Гусева Тамара Петровна
Гусева Тамара Петровна

Её последнее письмо, письмо из Городца, было написано в субботу, 25 мая 2002 года.

«…У нас уже давно похолодало и ветрено. Через месяц приедет Женя. За окном ветви яблони и вишни с облетевшими цветами белыми, а золотые середины сияют среди листвы. Пчёлы. Тут был дождь, и листья были серые, одна пчела-сверхтруженица летала и рылась по цветкам, не боясь замочить крылья, я берегусь. Хочу ещё с вами быть!».

Не убереглась. Наступило роковое утро 12 июня. Трагическая, жестокая, внезапная смерть. Впрочем, всякая смерть трагическая, жестокая и внезапная.

Весть о том, что в Городце при пожаре погибла Тамара Гусева, заслуженный художник России, жена Евгения Расторгуева, ошеломила. Этого просто не могло быть. Почему всё произошло именно в Городце, городе, давшем каждому из них так много — сюжетов, образов, красок, ставшем неотъемлемой частью их самих, притягивающем настолько, что лето без Городца — словно и не лето вовсе…

Наверняка там, в Москве, суетной, стрессовой, но для художника необходимой, они говорили о нём, по-домашнему близком. Здесь были их улицы и потайные уголки, их Церемоново болото и Кукушкина гора, старички-дома, деревянные, покосившиеся, непременно крытые железом, и важные особняки купеческого сословия, в числе которых «белый дом» на улице Александра Невского, почему-то любимый особенно нежно…

«Настоящую нежность не спутаешь ни с чем, и она тиха», — написала когда-то Анна Ахматова.

Тихой нежностью к Городцу пронизаны все картины и пастели Тамары Гусевой, и кажется, льющаяся с них музыка звучит, словно колыбельная о большом художнике, который ещё вчера был в нашем городе, дышал с нами одним воздухом, а мы его почему-то не встретили, не узнали, не поняли…

Влечение к городу, к архитектуре, наверное, от рождения…

Тамара Гусева

Она родилась в 1918 году в Петрограде, но городом детства стал Нижний, куда семья переехала в 20-е годы. «Царственно посаженный» на крутом волжском берегу, в месте слияния двух рек — Оки и Волги, торговый, ярмарочный Нижний, названный посему даже карманом России, многоголосый и шумный, город купцов и босяков, он стал её родным городом, заворожил неповторимым сочетанием звуков, запахов, цвета и света, пробудил в ней художника.

«Жили мы в центре, — вспоминала Тамара Петровна. — Автомашины были редкостью, разве иногда выезжали пожарники и то чаще на лошадях. Трамваи и извозчики, плашкоутный мост через Оку, который разводился, чтобы пропустить караваны судов. Зимой — сани, сугробы снега закрывали одну сторону улицы от другой. Лёд вырубали на реке и прозрачные голубые глыбы развозили по городу. Лошади мохнатились от инея. Мужики с сосульками на бородах и усах, покрикивая, шагали рядом.

Летом в парке по вечерам шум и веселье на качелях и около каруселей. На набережной Волги играл духовой оркестр, с откоса открывался величественный вид на заволжские луга. Таким вот помнится мне город детства и ранней юности».

В 1935 году Тамара поступает во вновь открытое художественное училище, которое помещалось в домовой церкви одного из купцов. В классах на потолках ещё существовали церковные росписи, а витая лестница вела на хоры.

Рядом с училищем находился художественный музей, куда на переменах юные живописцы бегали смотреть картины. Репин и Суриков, Кустодиев и Коровин, Грабарь и Жуковский… Знакомство с их полотнами было великолепной школой.

Живопись на курсе вёл Анатолий Васильевич Самсонов, только что окончивший ВХУТЕМАС у Сергея Герасимова. Писал вместе с учениками. Натюрморты ставил по-герасимовски живописные. Евгений Расторгуев, который тоже в это время учился в училище, вспоминал, что натюрморт «Хлеба» был настолько вкусен, что вечно голодные юные художники, не удержавшись, подъели булки, оставив в постановке только наружные румяные корочки…

Самсонов был увлечён импрессионистами и Сезанном, и эта увлечённость передалась его ученикам. Каждый из них — и Тамара Гусева, и Евгений Расторгуев, и Нина Кокурина, и Нюра Винтер — были для учителя индивидуальностями, личностями. Самсонов понимал, что без личности нет творца.

Тяжёлые годы

В сороковом они окончили училище, строили планы, а в сорок первом началась война, всё перечеркнувшая. Осенью Евгений был призван. Тамара провожала его на станции Горький-товарный.

«Начались тяжёлые годы, — писала Тамара Петровна. — Бомбёжка города, изматывающая работа. Постоянные заботы о хлебе насущном. Об искусстве думалось не каждый день. Об этом времени вспоминать очень тяжело».

Тамара работала в художественном музее, куда в 1940-м её пригласил искусствовед Михаил Петрович Званцев. Ещё до войны она получила специальность реставратора и успела возвратить к жизни ряд произведений.

