Давно пропал апрель в бегах
И близко веянье жары.
На приузольских берегах
Раскинул май свои ковры.
И дочкой снега, внучкой льда,
По изначальному пути
Сбегает к устью та вода,
Куда повторно не войти.

Стройный сосняк настойчиво карабкается вверх по склону, будто стремится ухватить зелёными руками облака, медленно проплывающие в вышине. Но даже взобравшись на самую верхотуру, сосны не достают облачных перин, и те беспрепятственно следуют туда, куда несут их воздушные токи.

Май
Май

Суровые ели, выстроившиеся на обрывистом берегу, зубчатыми конусами отражаются в коричневатой воде. В их полку — опять потери. Здесь, на маленьком клочке узольского берега, рухнули в реку сразу два дерева. Рухнули — да так и лежат там, на голых телах погибших ранее их. Если посмотреть снизу, можно сходу определить, чья очередь следующая. Почва из-под иных деревьев наполовину вымыта, раскоряченные корни безуспешно пытаются схватиться за воздух. Ещё один паводок, просто сильный шквал ветра, — и их нацеленные в зенит макушки в мгновение ока окажутся в неглубоких узольских водах.

Серебристые коряги выглядывают из пронизываемых лучами струй. Невдалеке от берега, на корявом суку, воздетом над водой, словно когтистая лапа страшилища, примостилась небольшая пичуга. Это зимородок, завзятый рыболов, выжидает случая выхватить из воды зазевавшуюся рыбёшку. Таковой не заставляет себя ждать, и вот уже один из стайки гревшихся на отмели пескарей обречённо машет хвостом, схваченный поперёк туловища. Низко, над самой поверхностью, пролетает птица, скрываясь за ближайшим поворотом береговой линии…

Тихая река Узола! Рождающаяся в глубинах ковернинских лесов, вьёт она бесчисленные узелки по городецким землям, являя на своём протяжении ландшафты неописуемой красоты. Неширокая, мелководная, она даже не дочь, а внучка великой Волги. Её лесные берега — цитадель покоя, оплот первозданной природы. Они до сей поры остаются излюбленной зоной отдыха. Десятки других речек и ручьёв питают, в свою очередь, старшую сестру. И как же хочется, чтобы чистая река однажды не превратилась в сточную канаву, а покрытые борами берега — в большую свалку отходов!

Небольшой серый куличок суетливо бегает близ уреза воды, выискивая что-то средь ярких осок. Отчётливо видимая в прозрачной воде, стайка окуней лениво шевелит плавниками, подставляя солнышку полосатые спины. По песчаному пляжу, нервно подёргивая хвостиком, снуёт белая трясогузка. А её жёлтые родственницы насвистывают незамысловатые мелодии средь утопающей в зелени луговины, поросшей старыми дуплистыми ольхами. Переливаясь металлическими отблесками тёмного оперения, скворцы, хозяева дупел, голосят близ них странные песни — плагиат из репертуара других пернатых.

Заросли тальника на противоположном берегу подступили к самой воде. И средь них, до сей поры безмятежно слушавших вкрадчивые шёпоты и переливчатое журчание вод, перекрывая отдалённые концерты зябликов, раздаются сочные, ни с чем не сравнимые соловьиные трели…

А воды реки бегут и бегут над плёсами и перекатами, над тысячами замытых песком коряг и топляков, виляя в коленах и плавно поворачивая в излучинах; стремятся вдоль обрывов и отлогих берегов. И если внимательно вслушаться в голос вод, проникнуть в глубину его интонаций, начинаешь понимать язык реки. И чем больше слушаешь, тем больше ярких, живых образов рождается в уме…

Парные утренние туманы, затянувшие сонную гладь. Замершие, фигуры рыбаков, склонившихся над длинными удилищами. Сверкнувший бок серебристой рыбки, выхваченной из родной стихии…

Жаркий, отвесно падающий с неба полдень. Снопы брызг от бросающихся в реку загорелых тел, тёплые волны, набегающие на влажный песок…

Алые закатные сполохи на колеблемой вечерними дуновениями воде. Орды звенящего гнуса. Чертящие воздух береговушки. Доносящаяся издалека старая, знакомая мелодия, заставляющая сладко заныть огрубевшее сердце…

Полная луна с бегущей от неё по чёрной воде золотистой дорожкой. Кричащий на чудном языке костёр, пылающий прямо на берегу. Палатка, разбитая на уютной поляне. Ароматный запах рыбацкой ухи из закопчённого котелка…

Тихие осенние заводи с золотисто-охряным ковром палых листьев, медленно кружащихся в прощальном танце перед долгой дорогой в никуда…

Закованное в ледяной панцирь русло меж одетых в белое склонов, по которому, извиваясь в такт поворотам реки, струится куда-то серебристо-скрипящая лыжня… Узола, тихая лесная река, дорогая, милая сердцу, как и вся природа родного края.

Май 1998 года