После длительного перерыва мне вновь пришлось побывать в Санкт-Петербурге, с которым у меня связана служба в армии, учёба в университете. Прогуливаясь по Васильевскому острову, я с трудом узнавал прежние места — появились новые рестораны, гостиницы, торговые центры, да и старые здания преобразились и всё это придавало современный колорит в столь ранее знакомый пейзаж.

Из глубины станции метро «Василеостровская» непрерывным потоком двигались люди. Я стоял возле киоска «Союзпечати», и вдруг среди идущих людей один показался мне очень знакомым. А он, испытывая, видимо, подобное чувство, встал рядом со мной около стенда с объявлениями. Мы оба мучительно вспоминали, где мы раньше встречались. Но вот он закурил, и я заметил оригинальную татуировку на левой руке в виде якоря с замысловатой обвитой якорной цепью вокруг, и я всё вспомнил…

Срочную службу в армии я проходил в Ленинграде, как в то время назывался город, и был определён шофёром. Опыта вождения мало, город большой и незнакомый. При нашей части для ремонта и обслуживания некоторых объектов, был специализированный автомобильный отряд, сформированный частично из гражданских водителей. К одному из них, Геннадию Парфёновичу Воробьёву, я был прикреплён в качестве стажёра.

Геннадий был жизнерадостный крепыш, который водил машину уверенно и лихо, а когда удачно делал рискованный обгон или проскакивал под жёлтый свет светофора, довольно приговаривал: «Учись, молодой. Это тебе не на плацу топать или на камбузе картошку чистить».

Общительный, уже в первый день я знал, что он призывался их одной деревни Вологодской области, отслужил на Балтийском флоте и решил остаться жить в Ленинграде. В то время для иногородних были сложности с пропиской, для этого он быстро женился. У жены от первого брака дочь-школьница. Ёму в то время было уже за 30 лет и он, конечно, казался мне стариком. Несколько раз бывал у него дома на Васильевском острове, где он занимал с семьёй две комнаты в большой коммунальной квартире.

Жена его показалась мне женщиной энергичной, симпатичной, но было в ней что-то резкое, надменное, а мужа, казалось порой, ни во что не ставила, так как, если он в чём-то с ней не соглашался, то она презрительно ухмылялась, взгляд становился колючим, и она, называя его всегда по фамилии, говорила «а тебя вовсе и не спрашивают» или «много ты в этом понимаешь». Детей от второго брака у них не было: почему — я не знал, а вопросов на столь деликатную тему не задавал.

Шофёры жили дружно, частенько по различным поводам и без таковых в гараже выпивали, знали друг о друге многое. Однажды Геннадий сообщил коллегам, что, уступив давлению жены, взялся за строительство дачи. Жена, с присущей ей энергией и с помощью командования «выбила» участок в Выборгском направлении в 60 км от города, что считалось, по тем временам, удачно и почти рядом.

С этих пор он был поглощён заботами: доставал кирпич и пиломатериалы, договаривался с каменщиками и плотниками, решал другие хозяйственные вопросы. При этом конечно, пути реализации задуманного были не всегда праведными и законными, да и автомобиль он использовал для своих целей нещадно. На расспросы друзей о даче рассказывал обстоятельно: сколько будет комнат, какая она будет шикарная и как весело будет отмечено новоселье. Но мне как-то наедине он признался, что трудностей много, делает всё совершенно один, что это всё ему надоело, и не было в его голосе уже тех жизнерадостных интонаций, и только усталая грусть виднелась сквозь взгляд голубых, но поблекших от тяжких забот и трудов глаз.

Однажды случилась неприятность, от каких впрочем, не застрахован ни один шофёр. Столбик ртути в тот январский день опустился почти до 30 градусной отметки. В конце дня ему понадобилось что-то срочно отвезти на дачу. На обратном пути полетел кардан. Он, бросив под машину ватник, устранял неисправность, как ему показалось сгоряча, всего несколько минут, но оказалось почти час. Через несколько дней он слёг: жесточайший ревматизм. С того дня, как говорил дед Щукарь, у него пошло всё наперекосяк. Последствием простуды явилось осложнение на почки. Вскоре он не мог работать шофёром. Строительство дачи замедлилось, а дома, как стало известно в коллективе шофёров, начались скандалы.

