Шаров Филипп Николаевич

Оптимистов любят все. За то, что живучи, за то, что умеют сохранять бодрость духа даже в безвыходных ситуациях. И улыбаться умеют так, что сразу теплеет на душе.

Филипп Николаевич Шаров, старожил Городца, уже разменявший девятый десяток, находит повод улыбнуться даже тогда, когда рассказывает о войне. И про нынешнее одинокое своё житье-бытье (жена умерла девять лет назад, а детей нет) тоже говорит без трагизма. Всё-таки закалённые они люди, наши старики, — хныкаться и жаловаться на судьбу не умеют. Видно, считают, что жизнь, какой бы она ни была, — великий подарок человеку, особенно такая богатая событиями, какая досталась им…

— Сам я городецкий, — рассказывает Филипп Николаевич. — Учился в школе Максима Горького, и неплохо, но окончить её сразу не удалось: мать умерла, а с мачехой не ужился. Задевало её, что я лишний рот, что после седьмого класса не пошёл, как другие пацаны, на судоверфь или мехзавод, а по настоянию классного руководителя Елизаветы Васильевны Рязановой решил учиться дальше. Не ужился — подался в Нижний. Поступил в строительный техникум. Но тут началась война. На хлебную карточку в 400 граммов и стипендию в 52 рубля не проживёшь — пошёл на автозавод, где рабочая карточка составляла 800 граммов. Работали по 12 часов, без выходных и праздников — что дети, что взрослые. С завода почти не выходили: после смены валились прямо у станка. С июня 1941-го начались бомбёжки. А вскоре получил повестку в военкомат…

Сначала Филиппа вместе с такими же 17-летними мальчишками отправили в гороховецкие лагеря, в 442-й истребительно-противотанковый полк. Недели две они таскали 76-миллиметровые пушки (так знакомились с орудием), а потом пришёл приказ: «На фронт!».

— Ехали без малейшего представления, куда двигаемся — понимали, что куда-то на юг. Оказалось, под Сталинград. Разгрузили пушки, а дальше своим ходом на передовую. Через два дня, 16 декабря 1942 года, у меня был первый бой. Против нас было не столько немцев, сколько итальянцев. Отбили мы у них город Богучар (вроде нашего Городца). Помню, как тушили городские склады с продовольствием и ромом. С провизией у нас тогда было туго…

Противотанковую артиллерию, где воевал Шаров, перебрасывали с одного участка на другой. Американские «Виллисы», машины большой проходимости, таскали пушки с огромной скоростью. Однако под Миллеровом его «Виллис» и пушку разбило при миномётном обстреле, а самого Филиппа ранило в ногу. И надо сказать, ещё легко отделался: от расчёта осталось всего два человека — все погибли…

— Видно, в сорочке я родился — обошла меня смерть стороной, — с улыбкой продолжает свой рассказ Филипп Николаевич. — Однако куда деваться с раненой ногой, когда фронт на тысячи километров? А тут ещё морозы лютые, а мы в ботинках да обмотках. Ну, само собой, к ранению добавилось обморожение. В нашу санчасть (она размещалась в полуразвалившейся избушке) прибыл какой-то высокий медицинский чин. Глянул он на мою ногу и строго посмотрел на врача: «А этот почему до сих пор здесь? Срочно в глубокий тыл!». Сказать легко, а как в этот глубокий тыл попасть… И опять помог случай. Сижу после очередной перевязки на крылечке медпункта, вижу: какую-то грузовую машину в наши края занесло. Шофёра нет. «Дай, — думаю, — залезу: ведь куда-то она поедет!». Я забрался, за мной полезли другие раненые. Сидим где-то с час. Пришёл шофёр и, ни слова не говоря, за баранку. Поехали. Приехали куда-то в поле. Шофёр говорит: «Все, вылезайте. Вон землянка — ждите». Сидим, ждём часа два. Вдруг слышим — гудит самолёт. Американский «Дуглас» покружил над нами и приземлился совсем рядом… Летели мы долго — часа два, почти все время под обстрелом, прежде чем добрались до места — им оказался город Балашов. Это был долгожданный глубокий тыл. На аэродроме нас тепло встретили: дали по стакану горячего чая и по бутерброду.

Тогда ему казалось, что все страдания позади, что уже теперь-то врачи совершат чудо и быстро поставят его на ноги, и можно будет отбросить надоевшие костыли. Однако комиссия, осмотревшая Филиппа, приняла стандартное решение: «Ампутация». Но тут одна молодая докторша, пожалев восемнадцатилетнего парнишку, попросила: «Дайте, я его полечу! Отрезать ногу всегда успеем».

Для бойца эта докторша стала земным ангелом, больная нога, хотя и медленно, заживала. Жаль, имени своей сердобольной спасительницы Филипп Николаевич не помнит, хотя до сих пор живут в памяти фронтовика её милое лицо, добрые, умелые руки.

А потом были сержантская школа и снова фронт, тяжелейшие бои на Украине. Не забыть, как освобождали Харьков. Перед штурмом марш-броском прошли 75 километров практически без отдыха и 23 августа 1943 года, голодные, измученные, всё-таки освободили горящий в огне город. После этого, получив приказ «Отдыхать!», спали, как убитые, кто где.

— Война — смерть, кровь, горе… Но всё равно очень хотелось жить — ведь мы были молоды, — говорит Филипп Николаевич. — Одно из самых ярких фронтовых впечатлений — Миргород. Тот самый, что описал Гоголь, а Гоголя я любил с детства. А тут побывал в Сорочинцах и в Диканьке — местах, которые представлял лишь по книгам. Елей на сердце, чудо да и только!

Филипп Николаевич прошёл всю Западную Украину, но за границу не попал. В 1944-м его направили сначала в Ленинградское, а затем в Московское пограничное училище. Пока учился, три раза участвовал в парадах на Красной площади.

— Любой парад — это всегда событие, к нему долго готовились, — вспоминает Филипп Николаевич. — Гоняли нас не меньше месяца, отрабатывали каждое движение не только руки или ноги — даже пальца.

Демобилизовался Филипп Николаевич Шаров только в 1950-м. Вернулся в Городец, окончил вечернюю школу, затем строительный институт, женился. Долгие годы работал в ЦКБ «Монолит». Но это уже совсем другая история и совсем другая жизнь.

А о войне напоминают боевые награды да ещё фотография 1943 года по выходе из госпиталя. Ему восемнадцать. Из красноармейца он стал солдатом, вместо петлиц получил погоны, но на снимке их ещё нет.

Его вновь ждёт дорожка фронтовая, и пока ещё никто не скажет, куда она приведёт…

Городецкий вестник, 2006 год