Разговаривающие человеческим языком пти­цы и зве­ря­та; цве­ты, ве­ду­щие на за­ли­тых солн­цем по­ля­нах жар­кую по­ле­ми­ку; гри­бы, в объятьях мяг­ких мхов рас­суж­даю­щие о смыс­ле жиз­ни; по­гру­жён­ные в муд­рое со­зер­ца­ние лес­ные де­ревья; обла­даю­щие ра­зу­мом за­бро­шен­ные ко­леи; на­де­лён­ные люд­ски­ми ка­чест­ва­ми дож­де­вые лу­жи… Сказ­ки? Да, сказ­ки ста­ро­го ле­са. Хо­тя, ес­ли по­вни­матель­нее при­глядеть­ся к ним, то от­личить прав­ду от вы­мыс­ла бу­дет ку­да труд­нее, чем ка­жет­ся на пер­вый взгляд! И почему-то ду­ма­ет­ся, что они, прос­тые и бес­хит­рост­ные, иног­да чу­точ­ку груст­ные, всё же зас­та­вят вас улыбнуть­ся свет­лой зас­тен­чи­вой улыб­кой — так, как улы­бае­тся неж­ная июль­ская зорь­ка, це­луя ти­хие рас­свет­ные ле­са… Так улыбнись же с нею, читатель!

Исповедь мудрой сосны

Судьба с самого начала была благосклонна ко мне. Вместе с подружками-сверстницами подрастала я в нижнем ярусе леса, заботливо опекаемая взрослой роднёй. Дни сменялись днями, месяцы — месяцами; годы — и те неспешно текли над нами нескончаемой чередой. В напоённых покоем кущах слышался лишь птичий перезвон да весёлое ауканье деревенской ребятни на земляничных полянах. Дожди умывали нас, солнце дарило свет и тепло. Затем наступала осень. Заливистые свисты зябликов и чижей в кронах сменялись свистами октябрьских ветров, догола раздевающих вчерашних расфранченных модниц. А после были долгие месяцы зимнего сна под покровом пушистых снежных перин. Лес спал — и видел дивные сны о грядущем весеннем возрождении. И оно на самом деле приходило — вместе с изумрудными проблесками юной травы среди бурых прошлогодних колтунов, с возвращением пернатых к местам родных гнездовий…

Так, незаметно, пролетели моё детство, юность, часть зрелых лет. А затем всё изменилось. Нет, после весны по-прежнему наступало лето. Просто всё чаще в наши исконные владения стали наведываться люди. Не те, что испокон веку тихо бродили борами в обнимку с лукошком. Это была худшая их разновидность, вооружённая отнюдь не корзинами, а пилами и топорами.

— Стране нужна древесина! — говорили они, — и убивали нас в десятки и сотни раз больше, нежели прежде.

Потом стало ещё хуже. Страшные, грохочущие, изрыгающие смрадный дым повозки, сокрушающие всё на своём пути, наводнили дороги и просеки, множащиеся день ото дня. Куда-то туда, в жестокое царство людей, влачили они целые горы безвольных древесных трупов, что ещё вчера были полными жизни телами моих старших сестёр…

Наконец, настал и наш черёд. Этот день до сих пор стоит перед моим мысленным взором: жуткий, до предела наполненный визгом кошмарных железяк, пришедших на смену старым ручным пилам. А ещё в воздухе висел крик. Недоступный людскому слуху, он, тем не менее, заполонил всю округу: то кричали от боли и ужаса погибающие деревья. Одна за другой, махнув на прощание пушистой макушкой бездонному небу, в которое они стремились всю жизнь, с треском и грохотом низвергались на землю мои гордые сверстницы, пока я не осталась стоять в полном одиночестве среди делянки, устланной телами павших сородичей…

Пробираясь среди поверженных стволов, они шли прямо ко мне, люди в ярко-оранжевых касках, похожие на исполинские ожившие подосиновики.

— Наверное, они оставили меня напоследок! — подумалось мне тогда. Ведь я была и стройнее, и выше, и горделивее всех своих сестёр-однолеток!

Но странно: судьба вновь оказалась благосклонной ко мне. Валить меня эти люди почему-то не стали.

– Пускай живёт! — сказал один из них, похлопав рукой по шершавому стволу.

Затем они отдыхали, дымя папиросками, ведя непонятные разговоры. А после принялись обрубать сучья с поваленных стволов…

Если бы вы только знали, какая жуткая безысходность объяла меня, одиноко стоящую среди вырубка, когда полная луна пролила зыбкий свет на пни и проплешины огромных кострищ — всё, что осталось от некогда шумевшего тут весёлого бора!..

Всесильное время, насколько возможно, затянуло старые раны. Я до сих пор стою там, где родилась, смирившись со своей судьбой, готовая ко всему. Но я уже не одинока! Невдалеке над папоротниковой порослью поднялись несколько стаек крепеньких елей. На прогалинах, поверх когда-то изувеченной земли, щедрые летние месяцы расстилают сказочные цветочные ковры. А совсем рядом подрастают мои очаровательные пушистые дочери. Великое чудо жизни, бросая вызов смерти и запустению, снова берёт своё!

Вся округа называет меня Мудрой Сосной. Почему? Да я и сама толком не знаю! Просто здешние обитатели делятся со мною заботами и тревогами, если возникает спор — просят рассудить или дать разумный совет. И я, по мере сил, никому в этом не отказываю. К тому же, я взяла на себя ответственность за лесную летопись. Как видите, её можно вести и не будучи пущенной на бумагу! Ветры и птицы приносят мне вести самых отдалённых лесных уголков, а я, в свою очередь, готова поведать это каждому, способному понимать мой язык…

Среди людей таких немного, и всё же они существуют. Хотя бы тот, кого лесной народ знает под именем Завзятого Грибника. Я знаю, что он друг лесным обитателям и никогда не поднимет на них руки. Я ни разу не видела, чтобы он умышленно обломил живую ветвь с дерева, разорил муравейник, нарвал охапку цветов. А детей тени он берёт столь осторожно и аккуратно, что иногда поневоле усомнишься: а росли ли они тут несколько минут назад? Правда, грибы-то как раз его и недолюбливают. Эти хитрые прощелыги никак не хотят понять, что являются лишь плодовыми телами Батьки Мицелия…

Что же до моего отношения к Завзятому Грибнику… Положительно, в этом нетипичном представителе людского племени есть что-то особенное! Сколько раз, когда он проходил мимо, я, созерцавшая этот мир бессчётные годы и научившаяся беспристрастно относиться ко всему, ощущала внутри какой-то необъяснимый трепет! И потому, когда во время привалов он садится, прислонившись спиной к моему комлю, я шепчу ему на ухо лесные сказки и были, стараясь передать частичку своей мудрости. И, по-моему, небезуспешно!

Порою мне кажется, что и Завзятый Грибник, в свою очередь, неравнодушен к моей особе. Бывает, что он останавливается напротив меня, смотрит на мою вершину и о чём-то мечтает. О чём? Неизвестно. К сожалению, мне не дано глубоко проникнуть в его думы…

Я, Мудрая Сосна, уже не помню точно, когда родилась. Знаю только, что это было давно, очень давно, когда Лесное Царство стояло во всей своей первозданной красе…