Как-то осенью перед «дембелем» мне пришлось отвезти ему на дачу какое-то имущество. Дача была, конечно, хороша. Аккуратный двухэтажный домик, где были кухня, комнаты, спальня — короче уютный уголок. Правда, кое-что из запланированного — погреб, камин — ещё ждали своего завершения.

Выгрузив привезённое, мы перекусили. Он выпил две или три рюмки, мне было нельзя — за рулём. Разговорились, но не было в его поведении и речи прежнего неуёмного восторга, жизнерадостности, а сквозило что-то угрюмое, недоговорённое. А когда я, не зная семейных нюансов, спросил его что-то о жене, он вдруг вскинулся, побагровел и разразился в её адрес тирадой, которую трудно переложить на литературный лад, ибо выражения типа сволочь и проститутка были самыми деликатными.

Многие уже знали, что дома у него наступил разлад. Жена и раньше не отличавшаяся кротостью нрава, во время его болезни стала закатывать скандалы, ранее не равнодушная к мужчинам, теперь она гуляла, не скрывая ни от кого своих любовных похождений. А Геннадию после очередного приступа болезни сделали операцию на почках, и он стал инвалидом.

Дальше события развивались стремительно. В конце сентября он лежал в больнице из-за вновь обострившейся болезни почек. Но выписали его на день раньше, чем об этом ранее говорил лечащий врач. Не застав никого дома, он сел на автобус и приехал на дачу, где встретил неожиданно весёлую и пьяную компанию мужчин и женщин во главе с женой. Импульсивный, несдержанный, с обострёнными нервами, он учинил словесную перепалку, перешедшую в драку, в результате которой ему досталось не столько от гостей, как от собственной жены. Жена, уезжая на «Жигулях» вместе с гостями, кричала ему в лицо, что он подлец, импотент, что она подала уже на развод, что участок с дачей числится за ней, что она скоро вышвырнет его отсюда вон в дом инвалидов.

Он растерялся не столько из-за этой неожиданной ссоры, сколько из-за того, что всё это действительно вскоре может быть реализовано. И бывший жизнерадостный сильный мужчина, ставший от болезни и страданий измождённым инвалидом от жалости к себе и от бессилия заплакал.

Но вот он заметил, что жена в спешке забыла свою сумочку. Раскрыв её, он увидел официальный бланк, где лаконичным языком сообщалось об условиях приёма в дом инвалидов, и явственно понял, что речь идёт о нём. Он рассвирепел. Кровь прилила к вискам, гнев душил и, казалось, что он потеряет сознание. Он схватил за ножку подвернувшийся стул и стал крушить всё в бешеном исступлении. А когда представил себе, что его бывшая жена с новым здоровым мужем, которые только что тузили его кулаками, будут жить в этой уютной даче, из-за которой он потерял здоровье, рассудок, казалось, покинул его, и в его воспалённом мозгу возникло неожиданное решение.

Наступил пасмурный осенний вечер. Он достал канистру с бензином и расплескал содержимое. Неяркие одинокие звёзды, пробиваясь сквозь разрозненные тучи на затерявшуюся среди многочисленных озёр и лесов дачу, казалось, осуждали, когда он, оглядев всё вокруг в последний раз, бросил зажжённую спичку. Пламя ярким факелом взметнулось в осеннее небо.

А затем был суд, который присудил Геннадию два года. Я назвал Геннадию себя, он тотчас всё вспомнил. Мы зашли с ним в ближайшую закусочную, и как принято на Руси выпили за встречу, долго вспоминали минувшее, общих знакомых. О себе он рассказал сдержанно: отбыл срок, сейчас живёт с другой женщиной. Здоровье неважное, но он крепится. Стали прощаться. «Жену мою бывшую, наверное, помнишь? — тихо спросил он, а затем как бы обдумывая сказать или нет, добавил — разбились они с новым мужем на своей машине. Наверное, Бог наказал за несправедливость…»

Распрощались, он пошёл усталой походкой и тотчас растворился в шумной толпе. Больше я его не встречал.

1997