Говорят, быстрее всего люди знакомятся в дороге. Не всегда. Примером могло служить наше купе. Все попутчики занимались своими делами, и общего разговора не получалось.

Я лежал на верхней полке и читал. Внизу расположилась молодая женщина с ребёнком. Женщина не красавица, хотя и не дурна. Одета несколько неряшливо, волосы растрепались. Но ей было явно не до себя, так как всё время она занималась сыном. Ребёнку не больше трёх лет, но это был, судя по всему, сущий бесёнок, который ни минуты не мог посидеть спокойно.

— Ну, Дима, — просила мать, — не шали. Зачем лезешь в чужую сумку?

Сын просил то молока, то чаю, то яблоко, то конфету. Иногда он убегал в коридор, но мать вновь водворяла его в купе.

— Дима, не трогай дядин пиджак, не примеряй его шляпу, — просила мать и тут же пугала: — Вот приедем к бабушке в деревню — всё ей расскажу.

Я заметил, однако, что шалости ребёнка ничуть не огорчали мать. Когда же шум от проделок был чрезмерным, она брала сына на руки.

— Ах ты, мой баловник,— целуя его, говорила она, — посиди хоть минуту спокойно.

И лицо её, озарённое тихой, довольной улыбкой, светилось радостью и счастьем. Она и сама в такие минуты преображалась и становилась привлекательней и женственней.

На другой нижней полке ехала пожилая женщина, которая всю дорогу смотрела в окно, отчего казалось, что её ничуть не волнуют соседи по купе. Лишь изредка бросив быстрый взгляд на попутчиков, она вновь отворачивалась к окну, где в вечерней темноте мелькали огни полустанков, со свистом проносились встречные поезда.

Можно было подумать, что у неё что-то случилось и ей вовсе не до посторонних. Когда-то она была, видимо, очень красива. Да и теперь следила за внешностью: аккуратная завивка, подкрашенные губы и брови. Но годы взяли своё, и нетрудно было догадаться, что молодость её осталась далеко позади.

Поведение женщины показалось мне несколько странным с момента отхода поезда из Москвы, где провожали только женщину с ребёнком. Провожала, как я понял, свекровь, которая, как и все в подобных случаях, помогала уложить вещи, давала наставления, любовно прощалась, особенно с внуком.

Пожилая в это время сидела, отвернувшись, не интересуясь происходящим. Лишь изредка она окидывала присутствующих каким-то строгим, изучающим взглядом и вновь отворачивалась к окну, где сквозь стекло на перроне видна была обычная привокзальная сутолока.

В дороге так никто из взрослых не сделал попытки познакомиться, и вскоре все легли спать.

Сон в пути неспокойный, об этом знает каждый. Просыпаясь, я каждый раз замечал, как бережно и заботливо мать поправляла одеяло на спящем сыне, как тяжко вздыхала и ворочалась пожилая.

Встали все рано. Мать одевала сына, который был явно невыспавшимся и капризничал. Пожилая уже сидела у окна, отвернувшись по-прежнему к окну.

Я пошёл умыться. На обратном пути в коридоре я увидел нашу молодую попутчицу, которая беседовала с проводником. Подумалось, с кем же сын? Я поспешил в купе, но, глянув в чуть приоткрытую дверь, застыл от удивления. Пожилая женщина нежно прижимала к себе чужого сына, гладила его по маленькой головке, целовала. Подглядывать было неудобно, и я раскрыл дверь. Женщина тотчас оставила ребёнка и отвернулась к окну. Только повлажневшие веки и мелко дрожащие руки выдавали её волнение.

Пришла молодая женщина. Оказалось, что на ближайшей остановке им надо сходить. Она взяла ребёнка, вещи и, попрощавшись, направилась к выходу.

Мы остались вдвоём. Вид пожилой женщины был грустным и задумчивым, глаза блестели от слёз.

— Извините, — произнёс я. — Что-нибудь случилось?

— Нет, нет. Ничего, — торопливо ответила она и тихо с грустью добавила: — Всё равно мужчине этого не понять.

Потом, узнав, что я журналист, она немного успокоилась и вытерла покрасневшие веки.

— Пожалуй, я расскажу вам о своём горе, — тихо сказала женщина. — Может быть, когда-нибудь вы об этом напишете. Мне уж никто не поможет, а вот других это заставит задуматься.

Потом она помолчала, и в тишине было слышно, как ведут свой нескончаемый перестук вагонные колёса. Под этот перестук женщина начала свой рассказ.

Личная жизнь не удалась, хотя в молодости, по признанию знакомых, она была красивой. Легкомысленный брак, развод, а когда родился сын, она оставила его в роддоме, оставив записку, что отказывается от ребёнка.

— Мне хотелось жить красиво, — с горечью произнесла женщина, — только для себя. А кончилось всё плохо. Когда я вновь вышла замуж, то рожать детей уже не могла. Спохватилась, стала разыскивать своего сына, но было поздно. Из Дома ребёнка он попал в другую семью. Потом умер муж, и на склоне лет я осталась одинокой и никому ненужной. Мне нестерпимо захотелось повидать сына. После долгих поисков мне всё же удалось узнать его адрес.

Она помолчала, вытерла платком глаза и продолжала:

— Он живёт под Москвой вместе с новой матерью, женой и ребёнком. Несколько часов я ходила возле дома и, встретив, тотчас узнала по родинке на щеке и тем неуловимым признакам, которые известны только матери. Я сбивчиво спросила его, как пройти на какую-то улицу, и заплакала. «Что с вами, мамаша?» — спросил он. А меня всё это разволновало, и я зарыдала ещё сильнее. Он недоумённо смотрел мне вслед.

— Затем мне удалось узнать, что его жена с сыном уезжают в деревню. Мне было по пути, хотя стоило труда достать билет в одно купе…

— Значит?

— Да, да, это так, — подтвердила она мою догадку, а затем грустно добавила: — Этот мальчик мог быть моим внуком. А сейчас, когда вспомню тишину и пустоту в доме, мне становится не по себе.

Она заплакала. Мне было жаль пожилую женщину, но чем я ей мог помочь? Как будто прочитав мою мысль, она добавила: «Я никого не виню. Только себя…»

Поезд замедлил ход.

— Моя станция, надо выходить. — Она торопливо оделась, взяла сумку и, попрощавшись, вышла.

Поезд остановился на каком-то полустанке. Я выглянул в окно. По безлюдному перрону вдоль поезда не спеша шла моя попутчица. Она как-то поникла и, казалось, постарела сразу на много лет.

Стояло пасмурное осеннее утро. Небо заволокли серые тучи, моросил мелкий, нудный дождь. Поезд тронулся. Я продолжал смотреть в окно, пока женщина не скрылась в моросящей белёсой пелене.

1981 год