Тола-Талюк Юрий Константинович
(1937–2006)

Недавно я написал биографию для правозащитного сайта. Её символы не понятны тем, кто не сталкивался с политической изнанкой советского общества. Для таких людей и всё остальное будет непонятно, поэтому я оставлю текст без изменения для тех, кто осязает и странные судьбы и логику тех, кто через эти судьбы прошёл.

Биография — это особое свидетельство, когда личная история человека становится публичным достоянием. В этом отношении советская канцелярия достигла высокого совершенства в постижении ценности личности с точки зрения интересов работы, идеологической платформы и даже государственной безопасности. Я всегда испытывал затруднение в написании собственной биографии для потребления её теми советскими учреждениями, от которых завесила судьба гражданина. Главное затруднение возникало, когда приходилось отвечать на вопрос: «Образование». Что тут скажешь? — Я не окончил ни одного специального советского образовательного учреждения, но с четырнадцати лет и до настоящего времени моё постижение знаний было настойчивым и непрерывным. Меня интересовал мир и его загадки. Меня интересовало общество и источники его благополучия. Тогда, когда в стране были запрещены теория относительности, кибернетика и генетика, я читал Эддингтона, Винера и Моргана. Когда преследовались восточные учения, я изучал индийскую философию и практическую йогу. Я жил в атмосфере собственного мира, не зависящего от советской идеологии, её лжи и дешёвых кумиров. Из созданного мира мне приходилось выходить на работу, чтобы обеспечить физическое существование.

Я родился в 1937 году, в семье Воронежских интеллигентов. Мама — актриса Воронежского драматического театра, отец, окончивший политехнический и землеустроительный институты, и, наверно необходимый для того времени идеологический — Университет марксизма-ленинизма. Но история его семьи была наполнена драматическими событиями, связанными с борьбой за независимость Польши. Его отец и братья были зарублены казаками во время восстания в Лодзи, а мать, две сестры и он сам высланы в Сибирь. Видимо, со стороны отцовской линии что-то перешло и в мою кровь. В 1957 это чувство привело меня в камеры Горьковской «Воробьёвской» внутренней тюрьмы при КГБ. Меня, Бориса Спорова и Людмилу Пожарицкую обвинили по статье 58 ч.10, 11 (антисоветская агитация и пропаганда). Я писал «клёветнические» стихи, статьи, протестующие против введения советских войск в Венгрию, и сделал экскурс в область взаимоотношений слоёв советского общества под названием «Почему неизбежна новая революция?» Последнее особенно не понравилось «товарищам» с Воробьёвки, особенно потому, что это перекликалось с идеями, изложенными в книге югославского диссидента Джиласа «Новый Класс». По Сталинским меркам я получил «совсем ничего» — 3 года, Но за ними последовал призыв в армию и психиатрическая экспертиза, которая и делала инакомыслящих в провинции изгоями общества. После шоковой терапии я вышел из областного психдиспансера с «белым билетом», который освобождал от службы в армии, а заодно и от многих прав, положенных мне как гражданину. Путь к образованию и на многие объекты трудоустройства был закрыт. Но работать мне довелось в самых разнообразных сферах и областях. Я работал лепщиком, сварщиком, корреспондентом, директором Дома культуры, инженером на Заволжском моторном заводе, мастером сборки, бригадиром слесарей, токарем, фрезеровщиком, слесарем.

Психиатрическую реабилитацию получил только в 1988 году. Но это, практически, ничего не меняло. Большая часть жизни была позади. Но, с другой стороны, власть не могла запретить для меня собственно жизнь, потому что её наполняла внутренняя свобода, настоящая любовь, прекрасные дети и внуки.

С началом Перестройки меня избрали председателем СТК (совета трудового коллектива) цеха. Но я ушёл с завода. Мне показалось, что в этой стране возможна экономическая свобода через организацию собственного бизнеса. Я создал «Малое предприятие», затем ОАО «Современные агротехнологии», куда вошли семь колхозов, льнозавод и Городецкий Промстройбанк. Но вскоре пришло понимание, что предпринимательские игры не имеют ничего общего с рынком, экономическими законами и с законами вообще. Они требовали компромиссов, связей и беспринципности, на которую я не согласился бы ни за какие блага. Я вышел из бизнеса как Иов, — таким же нагим, как пришёл в него.

В процессе осознания новых российских реалий, я стал одним из создателей районного политического клуба «Гражданин». Диссиденты стали входить в моду. С нами не прочь были дружить бывшие секретари райкомов и комсомольские вожаки. Иногда искушение казалось достойным выбором. Я стал председателем Нижегородского филиала «Народного альянса» возглавляемого тогда Глазьевым и Чилингаровым, и был даже введён в политсовет. Но политические соблазны оказались ничуть не более достойными, чем экономические. Это была не политика, а игра в политику, в которой существо системы не менялось, а менялось только место под солнцем для её участников, — ни партийного строительства, ни широкой пропаганды.

Инфаркт почти совпал с выходом на пенсию. Болезни, которые тянулись за мной после одиночных камер и многочисленных штрафных изоляторов через плевриты, туберкулёз и больные почки, аукнулись сердечным кризом и длительной полосой разнообразных капризов тела. Написанная трилогия — роман «Демоны поиска» остался в столе, и не было возможности сделать что-то для его продвижения в сторону читателя.

Вот и всё. Заканчивая, могу лишь добавить слова, из последнего абзаца биографического эссе «Опыт присутствия»:

Но это лишь мой опыт. Свой осознавайте сами. Для этого не обязательно прожить такую странную жизнь в нашей удивительной России. В ней я ничего не имел, так как практически всю жизнь был то заключённым, то рабочим стоящим на… (в отличии от заявления официальной идеологии, что рабочий — гегемон общества) стоял я на низкой социальной ступени, был существом подневольным, как и весь наш народ. Иногда странные прихоти судьбы бросали меня по малодушию на разные должности, но я находил в себе достаточно здравого смысла и внутренней свободы, для возвращения назад, туда, где был весь мой народ — в нищету и сознание необременённой совести. Я легко сходился с людьми, но жил отдельной жизнью, поэтому вполне могу назвать себя «простым русским мужиком», для которого главным в жизни было — осмысленное отношение к ней. Это, в свою очередь уберегло меня от огненной пасти, в которую брошена российская политическая и денежная элита с их VIP-детьми, бабушками и дедушками, с их Татушками и Филипками, кумирами Содома и Гоморры, с неотъемлемым запахом серы и печатью Каина.