В войну Гусевой фактически пришлось административно возглавить музей, чтобы уберечь его от разрухи и не дать умереть с голоду маленькому и, естественно, женскому коллективу.

Вот один лишь из эпизодов того времени. В музей приходит женщина и приносит на продажу семейную реликвию — портрет известного педагога Евлампиева работы Николая Фешина. Денег у музея, конечно же, не было. Но надо было сохранить для России шедевр русской живописи, да и семье Евлампиевых помощь была просто необходима. Удивительно, но Тамара Петровна добивается от городских властей невозможного — выделения небольших средств. Сознавая, что это чисто символические деньги, Гусева отдаёт владелице шедевра свои хлебные карточки. Поступок…

Живопись её светла и духовна

Евгений Расторгуев

Война окончилась, и в 1946 году Тамара Гусева поступает во Всесоюзный институт кинематографии на художественный факультет, где было много интересных педагогов и художников: Фёдор Богородский, Юрий Пименов, Григорий Шегаль. Последний дал ей такую оригинальную и яркую характеристику: «Тамаре Гусевой, навек отравленной любовью к живописи».

Да, она стала профессиональным живописцем. В 1953 году Тамару Гусеву принимают в Союз художников, в 1983-м присваивают звание «Заслуженный художник России». Её произведения находятся в многочисленных музеях и частных коллекциях нашей страны и за рубежом, в том числе в Государственной Третьяковской галерее и музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, она участник самых престижных российских и международных выставок.

«Во ВГИКе не было узости профессии, — вспоминала Тамара Петровна, — поэтому, вероятно, интересы мои тоже колебались — то живопись, графика, то керамика и театр».

Гусева стала известным театральным художником. Её живописное видение сцены первым оценил Юрий Пименов и пригласил в театр Советской Армии. Потом художница работала во многих театрах Москвы, Горького и провинции, оформляла спектакли, писала декорации к «Вешним водам» Тургенева и «Дженни Герхардт» Драйзера, «Старой Москве» Пановой и «Разгрому» Фадеева, к «Дикарке» Островского и «Человеку с ружьём» Погодина.

Одним из самых интересных по оформлению был спектакль по пьесе Зорина «Царская охота» — на зрителя буквально двигался корабль с поднятыми парусами, который символизировал Россию. А вот в постановке «Любовь в Старокороткине» Виля Липатова чувствуется влияние Городца с его деревянными домиками, украшенными резными львами и фараонками.

Вместе с мужем Тамара Гусева побывала на Севере, в Беломорье, на Урале и в Средней Азии — Бухаре и Самарканде. Чехословакия, Албания, Германия, Голландия, Италия, Франция, США… Мир, увиденный умными, чуткими глазами, оживает в каждой панде (картине, написанной масляной пастелью) художницы. Здесь и Нижний с его кремлёвской стеной, и знойная Бухара, и древний Самарканд с могилой Тамерлана, и сказочный Гурзуф…

А рядом многочисленные панды, на которых до боли родные улочки и переулки, наш Городец — в солнечный день и после дождя, увенчанный разноцветной радугой и в лучах заката, красный, пряничный город со средневековым съездом и куполами храмов.

Нет, так его не рисовал никто. Чувствуется какая-то особая радость бытия, божественная красота подлунного мира, которая вдруг открылась художнице за талант, любовь и жизнелюбие.

Кто-то из искусствоведов назвал Гусеву перламутровой. И действительно: в её переливах цвета-света, в умении играть ими, найти свой, неповторимый колорит чувствуется и мастерство, и вдохновение творца.

Расторгуев Евгений Анатольевич. Автопортрет-Арлекин
Расторгуев Е.А.
Автопортрет-Арлекин

Искусство говорит с душами людей, поэтому нужен доброжелательный отклик

Тамара Гусева

Они приезжали в Городец каждое лето. Два больших художника — заслуженный деятель искусств Российской Федерации Евгений Расторгуев и заслуженный художник России Тамара Гусева. Жили тихо и просто. По коридорам власти не ходили, внимания к себе, заслуженным, не требовали.

Махонький домишко на улице Козлова всегда был рад гостям, которых было не так уж много. Художники Дмитрий Воробьёв и Сергей Соколов, Ирина Сергеевна Инсарская, сокурсница по училищу Нина Кокурина, сосед Николай с улицы Петрова, брат Евгения Анатольевича, наезжавший из Правдинска — вот, пожалуй, и весь круг общения.

Возможно, были и другие, но всё же сознаемся себе: особого интереса к именитым москвичам городецкая интеллигенция не проявляла. Да, состоялась встреча с художниками в центральной библиотеке с рассказом о творчестве и показом видеофильма, была публикация о Евгении Расторгуеве в нашей газете — и это за много лет. А ведь рядом с нами были удивительные люди.

— Открытые, искренние, радушные, — говорит о своих друзьях Дмитрий Петрович Воробьёв. — Придёшь — всегда усадят за стол. Пища самая простая: картошка, огурцы, яблоки… За чаем разговор длился порой до самой ночи. Да, открытость и смелость суждений Евгения Анатольевича, который поругивал наше время, не всем нравились. Но разве не за что ругать?

