Соденьга

От отца — веснушки-родинки,
А от мамы — доброта.
А от речки быстрой Соденьги —
Непокой да маята.

Неширокая, неплавная,
Не воспетая в стихах,
Неприметная, да нравная,
Речка, прячется в лесах.

То морёный кряж заиленный
Тащит, тужась, за порог.
То на мель стремниной вылетит:
Не пройти, сбивает с ног.

То, черёмух цветом тронута,
Гонит ряби на ветру.
То пугнет чертями омута:
Зябко станет и в жару.

Ворожила мне на камушках
Говорливая вода:
«Быть тебе два раза замужем,
Да за мужем — никогда».

На песок бросала ракушки,
Нагадала на года:
«Знать тебе немало радости,
Да покоя никогда».

Поднимала душу на небо,
Всю насквозь заледеня…
«Ну, а будет ли когда-нибудь
счастье…счастье у меня?»

Только, морща воду кольцами,
В речке камушек тонул.
А она смеялась солнцами,
Хороня на дне посул.

И роились заполошные
Надо мною овода.
Гнали больно:
— Не вернешься ты
К нашей речке.
Никогда.


* * *

Становятся вещи совсем другими,
Когда человек, обладавший ими,
Из этого мира уходит.

Цветная соломка… Вроде,
Все та же на ветке цветочной птица…
Но однажды стала она светиться.

А потом мне прислали письмо из дома:
«Умерла Валентина…». А пучок соломы
Соломы в виде птицы в букете

Все светился на этом свете.
Мне было 12, ей — 20, что ли…
Она возила меня на море.


Тётя Катя

Серьги, перстни, шляпка, платье:
Выйдет в люди — честью-честь.
Тётя Катя — будьте-нате
В свои бабьи 36.

Или даже 39
(Пара-тройка лет — не в счёт).
Что тёть Катя ни оденет —
Всё — к фигуре, всё «идёт».

По какой-то чудной моде
Тётя Катя платья шьёт.
Дамой этакой выходит
В наш фуфаечный народ.

Удивляет встречных. Встречным
Невдомёк, что отродясь
Эти ручки топят печки,
Эти ножки топчут грязь.

Что с Гюго и Мопассаном,
За томами их шурша,
Проживают тараканы,
Как с роднёй — в душе-душа.

Что под вышитой скатеркой,
Под цветным половичком
Всё убого, шатко, стёрто,
Скрипом, хрустом и молчком

О нужде кричит. Но странно…
Из каких плывёт веков
Дым загадочных туманов,
Флёр таинственных духов?

Из-за стольких горизонтов
С пылью канувших эпох
Влился в дочку Ксенофонта
Этот жест и этот вздох?

И не глохнут интересы
У соседушек-бабуль:
«Эстоль гонору да спеси
В Катьке рёговской — откуль?

Да поди-ко же, изводит
На шелка-то денег — страх!»…
В люд, как в суд, она выходит
В фильдеперсовых чулках.

«Знать, повёл от бывшей знати
Род Бардеев Ксенофонт?»…
Тётя Катя, тётя Катя…
Переулочный «бомонд».

За стеной смешки и сплетни,
За стеной — гармонь и крик.
Тётя Катя — дама Крести
Вечно в паре с дамой Пик.

Но раскинет в чёрном небе
Вечер звёздный свой муар.
И осветит свет волшебный
Тётин Катин «будуар».

На столешницу из плюша
(Погадать? Ну что ж… изволь.)
Под рукой её послушно
Ляжет пиковый король.

На столетья станет старше
(Ей столетия видны!)
Глянет в будущее наше
Из заветной старины.

Вычур? Поза? Сумасбродство?
Чтоб средь этих ветхих стен
Столь живым казалось сходство
Тёти Кати с кем-то?.. С кем?

И глядит с высот настенных
Взгляд тёть Кати — молодой…
С ним, кокетливо надменным,
Как-то встретился Крамской.


* * *

Белая рубашка, чёрная фуражка.
За спиной солдатский серый вещмешок.
И сверкала солнцем якорная бляшка,
И дрожал фанеркой треснутой смешок.

Был он стар и болен, звался просто Петей.
Он любил кокарды, с звёздами значки —
Словом, все, что любят маленькие дети
Да ещё такие пети-дурачки.

С ним водили дружбу местные мальчишки:
Пользовался спросом Петин арсенал.
И в пылу сражений часто было слышно,
Как смешок фанерный тихо дребезжал.

А когда он умер белой ночью летней,
Помню, как за ним мы долго шли пешком…
По сухой дороге рассыпался ветер
Легким, дребезжащим Петиным смешком.


Кокорина Олька

Кокорина Олька уж пятый десяток
Безвыездно в нашем уездном,
А с тем, кто когда-то «и разно, и всяко,
Но нынче в завязке, железно» —
Всего третий год. А до этого — ой как
Пришлось ей и скоком и прыгом…
О первом, о нервном Кокорина Олька,
Как вспомнит — так волосы дыбом.
Теперь-то у Ольки покой и порядок,
Теперь-то и жизнь, ничего что
Она разменяла уж пятый десяток
И третий как — лошадью — лошадь.
На пашне ль, в извозе ль. В ярме, в стременах ли —
За ней не поспеешь и мыслью.
Не слёзы от горя — горячие капли
От пота — галопом да рысью.
И где ж налегке? И когда же ей шагом?
И дочки, и внуки… «Эй, трогай!»
И этот… ведь тоже «и разно, и всяко,» -
Без пищи да ласки — попробуй!
Попробуй — болонкой, ангорскою кошкой,
Попробуй — капризной и слабой —
Когда ты — красивая, умная лошадь
Породы — «Российская баба»! —
 Кокорина Олька…


Автобусные женщины

Вечер снегом закручен,
Снег огнями расцвечен.
Отработан, отмучен
День автобусных женщин.

Припечатал к сиденью
Сумок сброшенный якорь.
Пальцев цепкие звенья
Стертым светятся лаком.

О, как прочны те пальцы!
За их тонкость не бойся!
С ними ноши впаялись
Обручальные кольца.

В неживую утробу с
Полминутных стоянок
Поглощает автобус
Безымянных гражданок.

Ночь разгладит их лица,
Что-то сладко нашепчет.
Но будильник вонзится
В сон автобусных женщин.

Впопыхах… Скоро восемь…
Пахнут свежей помадой.
«Что такое…?» — не спросим…
Потому что — «Так надо».


* * *

Дела и заботы простые
Забыты, окончены враз.
Киношная «простомария»
Ей станет подругой на час.

Наполнится сумерек хмарью
Убогая вдовья изба…
Но жалобит русскую Марью
Бразильской Марии судьба.

Её сострадание брызнет
Беззвучным осенним дождём.
Вздохнёт глубоко: «Всё, как в жизни…»
И вспомнит о давнем, своем.

Потёмки зашторят окошко.
Зажжёт, одинокая, свет.
А ей только старая кошка
Участливо муркнет в ответ.