За долгие годы трудовой деятельности человек на склоне лет собирает целую коллекцию различных почётных грамот: «За долголетний самоотверженный труд», «За победу в социалистическом соревновании», «В честь юбилея Великого…» и т.д. Бывает, предавшись сладостным воспоминаниям, человек начинает перебирать эти слежавшиеся толстые бумаги, вглядывается в даты, подписи, печати, орнамент, рисунки, множество красных знамён.

Недавно и мне попала в руки папка с моими трудовыми успехами. Где-то на самом её дне оказалась уж очень ветхая почётная грамота, написанная на двух языках — русском и казахском. Грамота сильно обтрепалась по краям, но текст сохранился прекрасно:

«Акмолинский обком комсомола награждает Лисина Леонида Александровича, студента Горьковского института инженеров водного транспорта за активное участие в уборке урожая в 1958 году»

Воспоминания нахлынули: 1958 год, уже вторая поездка в Казахстан. До этого, лето и осень 1957 года — первое знакомство с целиной.

А ещё за три года до этих событий мартовский (1954 года) Пленум ЦК КПСС принял Постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель».

И вот, в начале 1954 года из Москвы и Киева по путевкам комсомола выехали на целинные земли первые группы молодых энтузиастов. Зазвучал комсомольский призыв «Даёшь целину!». Очень скоро лучшие советские композиторы сочинили прекрасные песни, лучшие режиссеры и актеры сняли запоминающиеся кинофильмы на «целинную» тему, прославляющие героический труд молодых целинников. С утра и до ночи в ушах звучал припев песни:

Едем мы, друзья, в дальние края,
Станем новосёлами и ты и я!

Не прошёл мимо всесоюзного начинания и комсомол ГИИВТа (то есть абсолютно все студенты), моего родного института.

Практически в полном составе весь курс кораблестроительного факультета вместо законных летних каникул двинул в путь — «на целину!».

Итак, два лета, 1957 и 1958 годы — мы без каникул, но ведь как помогли стране!

Срывался учебный цикл занятий, в деканате хватались за голову, сдвигались сроки контрольных работ, проектов, зачётов и экзаменов — но ведь нехватку продовольствия в стране надо ликвидировать!

Ничего, что вернулись с «первой» целины мы только в октябре 1957 года, зато почти у всех в сумке лежала почётная грамота, да и заработанные и не полученные деньги обещали вскоре прислать «на институт».

Ну, а на «вторую» целину мы ехали уже опытными работягами, вкусившими тяжесть и сладость пыльного, грязного, тяжёлого физического труда, ночные подъёмы по спасанию «горевшего» в громадных буртах на току зерна, отсутствию элементарных удобств, скудость питания. Что это за трудности, когда тебе 17–18 лет?

Так вот, хочу рассказать всё же о «второй» целине, 1958 года.

Состав наших «целинников» почти не изменился, считанное количество студентов корфака «по состоянию здоровья» остались дома, в Горьком. Почти все «первые целинники» стали в итоге и вторыми. На этот раз в той же Акмолинской области Казахстана мы попали в совхоз. Жили в вагончиках: ребята — в одном, девушки — в другом. Девчата работали на току — по приёмке и отправке зерна, ребята — в поле, копнильщиками, а самые смелые — помощниками комбайнера. Я уже второй год попал в копнильщики. Работа эта не очень трудная. Но ужасно пыльная и довольно ответственная: копну из приёмника соломы надо положить на поле точно в общий порядок. На деле это не всегда удавалось: ведь солома идет неравномерно и порой забивает соломоприёмник. Копнильщик с вилами наперевес яростно сражается с безжалостной соломой, разбрасывая её по углам приёмника, но иногда не в силах справиться с огромным потоком стеблей. Тогда забивается подающая труба, приёмник переполняется, и копну в спешном порядке приходится выбрасывать на поле где попало. Бывало, что копна не вылезает на поле, хоть ты тресни. А солома-то всё идет! Идет и комбайн по полю, захватывая своими лопастями всё новые снопы пшеницы, не слышит из-за шума техники комбайнер мои вопли об остановке. Конечно, я слетаю на землю, бегу к комбайнеру и ору изо всей мочи. Комбайн, наконец, останавливается, выходит хмурый комбайнер. И я получаю изрядную порцию ну очень крепких чисто русских выражений. Уже общими усилиями освобождаем приёмник от копны, трубу от соломы и едем дальше.