То же самое и в оценках творчества. Бывало, принесу свою работу. Сначала «гладит по голове»: «Да, да, здорово!». А потом: «Но знаешь, вот тут ты…». И дальше хоть уши затыкай. Краснеешь, бледнеешь, хочется бежать далеко-далеко… Но приходишь домой, пытаешься сообразить, что же всё-таки Расторгуев сказал. Начинаешь исправлять и видишь, что работа приобретает вид, что она становится лучше.

Тамара Петровна была, конечно, более мягким человеком. Но уж если говорила «нет», уговаривать бесполезно.

Они были разными художниками и Городец видели по-разному. Для Гусевой это был красивый волжский городок, солнечный, радостный. А для Расторгуева — город детства, наполовину выдуманный, фантазийный, населённый добрыми чудаками. Образ его шёл от народного искусства, от донца и прялки, и этот город художник дарил зрителям и, конечно, своей Тамаре.

До того, как купили домик, они, приезжая в Городец, останавливались в «Доме колхозника». Из окон второго этажа рисовали улицу, проходящих людей, слушали музыку городецкого говора.

Дмитрий Петрович Воробьёв рассказал о знакомстве москвичей с Егором Бахаревым, представителем знаменитой пряничной династии, резчиком великолепных досок. Человек это был своеобразный, ходил в старообрядческой рубахе с поясом, на голове — кепка. Мальчишки его почему-то очень боялись.

Обитал Егор где-то на чердаке, и его жилище напоминало каморку старьёвщика — в ней был целый склад вещей. В углу умывальник, под ним ведро, всюду свисает паутина.

Как-то, пригласив Тамару Петровну и видя, какое впечатление произвела его обитель, он успокоил гостью: «Тамара, ты не бойся, здесь микробов нет — они все подохли…».

Бахарев подарил театральной художнице старинные манжеты, которые надевались вместо белой рубашки под пиджак. Вообще Егор Бахарев очень хорошо вписывался в образ Городца, созданный Расторгуевым и Гусевой. Это город прошлого, его нельзя увидеть (те, кто пытался это сделать, не находили его в реальном Городце), нельзя потрогать, но он существует, потому что эти художники его открыли. Он в их душах, в их философии, в их любви…

Земля — это перевёрнутое небо

Евгений Расторгуев

«Дорогой мой Ворчун! На столе в банке стеклянной ветка груши, это тебе кусочек веточки (рисунок). Сегодня 2 часа сидела на улице, перед домом. Встаю здесь в 9 утра, хотела тебе нарисовать цветы, да два дня ложилась в 1:30…».

(Из предпоследнего письма Гусевой Т.П.
Май 2002 года)

Они были очень счастливой супружеской парой, прожившей вместе многие десятилетия. Один дополнял другого и в жизни, и в творчестве. Как-то в разговоре Тамару Петровну поразила мысль о том, что души невенчанных в церкви супругов, даже повстречавшись на небесах, могут не узнать друг друга.

— Ёжик, — вполне серьёзно сказала она мужу, — «не узнать»… Я не хотела бы этого… Когда-то — я верю, Женя, — ты обязательно встретишь свою Беатриче, иначе творимая легенда будет неполной.

Говорят, любящее сердце чувствует приближающуюся беду. Есть что-то мистическое в том, что незадолго до трагедии у Расторгуева появилась работа, и даже не одна, где были изображены сгоревшие деревья.

После смерти супруги Евгений Анатольевич делает всё, чтобы сохранить память о дорогом человеке и ярком художнике: организуются выставки, выпускаются альбомы и книги. Прекрасно владеющий даром слова, он пишет строки, в которых нельзя не почувствовать глубокую боль утраты.

«…Твой дар, твой глаз,
дарованный от Бога, помогал тебе
колористически видеть пустую стену,
или гряду подзаборных мусорных сорняков,
превращая их в красоту.
Ты умела из них создавать
гармонию красок-звуков и насыщать их
солнечным светом.
Лучик!
Что ж ты не помог, чтоб она,
зацепившись за тебя, выдержала
эти ступени?
Ветер,
что ты не отнёс жар пламени
на секунду в другую сторону,
чтобы пройти эту
тропинку смерти?
Воздух!
Что ж ты не поддержал немощного
человека,
не дал опереться на себя?
Что ж Вы все не пожалели
её?..»

Трудно сказать, приедет ли когда-нибудь Евгений Расторгуев в Городец. Сейчас это слишком больно. Но город помнит тех, кто впустил его в своё сердце, кто рассказал о нём всему миру. Что бы мы по недомыслию ни сотворили со своим Городцом, Городец Гусевой и Расторгуева останется в веках, и этот город умеет ждать.


* * *

Бычков Ю.А. Евгений Анатольевич Расторгуев. — СПб. Художник России, 1992.
Евгений Расторгуев. Тамара Гусева. — М., 2003г.
Тамара Гусева. Каталог выставки. — Советский художник, М., 1972.
Тамара Гусева. Каталог выставки. — Советский художник, М., 1981.
Расторгуев Е., Красилин М. Тамара Гусева: Памяти художника. — М., 2003.