Последняя декада апреля. Пасмурный тёплый денёк. Влажные порывы ветра. Долетающие с раскисших полей. Берёзовые перелески, особо, по-весеннему сквозящие наготой. Не даст погода сбоя — через недельку-другую окутает их вершины нежно-зелёный туман. Ну а пока в белесых стволах незримо, но мощно бурлят весенние соки.

Вертишейка
Вертишейка

Старые корявые ольхи обступили неширокую, в пяток шагов, речушку Голубиху. Вода в ней поднялась, грязно-жёлтые струи в крутых речных коленах вскипают шапками пены. Монотонный гул воды сливается со звоном синиц в верхотурах березняка, с резкими трелями пробующих голоса зеленушек, с дальними перестуками дятлов.

Иной, неожиданный звук врывается вдруг в извечную весеннюю симфонию. «Кий-кий-кий-кий-кий!» — звонко разносится по окрестностям, перекрывая всё остальное. Кто кричал, откуда? Но сколько ни всматривайся в шершавые стволы, сколько ни шарь взглядом по разлапистым, простёртым над водой ветвям, всё напрасно. Не видать таинственного крикуна, словно обратился тот в невидимку. А может, и не было ничего, просто почудилось сие разуму, опьянённому долгожданной весной? Нет! вот опять… Да где же, где же ты!?

Несколько минут напряжённого всматривания — и вот, удача. В тёмном провале дупла, метрах в двух над землёй, угадывается какое-то движение. Секунда — и небольшая, испещрённая пестринами птаха до половины высовывается наружу. «Кий-кий-кий-кий-кий!» — вновь несётся в пространство её призывный зов. Надо же! Размером — едва больше воробья, а голос…

Несколько шагов вперёд, тихий щелчок фотоаппарата… Вспугнутый хозяин дупла выпархивает из него, садится на одну из нижних ветвей — и пропадает из виду. Не знаешь, где сидит — ни за что не увидишь. Просто — бугорок, бесформенный нарост на тёмном древесном теле. Подобным камуфляжем могут похвастаться разве что совы да козодои.

Пара минут затишья — и снова зов, несущийся над весенней землёй. А из-за дальних речных извилин, из-за потемневших изб крохотной деревеньки неожиданно приходит ответ. Это значит, что самец вертишейки, застолбивший за собой право на участок речной долины, наконец-то обрёл подругу…

Июнь, переваливший за вторую половину. Леса давно закрылись зелёным пологом. Вода в Голубихе спала, тихо струится она над песчаным речным ложем. Заметно поутихло многоголосье пернатых. Лишь зяблики, готовясь ко вторым кладкам, упорно выводят в сосняке свои звонкие коленца. Устанут — и воцаряется тишина. И сколько в неё ни вслушивайся, не услышишь более криков вертишеек. Птицы будто в рот воды набрали, а, может, и вовсе покинули эти места. Но нет! только что у заветного дупла никого не было, и вот, откуда ни возьмись он, заботливый отец многочисленного ныне семейства. А клюв действительно занят. Не водой, нет — отборными муравьиными яйцами. Ибо это и есть основная пища этих птиц, которые, хоть и близкие родственники дятлов, но древесину долбить не приспособлены.

Резкие движения головой, почти на сто восемьдесят градусов — вертишейка! До чего же точны и образны русские названия! Настороженные карие глаза не замечают ничего подозрительного, и птица ныряет вглубь дупла, откуда уже несутся требовательные крики птенцов…

Слёток вертишейки
Слёток вертишейки

Спустя неделю можно сколь угодно долго караулить у дупла, слушать, прислонив ухо к шершавой коре, стучать по стволу — ответом будет лишь молчание. Надёжный дом покинут пернатым семейством, но далеко слёткам пока не уйти. С десяток шагов в сторону — и затаившийся в траве куцый недоросль с писком выпархивает из-под ног. Побродив по окрестностям, можно спугнуть и других его братьев и сестёр. А если терпеливо и осторожно наблюдать за ними, то можно увидеть и сцену кормления. С негромкой трелью появляется взрослая птица возле птенца, поспешно заталкивая в раскрытый клюв пойманных муравьёв…

Пройдёт ещё пара недель — и подросшие вертишейки разлетятся кто куда, кочуя в поисках корма, чтобы с наступлением холодов отбыть в тёплые края. А на следующий год средь старых дуплистых ольх, шепчущих свои секреты крошечной речонке, вновь раздадутся их призывные крики, возвещая приход весны, тепла, надежд на будущее…