На голове у меня огромные страшные очки (иначе просто невозможно работать), но пыль проникает всюду и толстым слоем ложится на кожу и под рубашку. Вечером (ближе к ночи) доползаем до вагончика, кое-как смываем пыль и грязь с тела (у вагончика стоят большие рукомойники с сосками), что-то холодное едим в столовой, идём к себе, я залезаю на двухярусные нары и проваливаюсь в небытие. Ни разговор рабочих у вагончика, ни шум машин и работающих (солярку не жалели!) тракторов, лязг их гусениц, ничто не могло нарушить наш незыблемый сон. Без сомнения, если бы и из пушки стреляли в трёх метрах от вагончика, мы бы и не пошевелились. Ну, а утром ни за что бы мы сами не встали. Но часов в 5-6 утра бригадир совхоза, зайдя к нам, бьёт железом о железо, и в голове что-то начинает проясняться. Хмурые и сонные ползем мы к общему рукомойнику, споласкиваемся, готовимся «снова в бой». Ничто, казалось, не может разбудить нас ночью.

Да вот нашлось такое средство, правда, только для меня.

Не поверите, но однажды ночью я проснулся! Проснулся сам, без всякого бригадира. А проснулся от сильной боли где-то в области паха. Спросонья я ничего понять не мог, слышал только что кто-то будто иглой пытается меня пронзить. Хорошо хоть, я не закричал.

Окончательно проснувшись, я полез рукой где-то в низ живота. Не игла меня колола, кто-то зубастый кусал меня и очень больно. Я провёл рукой по животу, обеим ногам (откуда они начинают расти), схватил этого неизвестного мне врага, сдавил его, что-то потекло у меня по руке, но боль… Боль совсем не прекратилась, она продолжалась и где?!

Подлое существо вгрызлось мне в мошонку и явно стремилось в её глубь!

Я не был ещё женат, да и вообще пребывал девственником, и перспектива лишиться потомства меня явно не вдохновляла. Я пытался ухватить врага хоть за что-то, что от него осталось. Пустой номер! Часть его, главная, зубастая, была уже во мне. Кожу мошонки он не прогрыз, но въелся достаточно глубоко. Я пытался его выдавить, нажимая на свою бедную кожу. Он, вернее его остатки, и не думали вылезать.

Я скатился с верхних нар, вышел из вагончика и, поскольку уже стало светать, попытался рассмотреть врага. Ничего не было видно, только большое красное пятно разливалось у меня под руками. Я снова залез на своё «спальное место» и, о чудо усталости! — забылся сном. Утром бригадир был на месте, и снова мы безропотно вставали, умывались, комбайны ждали нас. Конечно, никаких врачей у нас не было. Кому-то сказать о своей беде я не решился, сгорел бы от стыда. Весь день в паху (назовем так больное место) была сильная боль, которая ещё усиливалась при работе и ходьбе. Однако молодость взяла свое. «Зверь», слава Богу, оказался не заразным. Конечно, в паху ещё болело с неделю, да и прошло. Правда, на месте укуса образовался большой бугор, который исчезал ещё примерно с месяц.

Ну, а потом… Потом была долгая жизнь с окончанием института, женитьбой, рождением двух дочерей. В общем, всё как у людей.

Смотрю я сейчас на почётную грамоту Акмолинского обкома комсомола, вспоминаю ударную работу и… кое-что ещё…