* * *

Отгремели веселые грозы,
Срок пришел заунывным дождям.
Подались балеринки-стрекозы
На поклон к мужикам-муравьям.

Солнца выглянет мордочка лисья
И исчезнет, с тоски заскулив,
Мокрый ветер тяжелые листья
Сбросит в воду с ссутуленных ив.

И в безрадостной той круговерти
Лезут в голову, тешат чертей
Непременные мысли о смерти,
О никчемности жизни своей.


* * *

Кончен праздник ленивых прогулок.
Кончен бал лупоглазых стрекоз.
Их беспечность в фанерных баулах
Поезд утренний в город увез.

Им бы век стрекотать да плясать бы,
Но цветочный разрушен мирок.
И гуляет по нищей усадьбе
Деревенский дурной ветерок.

И, больной от дождей и молчанья,
В доме стылом в труде и хмелю
Проклинает ворчун дядя-Ваня
Муравьиную долю свою.


* * *

Ходит осень по белому свету —
Мрачных дум и печалей черед.
Серый дождь по зеленому лету
Упокойную песню поет.

Всю округу, как дикую пустынь
Выдувают крутые ветра…
Никакой нет возвышенной грусти.
Только скука да злая хандра.

Лишь безумствуют сельские свадьбы,
Мнут в углах пьяных баб мужики.
А по брошенной барской усадьбе
Бродят семерки да сквозняки.


* * *

Тишина опустевшего дома…
Заткан зимней портьерою тюль.
И под пряжками фотоальбома
Похоронен веселый июль.

Нет, не выдаст тускнеющий глянец
Вам причины восторженных слез:
Бирюзовые вспышки стеклянниц,
Слюдяные мерцанья стрекоз.

И к чему эти летние страсти —
Мыслей сумрачных старческий бред?
Ничего не осталось от счастья.
Ничего, кроме осени нет.


* * *

Что недвижен так взгляд серо-карий,
Что заботит: тоска иль озноб?
Память — радостей летних гербарий,
Детства радужный калейдоскоп.

Пахнет плесенью и нафталином
Дома старого пыльный уют.
Я приду к тебе нянькой Мариной:
«Что, мой батюшка, ножки гудут?»

Влажно дышит осенняя пашня.
В небе бодрствует белый рожок.
Ничего… все не так уж и страшно.
Ничего… позимуем, дружок.


* * *

Сугробов надуло ветрами до крыш.
В замерзшем пруду спит Лягушка-Царевна.
Здесь нет благодати да глади. Но тишь
И глушь здесь такие, что страшно… Деревня.

Пылятся в чулане хомут и узда:
Каурка издохла. Заглох колоколец.
Лишь торит в сугробах тропинку нужда:
Седая Варвара бредет на колодец.

Искусно ее было сшито пальто:
Да нынче изношено, молью побито.
А ей все едино: что — воля, а что…
Старик — на погосте, разбито корыто.

Что — дождик, что — ведро, что — колкий снежок…
Ей все неотвратной нуждой обернется.
И снова скрипуче и хрипло: «Дол-жо-ок!»
Со скрипом бадейки ползет из колодца.

Бесстрастного страх не изменит лица:
Все лиха, все грозы стряслись над Варварой.
Уж ей ли страшиться той сказочки старой?
Добраться бы с ношей живой до крыльца!

Да Муське (душе разьединой-одной
На всем белом свете!) — тех щец, что прокисли…
А небо смеркается над головой.
А снег все летит, неотвязный, как мысли.
И горбят заботы, как ведра с водой
На черном от века ее коромысле.


* * *

Я тебя провожу на автобус
И вернусь в этот сумрачный мир,
Чей дремуч незапамятный модус —
Дым печной и дощатый сортир.

Волчий угол тайги уссурийской —
Огорожен чугунным литьем
Неприкаянной жизни российской —
Дремлет в мнимом величье своем.

По тропинкам змеится поземка.
И царапает снежный репей
В переулочных синих потемках
Бельма желтые волчьих очей.

Их, незрячих, резную оправу
Беспощадно терзают ветра,
Рвут на клочья плакатную славу
И несут по задворкам, канавам
В черемисско-берложье «вчера».

Я вернусь на заснеженный мостик:
Как во сне безмятежен откос!
А душа занемеет от злости,
От холодного приступа слез.

И покажется: это — навеки.
Будут вечно снега глубоки,
Будут мертвы великие реки,
Будут мерзнуть в снегах городки.


* * *

Никогда не любила весну я:
Ненадежна, грязна и мокра.
Стоит дух ее талый почуять —
Сразу насморк, озноб и хандра.

Сразу память окраин барачных
Беспризорною шавкой скулит.
Даже воздух бездонно-прозрачный,
Даже он меня не веселит.

И хожу я дурнушкой рябою,
Все — не в лад, не с руки, хоть реви.
Только в небо смотрю голубое,
Бесподобное небо. Такое,
Что могу умереть от любви!


* * *

Скажите мне, что есть любовь на свете.
Скажите, я в ответ не рассмеюсь.
Еще скажите: есть, мол, на планете
Великая земля, зовется — Русь.

В слова свои вложите столько чувства,
Чтоб знала я: вам верится самим.
Я не смеюсь. Мне просто грустно-грустно…
Да Бог с ним! Так, о чем мы говорим?

Зачем она нужна мне, ваша вера?
Я объяснить все это не берусь.
Я, видно, из породы тех марусь,
Живущих средь таких пейзажей серых,
Где странно помнить про Любовь и Русь.

Но пусть хоть кто-нибудь, до слез горячий,
Хоть кто-нибудь не слышит всякий раз,
Как эта вот земля беззвучно плачет,
Не видит, как, весь сжавшийся в калачик,
Вокзальный мальчик молча смотрит в нас.

Сиротский взгляд страшнее жажды Вия.
Пусть вашу веру это не убьет.
Я тоже знаю: есть Любовь, Россия.
Все это есть. А боль моя не в счет.