Говорливый Ручей от века был необычайно болтлив. Не то, чтобы он являлся прирождённым оратором, громогласно мечущим с высоких трибун гневные речи. Но вкрадчивый шепоток его, вьющего замысловатые петли по кущам Лесного Края, денно и нощно был на слуху у всех окрестных обитателей. Так что некоторые искренне недоумевали: а когда же спит Ручей, балаболящий сутки напролёт?!

— А это — моя маленькая тайна! — отвечал обычно Говорливый Ручей наиболее рьяным приставалам. К тому же, иные могут разговаривать и во сне. Почему я должен быть исключением?

Возразить на это любопытствующим было нечего — и вопрос сам собой снимался с повестки дня, уступая место массе иных, более насущных. Что, однако, ничуть не прибавляло ясности относительно сна Говорливого Ручья.

Даже в трудную пору Белого Безмолвия, когда многие из местных обитателей покидали родные пенаты, а основная масса оставшихся впадала в долгую зимнюю спячку, граничащую с ознобным оцепенением, Ручей продолжал свои извечные дела. Стоило лишь пониже склониться над ним, закованным в блестящий ледяной панцирь, — и можно было услышать глухое, порою неразборчивое бормотание вод, бегущих и бегущих по накатанному пути…

Наступала весна. Тогда, вирой за зимнюю невостребованность, скромный Ручей вздувался и клокотал, пыжась в хлопьях пены, словно бог весть какая важная персона. Правда, длилось это весьма недолго: паводок заканчивался, воды спадали, и Ручей, устав дуться, входил в нормальное русло. И всё текло своим чередом…

Не то была Грустная Ольха, одна из многих и многих, произраставших по берегам Говорливого Ручья. Она, как и большинство её товарок, давно уже снискала славу великой молчальницы и крайней сони. Лишь свежий ветер, из тех, что ломают, подчас, древесные макушки, мог как-то разговорить её: заставить жалобно заскрипеть корявый сук или глухо залопотать на странном наречии ёё шероховатую листву. В иное же время Ольха просто стояла молчаливо и безучастно, отрешённо глядя на проносящиеся мимо журчащие струи. О чём были её думы? За толстым слоем грубой, шершавой коры их было не прозреть и самым проницательным лесным обитателям. Но всё же однажды …

Это случилось под осень, когда первые палые листья, изящно покружившись в воздухе, начинали устилать берега. Именно в это светлое и задумчивое время Грустная Ольха решила нарушить извечный обет молчания. Почему? Кто знает… Скорее всего потому, что поняла, что жизнь клонится к закату, а смысл последней до сих пор оставался для неё таким же туманным и неясным, как и в дни давно прошедшей юности.

— Знаешь, непоседа, — сказала она как-то поутру Говорливому Ручью, который от подобной неожиданности даже сбавил на тон в своём журчании, — мне так одиноко! Всю жизнь это было сокрыто от меня, но сейчас я поняла, что нуждаюсь в верном друге, в хорошем товарище, который смог бы меня понять!

— Так в чём же проблема? — спросил всё ещё не пришедший в себя от удивления Ручей. — Посмотри, сколько твоих товарок стоит по моим берегам! Неужели среди них не найдётся ни одной достойной твоей дружбы?

— Э, нет, вечный торопыга! — печально прошуршала Грустная Ольха. — Мы, ольхи, слишком погружены в себя, чтобы общаться с себе подобными. А здесь требуется дружба особого рода, и даже ты, при всём моём уважении, не сможешь занять это место. Считай это причудой выжившей из ума старухи, но нужен только человек. Конечно, не из тех, что ходят в лес для того, чтобы убивать деревья. А такой, что чувствовал и понимал бы мир растений так же, как и свой собственный!

На несколько минут воцарилось молчание. Грустная Ольха погрузилась в свои думы, а Говорливый Ручей просто не знал, что сказать в этой ситуации.

— Знаешь, — сказала Ольха после долгой паузы, — который уж год подряд я не просто сбрасываю листья по осени, нет! Тайными, доступными лишь немногим письменами, пишу на каждом листочке послание, и любое из них — крик души! Но, видно, никому ещё не удалось их прочитать, хотя ты, несносный шаловливый мальчишка, исправно исполнял обязанности почтальона!

— Дела… — если бы у Говорливого Ручья был затылок, он наверняка почесал бы его. — Я мог бы стать твоим глашатаем, но беда в том, что журчание моих струй так же непонятно людям, как и шорохи твоей листвы!

— Да, я знаю это, — и Грустная Ольха, тяжело вздохнув, скрипнула сухим суком, — и уже почти с этим смирилась… Но знаешь, иногда так хочется поверить в чудо!

На сей раз, молчаливая пауза затянулась куда дольше. Было видно, что Говорливый Ручей из кожи вон старается помочь несчастной печальнице. Он так глубоко и интенсивно думал, что кое-где посреди светлых струй даже появились небольшие завихрения.

— Эврика! — звонко плеснул он наконец невесть где подслушанным словом. — Завзятый Грибник — вот кто тебе в товарищи нужен! Есть тут один такой, — поспешил объяснить он, видя недоумение собеседницы. Частенько мимо меня проходит, повыше по течению только: здешние-то места — не ахти грибные! А язык мой — понимает, да. Не всё, правда. Да уж ради тебя, соседка, расстараюсь, раззвонюсь, так завлеку — бегом сюда прибежит!

— Ах, если бы так! — Грустная Ольха, кажется, даже поубавила в сутулости. — Если бы это произошло, благодарность моя не знала бы границ!

— Да я что… — смущённый этим порывом, пробормотал Говорливый Ручей, — и на мгновение показалось, что вода в нём слегка порозовела. — Я так, по-соседски…

Прошло время. Серое, тусклое утро уже подбиралось к полудню, когда, бесшумно раздвинув увядшие травы, на берегу ручья появился человек с корзиной. Пришелец сел, свесив ноги над водой. Корзина со скудными осенними трофеями встала рядом. Долго, пристально вглядывался он в бегущие мимо струи, вслушивался в их журчание, словно силясь понять чудной, незнакомый язык. Но вот лицо его, носившее дотоле печать печали и озабоченности, словно по волшебству, озарилось тихой улыбкой.

Человек встал, одёрнув старенькую кожанку, поправил сбившуюся на затылок кепку. Он протянул руку — и пальцы робко коснулись шершавой ноздреватой коры Грустной Ольхи.

— Я слышал, что ты нуждаешься в товарище, — негромко выдохнул он в прохладный воздух, — и потому я здесь. Быть может, мы будем видеться не так часто, как хотелось бы, но для настоящей дружбы это не помеха. Пускай же наши краткие свидания будут напоены тихой радостью, а разлука лишена безысходной тоски! Знай, что отныне, где бы я ни был, в мыслях я всегда с тобой, моя печальная молчаливая подружка!

Блеклое осеннее небо и не думало плакать, но там, где ветви дерева склонились над Говорливым Ручьём, в его притихшие воды упало несколько крупных капель, и круги от них, разошедшиеся по поверхности, плавно унесло течением…