно не прикладывая к этому каких-то специальных усилий. Просто она была сама такая: добрая, понимающая, доказывающая что-либо не криком (никогда!), а тихим спокойным убеждающим голосом.

Незаменима и помощь моей мамы и по «вождению» и, если позволяли наискромнейшие её доходы — материальные.

Ну, а инженер (я) стал ведущим инженером, чуть прибавилась зарплата, но основой материального благополучия семьи всегда был труд Зои. Она могла работать не 8, а 10-12 часов в день, она могла второй раз часов в 10 вечера снова придти на работу и трудиться до 12 ночи. Она смогла стать хорошим специалистом, к которому люди шли. Материальное состояние семьи улучшилось, но не настолько, чтобы жить без забот.

Что-то я сбиваюсь из духовной сферы в материальную. Но ведь жизнь состоит не только из поцелуев и поглаживаний. А материальное — оно переплетается ведь с духовным. Зачем Зоя всю жизнь трудится, не покладая рук? Только для блага своей семьи. Лично ей, конечно, хотелось и модно одеться, и украсить квартиру, и, позднее, иметь автомобиль, но интересы семьи она всегда ставила выше своих.

Она никогда не жила «для себя».

Ну, вот дети выросли, сами стали родителями, казалось бы, теперь можно и пожить «для себя», ну, для нас двоих.

Нет, вы не знаете мою Зоюшку.

Во-первых, у нас с 1993 года жила и воспитывалась третья «дочка-внучка» Сашенька со всеми заботами и расходами.

Во-вторых, чуть-чуть «оперившись», Зоя начала помогать («не учите меня жить, а…») материально сначала старшей, а затем и младшей дочери.

И эта помощь продолжается (по мере возможности) до сих пор.

Зоя очень общительна. Большинство людей, с которыми мы знакомились во время путешествий, становились потом нашими хорошими приятелями на долгие годы. Очень знакомо ей чувство сострадания. Много лет она кормит у нас дома бывшую санитарку поликлиники. Та практически не пропускает ни одного воскресенья. Приходит и пообщаться, и покушать, и взять с собой.

Но этого мало. Зоя подаёт еду Христа ради убогому бывшему соседу, молодому парню. Он, конечно, бездельник (с руками, ногами, здоровый — кроме головы), попрошайничает в магазине (имеет квартиру, мобильник, курит, выпивает), но Зоя не отказывает в пище. Наши соседи пугают: «Смотрите, Лисины, Сашка ведь болеет чесоткой, да ещё мужики его используют … не подхватите заразу!».

Но Бог миловал.

Зоя постоянно о ком-то заботится, и забота эта бескорыстна. Нет, она не раздаёт всё своё добро, а именно помогает по мере сил и возможностей.

Если писать о том, какая она хозяйка, надо потратить кучу бумаги. Она сама великолепно готовит и даже любит это делать (для любимых людей). Но этого мало — она научила хорошо готовить и обеих дочерей и внучку Сашу. Теперь у Саши своя семья (пока лишь муж Сергей Гузов), но она постоянно спрашивает у бабушки совета, как что приготовить.

Зоя к тому же — новатор по натуре. Она физически не может надеть то, что именуется старушечьим, следит за модой (конечно, учитывая возраст), нередко восхищая своими нарядами окружающих. Если я абсолютный консерватор и ретроград по части интерьеров квартиры, то она с трудом выдерживает 2-3 года без смены обстановки. Причём не обязательно это заключается в замене мебели, часто это лишь перестановка либо «освежение» за счёт части чего-то нового (шторы, коврики, обои, светильники и т.д. и т.п.).

Как она терпит наши книжные стеллажи, сплошь закрывающие одну стену комнаты, вечно удивляюсь. Видимо, лишь из-за большой любви … к мужу (не к книгам же!).

Ну, что, хорош портрет ангела с крылышками?

Нет, ребята, кроме массы достоинств, у моей дражайшей супруги имеется немало недостатков, она ведь живой человек, и даже отростки крыльев я у неё (пока) не прощупал.

Но если вы ждёте, что я сейчас назову хотя бы некоторые её антидостоинства, то — не дождётесь!

Я думаю, что любовь, как цветок, можно вырастить, ухаживать за ней, поливать и подкармливать необходимыми веществами, и пока это продолжается, она не умрёт.

Наоборот, любовь в зрелом, тем более в пожилом возрасте прекрасна!

Когда после утренней совместной молитвы Господу Богу я слышу от жены такие простые и такие великие слова: «Милый, я люблю тебя!» — сердце моё сжимается от огромной нежности и благодарности к своему любимому человеку.

Ребята! Мне не 20-30-40-50-60, мне — 70 лет!. Я испытываю великое счастье, какое только может быть у человека, у мужчины!

И я говорю совершенно искренне: если когда-нибудь моей дорогой супруге для выздоровления понадобится любой орган тела человека, я с радостью отдам ей и руку, и ногу, и почку, и глаз, и что угодно, лишь бы продлились дни её жизни.

На один из юбилеев Зои я вручил ей несколько больших поздравительных открыток. Там были стихи и эпитеты, которыми я хочу её называть. Не буду приводить всё послание, остановлюсь лишь на некоторых, абсолютно верных.

Итак, послушайте, моя любимая жена:

«Дорогая, верная, необыкновенная, пленительная, чувственная, бесценная, несравненная, миловидная, энергичная, прелестная, заживляющая, гостеприимная, необходимая, чарующая, одарённая, подлинная, неунывающая, славная, простосердечная, дивная, неизгладимая, лакомая, домашняя, волнующая, благодарная, созидательная, озарённая, яркая, прозорливая, умная, справедливая, удачливая, ладная, преодолевающая, притягательная, оптимистичная, ласковая, нежная, смелая, чудесная, жизнеутверждающая, честная, исцеляющая, чародейка, светлая, отдающая, лучезарная, двужильная, возбуждающая, достойная, благожелательная, надёжная, эмоциональная, особенная, душевная, неувядаемая, мудрая, упорная, ладушка, лучшая, сердобольная, добрая, волшебная, искусная, успешная, родимая, заботливая, оберег, возлюбленная, врачующая, желанная, кормилица, любава, незаурядная, ненаглядная, радостная, удивительная, ясная».

Как видите, обошёлся без «алмазной» и «бриллиантовой».

Всё, заканчиваю. Да, мы не молодеем. С годами появляется всё больше болячек. Всё же хочется ещё пожить, если и со склерозом (куда же от него), то хотя бы без маразма.

Желание самое большое (и обоюдное с супругой) — прожить бы десяток лет, двигаясь на своих ногах, а умереть, если не в один день (не настолько мы праведны!), то хотя бы в один год.

Желаю всем одолевшим эти правдивые воспоминания мира, добра и обязательно, любви.

Р.S.

13 июля 2009 года в 13 часов 10 минут в роддоме г. Заволжья наша внучка Сашенька точно в срок родила девочку. Пока что родители не придумали ей имя. Среди кандидатур Мария, Марина, Анна … Но я точно знаю, как зовут малышку.

Её зовут ЖИЗНЬ!

Жизнь продолжается.

2005–2009 годы,
город Городец Нижегородской области