Натёртышев Фёдор Васильевич

Фёдор Васильевич Натёртышев вот уже два десятка лет на пенсии. Живёт он в самом центре Городца, на Пролетарской площади. Почти пятнадцать лет прослужил он в милиции: был и дознавателем, и участковым инспектором, и дежурным по РОВД, и начальником медвытрезвителя. В дальнейшем довелось Фёдору Васильевичу поработать на лесоторговой базе, на судоверфи, на ЗМЗ. Но связи с РУВД он не теряет до сих пор. «Наш ветеран», — считают в городецкой милиции.

Фёдор Васильевич один из тех, кто в далёкие сороковые своим ратным трудом приближал заветный День Победы.

Конец мирной жизни

Тёплым вечером 21 июня 1941 года шестнадцатилетний Федя Натёртышев возвращался в свою родную деревню Пустошь Мошковского сельсовета из Горького, где по направлению родного колхоза работал на стройках авиазавода. Сойдя в Правдинске с поезда, он хорошо знакомой дорогой заспешил к Волге, к лодочной переправе. И уже в лодке среди тихих волжских просторов почувствовал неудержимую радость: воскресенье обещало много замечательного. В колхозе собирались отмечать окончание весенних работ.

На гулянье пошли всей семьёй — отец и мама Феди, два его брата и две маленькие сестры. На зелёной лужайке толпились нарядные односельчане, из репродуктора звучала музыка, тут же наяривала гармошка, словом, веселье шло полным ходом.

— Здорово, горьковчанин! — подошли к Феде друзья-приятели. Вместе бегали они в соседнюю Архипиху, в начальную школу, а потом, ещё совсем мальчишками, помогали отцам в кузницах. Пустошь много лет славилась кузнечным делом, ковали здесь гвозди для волжских судов…

Праздник оборвался неожиданно.

— …вероломное нападение,.. — мощный голос Левитана, зазвучавший из тарелки репродуктора, разом подвёл черту под мирной жизнью.

Мужчины расходились молча, многие женщины плакали. Вечером в деревню принесли первые повестки — на фронт. А Федя вернулся в Горький, ещё год работал он на авиазаводе.

И однажды, таким же тёплым июльским вечером 1942 года, когда Федя приехал на выходной в деревню, его ждала повестка. Двумя месяцами раньше на фронт ушёл отец, Василий Сергеевич. А теперь и Федор отправился из тесного, в две комнаты, родного дома в военную неизвестность.

Был «кукушкой» — стал танкистом

Фёдор поудобнее пристроил снайперскую винтовку между ветвей. И как учили, постарался замаскироваться. Где-то внизу, в пушистом сугробе затаился его напарник. Снайперы работали парами.

Здесь в девственных костромских лесах фашистов, конечно же, не было. А были трескучие морозы, полутёмные землянки, изнуряющие марш-броски, учебные стрельбы. Где-то далеко на Волге, под Сталинградом, решалась судьба войны, а здесь, в глубоком тылу, семнадцатилетние мальчишки осваивали военные премудрости — учились на снайперов. На фронте их прозвали «кукушками».

Целый год провёл Федор в учебном лагере, в трёх десятках километров от Нерехты. И вот летом — очередной поворот в судьбе. Группу молодых воинов отправили в Москву, на офицерские курсы. Однако лейтенантом Федор так и не стал. То ли образования не хватало, то ли была какая-то другая причина, а завернули его из белокаменной, но не на фронт, а снова в учебную часть. На этот раз в танковую.

Впрочем, новая военная специальность была схожа с прежней — снайперской. Учился Федор на наводчика самоходной артиллерийской установки. Так что снова пришлось ему смотреть на мир через оптический прицел, только из ствола вылетали уже не пчёлки-пули, а тяжеловесы-снаряды, способные сокрушить мощную танковую броню.

Только к концу 1944 года, получив в Горьком новенькую самоходку СУ-76, наводчик и командир машины старший сержант Фёдор Натёртышев отправился в действующую армию, под Будапешт.

К тому времени в Венгрии на озере Балатон была окружена крупная группировка гитлеровских войск. Конец войны был не за горами, но бои шли ожесточённые.

На озере Балатон

Фёдор сидел на броне самоходки в старинном парке возле костёла. Здесь, в маленьком городке, неподалёку от Будапешта находился пункт сосредоточения бронетанковой техники. Линия фронта проходила в 20 километрах от него. Ждали вызова. Время от времени несколько танков и самоходок, грохоча моторами и лязгая гусеницами, исчезали вдали. Возвращались не все.

И вот приказ. Первый бой Федора. С пасмурного зимнего неба сыпался мокрый снег пополам с дождём. Он тут же таял — это тебе не русская зима! Самоходка выдвинулась вслед за тяжёлыми танками на топкий берег озера, издалека поддерживая их действия огнём. Во время боя место самоходок в задних рядах — броня-то у неё только спереди, а сзади обычный брезент.

В оптический прицел Федор попытался определить цель. Выстрел, ещё один, ещё… С почти километрового расстояния трудно было определить: попал или не попал.

Командир соседней машины, младший лейтенант, с которым Федор вместе ехал в Венгрию, зачем-то выглянул из-за брони. И тут же снаряд, на его беду выпущенный из немецкого Т-3, снёс парню голову…

Однако воевал старший сержант Натёртышев недолго, около месяца. Во время очередного боя вражеский снаряд угодил в гусеницу его машины, самоходчики едва успели выскочить и залечь поодаль, как самоходка запылала жарким коптящим пламенем. К счастью, весь экипаж уцелел.

Остаток войны Фёдор, ставший «безлошадным», служил ординарцем у начальника пункта сосредоточения.

В Венгрии весна наступает рано. В марте на городском рынке уже продавали черешню. Однако не слишком дружелюбные венгры, чья страна воевала на стороне Германии, не спешили угощать освободителей, а денег у солдат не было. И в одиночку по улицам ходить было небезопасно.

Ждали победы.

— Эх, если бы война кончилась, я бы вон с той крыши прыгнул! — сказал как-то Натёртышев бойцу, с которым они в тот раз были в патруле. Это была ночь с 8 на 9 мая 1945 года.

Городецкий вестник, 2005 год