Соденьга

От отца — веснушки-родинки,
А от мамы — доброта.
А от речки быстрой Соденьги —
Непокой да маята.

Неширокая, неплавная,
Не воспетая в стихах,
Неприметная, да нравная,
Речка, прячется в лесах.

То мореный кряж заиленный
Тащит, тужась, за порог.
То на мель стремниной вылетит:
Не пройти, сбивает с ног.

То, черемух цветом тронута,
Гонит ряби на ветру.
То пугнет чертями омута:
Зябко станет и в жару.

Ворожила мне на камушках
Говорливая вода:
«Быть тебе два раза замужем,
Да за мужем — никогда».

На песок бросала ракушки,
Нагадала на года:
«Знать тебе немало радости,
Да покоя никогда».

Поднимала душу на небо,
Всю насквозь заледеня…
«Ну, а будет ли когда-нибудь
счастье…счастье у меня?»

Только, морща воду кольцами,
В речке камушек тонул.
А она смеялась солнцами,
Хороня на дне посул.

И роились заполошные
Надо мною овода.
Гнали больно:
— Не вернешься ты
К нашей речке.
Никогда.

* * *

Становятся вещи совсем другими,
Когда человек, обладавший ими,
Из этого мира уходит.

Цветная соломка… Вроде,
Все та же на ветке цветочной птица…
Но однажды стала она светиться.

А потом мне прислали письмо из дома:
«Умерла Валентина…». А пучок соломы
Соломы в виде птицы в букете

Все светился на этом свете.
Мне было 12, ей — 20, что ли…
Она возила меня на море.



Тетя Катя

Серьги, перстни, шляпка, платье:
Выйдет в люди — честью-честь.
Тетя Катя — будьте-нате
В свои бабьи 36.

Или даже 39
(Пара-тройка лет — не в счет).
Что тёть Катя ни оденет —
Все — к фигуре, все «идет».

По какой-то чудной моде
Тетя Катя платья шьет.
Дамой этакой выходит
В наш фуфаечный народ.

Удивляет встречных. Встречным
Невдомек, что отродясь
Эти ручки топят печки,
Эти ножки топчут грязь.

Что с Гюго и Мопассаном,
За томами их шурша,
Проживают тараканы,
Как с родней — в душе-душа.

За стеной смешки и сплетни,
За стеной — гармонь и крик.
Тетя Катя — дама Крести
Вечно в паре с дамой Пик.

На столешницу из плюша
(Погадать? Ну что ж… изволь.)
Под рукой ее послушно
Ляжет пиковый король.

* * *

Белая рубашка, черная фуражка.
За спиной солдатский серый вещмешок.
И сверкала солнцем якорная бляшка,
И дрожал фанеркой треснутой смешок.

Был он стар и болен, звался просто Петей.
Он любил кокарды, с звездами значки —
Словом, все, что любят маленькие дети
Да еще такие пети-дурачки.

С ним водили дружбу местные мальчишки:
Пользовался спросом Петин арсенал.
И в пылу сражений часто было слышно,
Как смешок фанерный тихо дребезжал.

А когда он умер белой ночью летней,
Помню, как за ним мы долго шли пешком…
По сухой дороге рассыпался ветер
Легким, дребезжащим Петиным смешком.



Кокорина Олька

Кокорина Олька уж пятый десяток
Безвыездно в нашем уездном,
А с тем, кто когда-то «и разно, и всяко,
Но нынче в завязке, железно» -
Всего третий год. А до этого — ой как
Пришлось ей и скоком и прыгом…
О первом, о нервном Кокорина Олька,
Как вспомнит — так волосы дыбом.
Теперь-то у Ольки покой и порядок,
Теперь-то и жизнь, ничего что
Она разменяла уж пятый десяток
И третий как — лошадью — лошадь.
На пашне ль, в извозе ль. В ярме, в стременах ли —
За ней не поспеешь и мысдью.
Не слезы от горя — горячие капли
От пота — галопом да рысью.
И где ж налегке? И когда же ей шагом?
И дочки, и внуки… «Эй, трогай!»
И этот… ведь тоже «и разно, и всяко,» -
Без пищи да ласки — попробуй!
Попробуй — болонкой, ангорскою кошкой,
Попробуй — капризной и слабой —
Когда ты — красивая, умная лошадь
Породы — «Российская баба»! — Кокорина Олька…

Автобусные женщины

Вечер снегом закручен,
Снег огнями расцвечен.
Отработан, отмучен
День автобусных женщин.

Припечатал к сиденью
Сумок сброшенный якорь.
Пальцев цепкие звенья
Стертым светятся лаком.

О, как прочны те пальцы!
За их тонкость не бойся!
С ними ноши впаялись
Обручальные кольца.

В неживую утробу с
Полминутных стоянок
Поглощает автобус
Безымянных гражданок.

Ночь разгладит их лица,
Что-то сладко нашепчет.
Но будильник вонзится
В сон автобусных женщин.

Впопыхах… Скоро восемь…
Пахнут свежей помадой.
«Что такое…?» — не спросим…
Потому что — «Так надо».

* * *

Дела и заботы простые
Забыты, окончены враз.
Киношная «простомария»
Ей станет подругой на час.

Наполнится сумерек хмарью
Убогая вдовья изба…
Но жалобит русскую Марью
Бразильской Марии судьба.

Ее сострадание брызнет
Беззвучным осенним дождем.
Вздохнет глубоко: «Все, как в жизни…»
И вспомнит о давнем, своем.

Потемки зашторят окошко.
Зажжет, одинокая, свет.
А ей только старая кошка
Участливо муркнет в ответ.